Глава 4: Побег

Вот она снова свернулась калачиком на своей кровати. Всё ещё одетая. И даже в обуви. Тёмный квадрат одеяла, висящий перед окном, вроде бы шевельнулся у края. А может, просто слишком темно в комнате, и её глаза играют с ней злую шутку. Она смотрит на него, пока глаза не начинают жечь. Она не помнит, проверила ли, заклеена ли картонка снаружи, когда вернулась домой. Если бы кто-то её сорвал, она бы заметила, правда? Звуки с улицы стали бы громче. В комнате бы сквозило. В другом конце квартиры закрывается дверь в ванную. Слышно, как набирается и спускается вода в раковине. Через стену Гермиона ловит бормотание гимна. Бетел всегда поёт в ванной. На улице смеётся сосед или прохожий, и Гермиона всем телом вжимается в матрас. Она касается экрана телефона, размышляя, чем бы себя отвлечь, но свет экрана бьёт ей в лицо, и тёмный квадрат окна уже не разглядеть. Дверь в спальню Бетел открывается, и пение стихает. Если очень постараться, можно услышать скрип матраса Бетел. Она выползает из кровати. Кошелёк, телефон и ключи уже убраны в карманы, освобождая руки, пока она крадётся в коридор. Из-под двери Бетел не пробивается свет. Благодаря новенькой ручке входной двери щелчок замка достаточно тих, чтобы не привлечь внимания. Это захватывающе — вот так сбегать. Гермионе стоило бы больше шалить в свои подростковые годы. Она идёт медленно и тихо, пока не оказывается на тротуаре, после чего разворачивается в сторону бара и начинает путь. Приятно, что рюкзак не подталкивает её в поясницу с каждым шагом, а лямки не сползают с плеч каждые пять секунд, но без него она — как черепаха без панциря. Что ещё хуже, баллончик с перцовкой не поместился в карман и ей пришлось оставить его дома. Ничего. Это же студенческий городок. Здесь почти ничего не происходит, вот люди и развлекаются сплетнями о мнимых подглядывателях. Она приходит в бар, и конечно же, её взгляд сразу устремляется в дальнюю часть зала, рассматривая каждую макушку, торчащую из-за столиков, пока она не находит ту, с гладкими чёрными волосами. Хоть она пришла и не ради него. Пора бы уже заняться тем, ради чего была эта затея: провести время в баре с бокалом и самой собой. Не желая занимать целый столик, Гермиона устраивается у стойки. Она ждёт, пока бармен вернётся, все время украдкой поглядывая туда, где сидит парень. Он читает. Кто читает в баре? Гермиона, наверное, читала бы, если бы имела привычку сюда ходить. Просто он… почему он должен быть таким привлекательным?! С его выразительным лицом и тёмной одеждой, облегающей фигуру, она не может перестать думать о том, каково было бы почувствовать его, прижавшегося к ней всем телом. Он высокого роста, с длинными руками. Он бы поглотил её. Может, даже заключил бы в объятия. Чёрт, даже в форме слесаря он выглядел более чем сносно. Это смешно, но весь день она представляла, что бы он мог с ней сделать, если бы она пригласила его к себе в квартиру вместо того, чтобы отпустить к его фургону, будто они даже не знакомы. Она воображала его инструменты, его гаечные ключи и руки в смазке. Его дрель с основанием, вибрирующим в его руке, когда он нажимал на курок. Гермиона опускает лоб на стойку и стонет. Почему она делает из этого такую проблему? Любая другая девушка её возраста уже попыталась бы познакомиться с ним. И в самом деле, чем она отличается? Она больше не религиозна. Её не волнует скромность или вся эта ерунда о сексе до брака. Какая разница, если она выставит себя дурочкой? Всё, что нужно, — никогда больше не приходить в этот бар, и когда она уедет из этого дурацкого городка, она сможет просто забыть, что эта маленькая встреча вообще случалась. — Есть для вас кое-что новенькое. Она так резко поднимает голову, что её шея хрустнула, а волосы попали в рот. Она сплёвывает их. Бармен облокачивается на стойку и криво улыбается. — Вам понравился тот шоколадный мартини, верно? Думаю, у меня есть кое-что ещё, способное вам понравиться. Вы же не против кофе? — О, нисколечко. Давайте, удивите меня. Напиток подают с кучкой шоколадной стружки посередине. Он кремово-коричневого цвета, как латте, и когда она подносит его к носу, чувствуется только аромат кофе и шоколада. К счастью, на вкус он гораздо крепче, чем на запах. Она благодарит бармена, а затем, бросив ещё один быстрый взгляд через зал, заказывает пару шотов. Если уж на то пошло, она сделает это пьяной. Она выпивает шоты один за другим, запивая своим кофейным коктейлем. Ей приходится проглотить больше половины, чтобы остудить жжение в горле. Затем она берёт свой бокал, похлопывает по карманам, чтобы убедиться, что ничего не забыла, и направляется через зал. Спина прямая. Взгляд устремлён вперёд, прямо на мужчину, она не отводит глаза даже когда он замечает её приближение. — Ты не узнал меня, — в этот раз так начинает она, плюхаясь напротив него, даже не спросив, можно ли сесть. С преувеличенной медлительностью он закрывает книгу — она обращает внимание на голую обложку, лишённую даже простого заголовка, — и говорит: — Имеешь в виду мой визит к тебе домой во время работы? — Именно это. Только не говори, что ты стеснительный, — она подпирает подбородок ладонью и изо всех сил старается изобразить самодовольную ухмылку. Это так должно происходить? Достаточно ли убедительно она притворяется? — Я не смешиваю свою рабочую жизнь с личной, — произносит он. Она краснеет от того, что он включил её в свою личную жизнь, хотя и говорит себе, что он просто констатирует факты. Её форма этого высказывания звучит более интимно, чем оно звучало на самом деле, наверное, её разум представляет собой сточную канаву. Она предпринимает очередную попытку. — Так тебя зовут Том. — Это так. Узнала из бейджа? — Что я могу сказать, я почти получила своё степень бакалавра. Схватываю на лету, — она делает ещё один глоток своего напитка, просто чтобы заполнить паузу, пока придумывает, что сказать дальше. — Хотя на самом деле я сначала услышала его от дружочка в рамках какой-то дурацкой сплетни. Твоё имя, имею в виду. Как говорится, даже сломанные часы два раза в сутки показывают правильное время. Он приподнимает бровь. — О, правда? И что же это за сплетня? Она пожимает плечами и вроде как смеётся. — Просто какой-то вздор о том, что ты «подглядывающий Том». Клянусь, я не верю и половине того, что говорят. Когда-нибудь я найду эти так называемые источники и вколочу в них немного здравомыслия. Том в ответ усмехается. — Знаешь, мои друзья в начальной школе и правда так меня звали. У каждого ребёнка в какой-то момент появляется обидное прозвище, верно? Тогда это ранило куда сильнее. Гермиона чуть не роняет бокал. — О. О, мне так жаль. Я просто… я просто пыталась как-то начать разговор, и я на самом деле не знаю о тебе так много… Его лицо оживает. Оно сменяет бесстрастное выражение на широкую улыбку, а в его глазах искрится искреннее веселье. — Всё в порядке, — говорит он. — Я немного подразнил тебя. Работая слесарем, довольно легко обрастаешь слухами. Она отпивает. Он, кажется, не расстроен, но, господи, у неё теперь болит вся грудная клетка. Том протягивает руку через стол и постукивает по широкому основанию её бокала. — Эй, — молвит он, кончик его среднего пальца скользит по каплям конденсата. — Не нервничай. — Я и не нервничаю, — отвечает она, хотя все её тело — один сплошной нерв. Это приключение с баром и загадочным мужчиной в углу должно было быть полной противоположностью чувству нервозности. Во время долгих учебных дней Гермиона усердно занимается и преуспевает во всём, что ей задают, мчась прямо к финишной черте. Но по вечерам она должна отпускать всё это и ненадолго становиться кем-то другим. Поэтому вместо того чтобы зацикливаться на извинениях, она пробует кое-что. Позволяет своим глазам остановиться на его, а затем медленно опускает их к его губам. Это кажется слишком очевидным, но так ведь делают в кино, правда? Затем, прежде чем момент станет слишком неловким, она кивает в сторону свободного места на диване и спрашивает: — Ты не против, если я пересяду туда? — Полагаю, место есть. Она подсаживается за столик и заставляет себя подвинуться достаточно близко, чтобы её бедро коснулось его. Том откидывается на спинку сиденья. — Ты пытаешься меня соблазнить? — Нет. Может быть, — она тянется за ещё одним глотком, но её бокал, к несчастью, пуст, что только всё усугубляет. — Я веду себя как полная дура? Его улыбка становится шире. — Да, и возможно, я нахожу это очаровательным. Гермиона цепляется в свой бокал, как за спасательный круг. Смотреть ему в глаза отсюда гораздо труднее, потому что это заставляет осознавать, как близко они находятся. Она снова чувствует его запах — оттенок дешевого мыла, кожи и чего-то слегка кислого, того, что она не может определить. — Не говори этого, если не считаешь так, — бормочет она. Это было ошибкой? Это была ошибка. Кажется, её тело дрожит. Её голова слабо дёргается, когда она поворачивается, чтобы поднять на него взгляд. Посмотреть на него. Он смотрит на неё сверху вниз, улыбаясь, будто она его выигрышный лотерейный билет на шоколадную фабрику или нечто в этом ключе. Он постукивает по краю её пустого бокала, который она всё ещё сжимает перед собой как некий щит, и спрашивает: — Тебе нужно ещё? Гермиона сглатывает и ставит бокал на стол. Её рука будто движется в замедленной съёмке. Она часто моргает, изо всех сил пытаясь взять себя в руки. Может, два шота были не лучшей идеей. — Ты так переживаешь, — говорит он. Слова звучат на выдохе так, что часть неё думает, что ей послышалось. — Ты, должно быть, всё же веришь в ту сплетню про подглядывания. — Ни в коем случае! — говорит она чересчур громко. — То есть, конечно нет. Это просто чушь, выскользнувшая изо рта моего глупого дружочка. Том отпивает из своего бокала, судя по всему, еще бурбона. — Кого именно из твоих друзей ты имеешь ввиду? Ту, тревожную, с хвостиком, или того парня со всеми деньгами мира? От этого она смеётся. — Я дружу только с одним из них, и это не парень. Но, не сомневайся, они оба идиоты, — она пытается снова посмотреть на него, но её взгляд теряется где-то между пряжкой его ремня и воротником. Он постукивает ногтями по бокалу, возвращая её к реальности. — И где же эта подруга сегодня? Она обычно сопровождает тебя в твоих похождениях в бар, не так ли? — Я… сбежала. Она не знает, что я здесь. Хотя она может в любой момент обнаружить моё отсутствие, так что если она ворвётся сюда, возможно, мне понадобится твоя защита. — Сочту за честь. У неё получается лучше, чем она думала. Это на самом деле не так уж сложно — хотя, возможно, отчасти благодаря алкоголю, который скрывает от неё, насколько неловко она на самом деле ведёт себя. Ну и что? Это всего лишь одна ночь. Она учится. Это практика на будущее, когда она уедет и начнёт знакомиться с парнями по-настоящему. Том слегка меняет положение ног, его бедро сильнее прижимается к её. — Значит, у меня ты на ограниченное количество времени, до тех пор пока не превратишься обратно в тыкву. Что же мне с тобой делать до этого момента? Её рот открывается, но слов нет. Он поднимает руку, чтобы провести пальцами по её щеке; кончики пальцев всё ещё влажные от конденсата. Он позволяет им скользнуть под её челюсть, мягко приподнимая её подбородок, будто она сделана из тонкого фарфора, уже треснувшего и готового разбиться окончательно. И всё же она ничего не говорит. Она, возможно, даже не дышит. Невозможно скрыться от его глаз, словно проникающих в её плоть, заполоняющих, как чернила воду. Он касается её. — Ты хотела что-то сказать? — спрашивает он почти насмехаясь. Это заставляет её расплываться и таять ещё больше. Где её тело? Гермиона не смогла бы указать на него, даже если бы попыталась. — Могу я спросить у тебя кое о чём? Это её голос, звучащий чуть ли не шёпотом. Её губы движутся. Её слова. Её вопрос. Его рука отрывается от её лица, и он отодвигается на своё место. Звуки пьяных и ведущих беседу людей, звон стекла о разрисованные граффити столы медленно возвращаются, заполняя тишину, которая давила на её мозг с того момента, как он прикоснулся к ней. — Ты можешь спросить меня о чём угодно, — говорит он. Гермиона часто моргает и прижимает ладони к щекам. Она снова приходит в себя, только чтобы осознать, что сама загнала себя в угол. Я не могу спросить его об этом. Выпивка дала ей разрешение говорить то, что она желает сказать, а не то, что целесообразно, логично или разумно. Том всё ещё смотрит. Неужели он не может просто отвернуться на минутку, дать ей немного пространства, чтобы вздохнуть?! — Я даже не знаю твоего имени, — напоминает он. Она прочищает горло. — Гермиона. Он кивает. — Гермиона, — повторяет он. — В чём заключается твой вопрос? Соври. Она должна соврать. Придумать другую линию вопросов, допустим, что-то слегка личное, но не откровенно навязчивое. Логичный вопрос. Обычный, подходящий для первого свидания вопрос. Ничего не приходит в голову. Её мозг сейчас не слишком хорошо работает, и её постоянно отвлекает его дурацкое лицо, его дурацкая длинная шея, и его нога всё также прижатая к её. — Я не могу, — отвечает она. — О, но теперь ты обязана. Я очень любопытный человек. Гермиона качает головой. Он в ответ тоже качает головой, и его улыбка становится шире. — Мне снова нужно до тебя дотронуться? Пространство за её глазами наполнено гелием и мыльными пузырями. Её мысли скользят и ускользают, слишком быстро, чтобы она смогла их поймать. — Я не могу, — шепчет она. Шелковистым и низким голосом он произносит слово: — Спрашивай. Она наконец отводит взгляд, взамен сердито глядя на свой пустой бокал, будто в происходящем есть его вина. — Послушай, это… это очень нескромно с моей стороны. — Не скромнее, чем сесть за мой стол и потребовать поделиться детской травмой из-за определенного прозвища? Она смущённо поднимает глаза. — Эм, извини. Но да. Гораздо менее скромно. Том складывает руки на коленях. — Ты собираешься предложить мне секс? Всё, что она может сделать, — это удерживать себя от прыжка из столика и побега из бара. Ей не пришлось бы возвращаться. Если она проведёт остаток учебного года так же затворничествуя, как и всегда, то, вероятно, она больше никогда не увидит этого парня. — Ещё хуже, — хрипит она. Он жестом предлагает продолжить. — Что ж, тогда, не томи. Ты определённо разожгла моё любопытство, — он делает ещё один глоток своего напитка, внимательно наблюдая за ней. — Можешь отвернуться, пока я спрашиваю? Это вызывает у него усмешку. — Нет. Я хочу вкусить всё твоё смущение до последней капли. Она обнимает себя за талию. — Это грубо. — Грубо — это ходить вокруг да около, Золушка. Время драгоценно. Гермиона отдала бы всё содержимое своего кошелька, чтобы Бетел ворвалась через эту скрипучую дверь и утащила её обратно домой. Она делает долгий выдох, затем бормочет: — У меня есть одна… фантазия. — Полагаю, которую тебе хотелось бы, чтобы я исполнил, — Том проводит по губам пальцем, задумываясь. — Возможно, я могу тебе помочь. Что за фантазия? Он всё ещё продолжает смотреть прямо на неё, поэтому Гермиона прикрывает глаза рукой. — Это, эм… — её голос звучит как из далека, как будто он не принадлежит ей. — Это называется консенсуальный нон-консенс. Эм, это когда всё происходит без явного согласия, но при этом по обоюдному желанию. Как изнасилование, но не являющееся преступлением. Она смотрит на него сквозь пальцы. Он не выглядит ни разозлённым, ни озадаченным, да и вообще каким-либо, кроме как забавлённым, что отчего-то хуже всего, чего она ожидала. — Ты об этом слышал? — спрашивает она. — Да, я знаком с этим, — он берёт её за запястье и осторожно оттягивает её руку от лица, опуская её ей на колени. — Я имею в виду, что я никого не насиловал, но я знаком с этим фетишем. Сердце у неё в горле забилось, что ли? Такое чувство, будто она проглотила отбойный молоток. — Насколько… знаком? — Более чем, — произносит он. — Настолько знаком, что у меня дома целый ящик нейлоновых верёвок. Гермиона впивается пальцами в край стола и плотно сжимает губы. — Настолько знаком, — продолжает он, подмигивая, — что я как-то даже переборщил, сломав ребро. От этого подмигивания внутри неё что-то чуть успокаивается. — Своё или чужое? — спрашивает она. Том смеётся и тянется к своему бокалу. Он наклоняет его в её сторону — тост в её честь — и допивает остатки бурбона. Кадык скользит по горлу, и Гермиона изо всех сил старается сдерживать слюнки. — Обычно такого рода… увлечения практикуют с теми, кого хорошо знаешь и кому доверяешь, — говорит он. — Ты меня не знаешь, да и доверять мне не можешь в принципе. — Я доверяю, — слова вырываются сами, и впервые ей всё равно, насколько отчаянно она звучит. Самое страшное позади — он не поднялся и не ушёл, крича, что она сумасшедшая, а значит, у неё и вправду есть шанс осуществить то, о чём она так долго грезила. Он смотрит на неё, всё так же улыбаясь. Она слегка теряет свой пыл. — Ну, хорошо, — бормочет она. — Но я тебе немного доверяю. Особенно учитывая, что у тебя уже был такой опыт. А если я попробую это с кем-то из тех, с кем я близко знакома, я не смогу воспринимать это всерьёз. С другой стороны, ты действительно можешь оказаться… Она обрывает себя на полуслове, осознав, как это прозвучало, но Том лишь кивает. — Я и вправду могу оказаться опасным. Понимаю. «Подглядывающий Том» и всё такое. Хотя, если честно, это ужасное оправдание, чтобы доверять незнакомцу. — Слушай, если хочешь, я подпишу документ, что всё было по обоюдному согласию… Он прерывает её очередным смешком. — Ты и вправду не понимаешь, во что ввязываешься. Документ. Вот так ты обычно делаешь предложения всем своим случайным знакомым в барах? Гермиона обмякает на сиденье. — Веришь или нет, но это со мной впервые. — Под «этим» ты подразумеваешь своё нестандартное предложение или секс вообще? Вопрос застаёт её настолько врасплох, что вместо чёткой лжи она ловит себя на том, что запинается. — П-первое. Его взгляд, точно отполированная сталь, обретает опасный, хищный блеск. — Правда? — спрашивает он. — Уверена? Опять этот тон, который моментально возвращает Гермиону в прошлое: к допросам родителей, когда они припирали её к стенке вопросами о том, где именно она занималась, и уверена ли она, что не была в доме у мальчика. Этот наклон головы, эта подозрительно приподнятая бровь, в которой читается фраза: «Я тебя раскусил». Вместо признания она просто произносит самым бойким голоском: — Ага. Уверена. Она никогда не умела врать — даже будучи трезвой. Том поправляет воротник и приглаживает волосы. Устремив взгляд на макушку, он медленно, словно горячий воск, спускает его вниз, пока не встречается с её глазами. — Скажи мне, что ты занималась сексом раньше, — говорит он. — Обычным, ванильным сексом. — Я занималась сексом раньше, — произносит она. Он перекидывает длинную руку через спинку дивана и наклоняется вперёд, смотря на неё свысока. — Ты же не станешь мне лгать? Дело не в том, что она в ловушке. Она могла бы выскользнуть с другой стороны, если бы захотела. Но в этом чувстве пригвождённости к месту есть своя прелесть. Внутри неё пробуждается потребность, и она не в силах сдержать сбивчивое дыхание. — Ты девственница? — он спрашивает таким низким тоном, что даже сидящие за столом напротив, не смогли бы его расслышать. И Гермиона замирает. Он не касается её, если не считать того соприкосновения бёдер, но он достаточно близко, чтобы её мозг начал плавиться. Вокруг люди смеются и кричат друг другу о своих будничных делах, слишком пьяные, чтобы слышать ответы собеседников. Когда она вошла, в воздухе витал запах пота и едкая слащавость пролитого алкоголя, но теперь она чувствует только мыло Тома. Простое хозяйственное мыло, возможно, даже такое же, как покупает она сама. Дешёвое. Но на нём оно пахнет иначе. Жар, исходящий от него, окутывает её с одного бока, и она вздрагивает. — Ты хочешь отдать свою девственность совершенно незнакомому человеку, —говорит он, чеканя каждое слово. Гермиона прочищает горло и умудряется вскрикнуть: — Девственность — это социальный конструкт. — Ммм. Конечно, — его челюсть подрагивает, и он наклоняется ещё ближе, пока нос не касается её виска, скользя по линии пульсирующей вены. — Что... что ты делаешь? — шепчет она. Его губы на расстоянии волоска от её кожи, он произносит: — Я думаю, настоящий вопрос заключается в том, что делаешь ты? Если бы я расстегнул твои неудачные джинсы и засунул руку в них, что бы я обнаружил? — Моё счастливое нижнее белье. От его смешка по её позвоночнику побежала дрожь. — Ты милая. А под ним? — его рука нависла над её бедром — близко, но не касаясь. И всё же кожа под ней горит и покалывает. — Интересно, насколько ты намокла для меня. Гермиона прикрывает рот ладонью. Если он продвинется хоть на шаг дальше, она рухнет. Кровь давно отлила от рук и ног, оставляя её на грани онемения. Так плохо ей не было со времён последнего гриппа, и всё же... Том мягко отстраняется, снова откидываясь на сиденье, но оставляет руку на месте. — Мне не стоит этого делать, — говорит он. — Это неразумно. И уж точно небезопасно. Но, думаю, ты этого очень хочешь, а я бы не хотел войти в историю как парень, который имел возможность помешать тебе устроить стрельбу в школе. — О, я бы никогда не... — Знаю, знаю. Тебя просто колотит от напряжения, — он поправляет на столе свой бокал, вращая его по кругу, и она гадает, не хочет ли он очередной порции так же сильно, как она. — Насколько глубоко ты хочешь зайти? Мне нужна конкретика. Она колеблется, и это не остаётся незамеченным. Уголок его губы вздёргивается в полуулыбке. — Мне нужно выбить это из тебя? На самом деле ей нужен холодный компресс и хороший отдых. — Думаю, я просто... хочу побороться и быть побеждённой. — Слишком размыто. Ты же просто ходячая коллекция тревожных звоночков, не так ли? Она пожимает плечами. — Предложение о расписке всё ещё в силе. — Нет, не в силе. Насколько ты уверена, что снова сможешь улизнуть от своей подруги? — Зависит от того, узнает ли она, что я ушла сегодня вечером. Может быть непросто, но всё же возможно. — Завтра? У неё сводит живот. — Не знаю. Он перебирает ногами, его бедро сильнее вжимается в её. — Как долго ты ожидаешь, что я буду ждать прежде, чем трахну тебя? Ты не можешь вечно болтаться передо мной. Гермиона исподтишка смотрит на него, надеясь, что он не заметит, но он замечает. Он проводит кончиками пальцев по её горячей щеке, и от прикосновения ногтей остаётся холодная рябь. — Кажется, мне никогда это не надоест, — бормочет он. — Жаль, что сегодня вечером мы не сможем поиграть. — Почему... почему нет? Он улыбается её нетерпению. — Сначала нам нужно обсудить твои абсолютные табу. И не говори, что у тебя их нет, — они есть у всех, — он выскальзывает из-за столика и встаёт. — Я угощаю. — Не думаю, что мне стоит… Он уже машет бармену. Оглянувшись через плечо, он говорит: — О, но тебе же нужно что-то, чтобы развязать язык, верно?