Глава 6: Вера

Он ковыряет в носу, пока она отворачивается. Делает это пальцем, больше напоминающим большой палец ноги. В чёрном оконном стекле, в отражении, она наблюдает за ним. Смотрит на него через себя. Через собственное лицо. Это её лицо? Она поворачивается. Детектив украдкой вытирает палец об то, что прямо перед ним, а это, как нарочно, документация по её делу. В другой руке он сжимает ручку, все пальцы сошлись у самого кончика. Он замирает над пустой строкой. За грузом старости, его выражение лица — один большой вопросительный знак. Запястья Гермионы ещё липкие от скотча, которым Том обмотал их. Щёки пылают. Лёгкие разодраны криком и бегом. Всё тело твердит, что надо бежать дальше, но вместо этого она сидит тут, в участке, и наблюдает за безразличным детективом, оскверняющим её дело тем, что он достал из носа. Дверь открывается, и она чуть не подпрыгивает до потолка. — Вот, — в комнату входит полицейский и подходит прямо за её спиной, так что ей приходится выгибать шею, чтобы не упустить его из виду. В руке у него маленький приборчик с торчащей трубочкой, как тупая антенна или, может, вейп, но ни то, ни другое здесь не к месту. Детектив откашливается. Когда она не смотрит на него, он всё равно начинает говорить. — Нам нужно быстренько вас проверить. Так, для отчёта. Гермиона встаёт и делает шаг назад, чтобы держать их обоих в поле зрения. — Проверить на что? — Просто алкотестер. Не о чем волноваться. Это не отнимет много вашего времени, хорошо? Стоящий полицейский, тот, что представлялся на ресепшене офицером Брейтуэйтом, переводит глаза с неё на детектива и обратно. Губы поджаты, влажные и мясистые. Веки приспущены так низко, будто он вот-вот уснёт. Его бегающие глаза, поза с перекосом на одно бедро — с таким же успехом он мог бы тыкать пальцем в висок и крутить им. Ку-ку. И да, её всё ещё мутит от шотов, которые она глушила в баре. В жилах всё ещё чувствуется разливающийся жар алкоголя. Но насколько она помнит, она не шаталась пока шла по дороге. Она делает долгий выдох в мундштук, и ладно, прибор показывает цифру, которая явно не соответствует нулю. Это не должно иметь никакого значения. Она даже не должна была соглашаться на тест. Ну и что, что она выпила? Это совершенно неважно. Это она и пытается им сказать, но офицер Брейтуэйт перебивает её так легко, что она начинает сомневаться, слышит ли он её вообще. — Так что же вы делали в том лесу, мисс Грейнджер? Она трёт лоб. — Я пошла на ночную прогулку. Я была очень напряжена, мне просто нужно было проветриться. Полицейский обходит стол и ставит алкотестер перед детективом, чтобы тот зафиксировал точные показания. — Как вы думаете, для молодой девушки прогулка в одиночестве по ночному лесу — это хорошая идея? — Алкоголь снижает самоконтроль, — говорит детектив. — Под его влиянием легко принимать неправильные решения. У Гермионы в взъерошенных кудрях до сих пор забита грязь. На коже отчётливо видны следы от скотча. — Ладно, — говорит она. — Может, это было неправильное решение. Но какое это имеет значение? Я вам говорю о том, что какой-то мужчина стащил меня с тропы и напал на меня, а вы… — Эй, эй, — полицейский разводит руками, брови взлетают к самой линии волос. — Мне нужно, чтобы вы успокоились, мэм. Мы просто разговариваем. Всё происходит также, как в новостных выпусках. До некой девушки домогались, и никто не хочет её слушать из-за того во что пострадавшая, чёрт их дери, была одета. — На мне повсюду грязь, — говорит она сквозь зубы. Она протягивает запястья, указывает на лицо. — Вы видите, где он обмотал меня скотчем. У аварийного оператора, наверное, есть запись моего звонка. Прослушайте её, и вы услышите, как я была напугана. Он собирался… — Мисс Грейнджер, мы понимаем, что у вас небольшая истерика... — Проверьте бар. Я сообщила вам название бара, где я... где я впервые его увидела. Сходите, расспросите там. Бьюсь об заклад, кто-то знает его. — Я думаю, вам стоит глубоко вдохнуть, и… — Хватит меня перебивать! — визжит она. Оба мужчины переглядываются. У полицейского рука перемещается к кобуре. Рука на его чёртовом пистолете, готовом быть выхваченным и нацеленным. Гермиона разворачивается и прижимает лоб к стене. — На меня напали в лесу, а вы не собираетесь ничего предпринимать. Тяжёлые шаги пересекают комнату, и рука того детектива, что с пальцами «на-руках-но-как-на-большом-пальце-ноги», ложится ей на плечо. Хорошо бы, это была не та, что до делала раскопки в носу. Она оставляет эту руку на себе, ненавидя её. Ненавидя её тепло. — Мы приняли ваше заявление. Больше мы ничем не можем вам помочь, ясно? — Он тяжело выдыхает, и тёплое влажное дыхание касается её кожи головы. — У вас есть кому позвонить, чтобы вас забрали? Есть. И как бы она не пилила Гермиону за это, Бетел приезжает прямо в полицейский участок. Она даже не стала переодеваться из пижамы и надела два разных ботинка. В ту ночь Гермиона спит в комнате Бетел, свернувшись калачиком на полу, закутавшись в самое толстое одеяло под самую шею и уставившись в окно. Жалюзи словно шевелятся в тёмной дымке её зрения. Тени за ними — наверное, просто машины, проезжающие с включёнными фарами, — разыгрывают в её голове целые истории и видения, пока небо не начинает светлеть. Её глаза отказываются закрываться. Она принимает душ в тумане, и когда из рук выскальзывает бутылка шампуня, она едва не кричит от этого неожиданного звука. Походы в учебное заведение — облегчение. Это настоящее благословение, как сказала бы Бетел, — быть подальше от своей квартиры и среди толпы студентов. Гермиона никогда никуда не опаздывает, но сегодня она держится оживлённых дорожек, избегая обходных путей, поэтому, когда она не успевает к началу занятий, это неудивительно. После последней пары она задерживается, делает домашнюю работу в кафе кампуса, пока оно не закрывается. Она подумывает написать Бетел, чтобы та её забрала, но всё же решается пройтись пешком, полная решимости не превращаться в затворницу. Только вот, вернувшись домой, она немедленно запирается в ванной. Сидит там до тех пор, пока Бетел не начинает стучать в дверь и спрашивать, может ли она, наконец, сказать, что случилось, что, чёрт возьми, произошло и почему она, вообще-то, оказалась в полицейском участке. И Гермиона рассказывает, хотя и опускает часть о том, как намеренно пошла в лес на встречу с ним. Они сидят вместе на диване, и Гермиона плачет, хотя клялась, что не будет. Плачет, потому что копы не слушали её, и потому что она не может этого сказать, но часть её правда наслаждалась тем, что он с ней делал. Даже после того, как она назвала стоп-слово. А потом она плачет ещё больше, потому что Том, возможно, хотя, нет, определённо, вернётся за ней, а окно в её спальне всё ещё жутко разбито. — Думаю, ты была права, — говорит она приглушённо. — Думаю, это он разбил окно. Тот парень из бара. Том. Кажется, это он вламился к нам... по какой-то причине. Может, просто чтобы напугать, не знаю. Бетел кивает. На её лице самое печальное выражение, но глаза колючие. — Возможно. Мы не можем знать наверняка. Потом Гермиона готовит ужин на двоих, потому что успокаивается, когда занимает делом свои руки. Всё время, пока она готовит, в пределах досягаемости лежит нож. Широкий нож. Она тренируется обращаться с ним как в фильмах ужасов, представляя, как вонзает его глубоко в плечо или шею Тома. Но, несмотря на тренировки, она не может до конца представить, что действительно делает это. Кастрюля на плите выкипает, и пламя гаснет с резким шипением. Бетел срывается с места и вбегает на кухню, только чтобы увидеть Гермиону с ножом, занесённым для удара. — Он забрал мой перцовый баллончик, — говорит она в качестве объяснения. — Новый приедет не раньше чем на следующей неделе. Бетел делает то же печальное лицо, печальное, как у маппетов, когда они пытаются заставить войлочную морду хмуриться, хотя она была создана для улыбки. Печальное, с острым взглядом, следящим за ножом. После ужина она набирается смелости и заходит в свою спальню. Бросает один взгляд на окно, хватает скотч и, чёрт возьми, вздрагивает от визга разматывающейся ленты. Она приклеивает одеяло к стене по всему периметру, рассуждая, что если кто-то попытается проникнуть, она наверняка услышит, как скотч отрывается. — У нас тут не так уж сквозит, — говорит Бетел из дверного проёма, и в её голосе слышится лёгкая досада. Гермиона просто пожимает плечами. — Я написала арендодателю. Про окно пока тишина, но они не могут оставить его в таком виде навсегда. — Я не задерживаю дыхание, — бормочет Гермиона, наклеивая второй слой скотча снизу, где первый уже пытается отклеиться. — Это из-за... того, что случилось? Потому что скотч никого не остановит. — По крайней мере, я услышу, если кто-то попытается ворваться. Бетель вздыхает. — Ты бы сначала услышала, как они срывают картон снаружи. Гермиона замирает, затем смотрит через плечо. — Упс. — Да. Упс. Ты опять пила? Она встаёт и швыряет рулон скотча на пол с глухим стуком. — Я не буду пить, пока его не поймают и не упрячут за решётку, чтобы мне не пришлось бояться его возвращения. В ту ночь Гермиона снимает номер в отеле. Она не то чтобы купается в деньгах — отец даёт ей деньги на карманные расходы, которые она редко тратит на что-то, кроме продуктов. Их не так много, но хватает на пару дней в отеле. Можно было бы задержаться на подольше, если бы она согласилась на что-то подешевле. Однако это сводило бы на нет саму цель — чувствовать себя в безопасности. И она чувствует себя в безопасности. Она весь день на территории кампуса, где полно свидетелей, а после берёт такси до отеля — лишь бы не идти несколько кварталов пешком — беззащитной и в одиночестве. Но её деньги не бесконечны, и они быстро заканчиваются из-за постоянных поездок на такси и доставках еды вместо готовки. Слишком скоро Гермиона вынуждена вернуться домой. Туда, где окно всё ещё разбито. Только после того, как она встаёт на пороге арендодателя и отказывается уходить, пока он не назначит время, мастер приезжает на следующий день. Пока парень отдирает скотч от стены, чтобы добраться до окна, вместе с ним отходит и куча краски. Бетел лишь фыркает от безмолвного гнева и топает обратно в свою комнату, оставляя Гермиону наблюдать за работой. Упс. Но даже с заделанным окном Гермиона отказывается спать в своей комнате. Вместо этого она устраивает себе спальное место на диване. Она не просит Бетел снова разрешить ей остаться в её комнате, несмотря на то, что это представляется более безопасным. Она подумывает спросить об этом, но Бетел в последнее время неуловима: то находится у себя в спальне или в ванной, или показывает на наушники, беззвучно говоря: «У меня важный разговор». На следующий день, вернувшись с занятий, Гермиона находит на двери записку, как при неврученной посылке, только вместо UPS, USPS или FedEx на ней напечатано имя детектива. И она звонит ему. — Мы поговорили с барменом, — говорит он. — Пожилой мужчина. Он вас узнал и узнал подозреваемого, которого вы описали. И его имя тоже знает. Том Риддл. Дверца шкафчика в ванной охлаждает щёку. Гермиона сжимается в комок, не спуская глаз с замка на двери. — Ну вот и всё. — Да, он сказал, что накануне вашего визита в участок вы с этим парнем вели себя очень дружелюбно. Сидели вместе. Как будто вы были на свидании. — Я... не знаю насчёт свидания, но… — Мисс Грейнджер, есть ли шанс, что вы и этот Том встретились по взаимному согласию? Потому что бармену показалось, что вы отлично проводили время вместе. — Ладно, возможно, я согласилась с ним встретиться, но уж точно не соглашалась на то, что он со мной делал, — её голос становится громче, заглушая любые попытки детектива её перебить. — Неважно, с чего всё началось — то, что он сделал, было нападением, вне сомнений, и я требую, чтобы вы занялись им. Если у вас есть его полное имя, вы сможете найти его адрес, верно? В трубке раздаётся треск, и детектив вздыхает. — Да, мы уже сделали это. Пошли по его адресу, но его там не было, и он нам не перезванивал. — Тогда поговорите с его арендодателем! — Его нет. Он владел квартирой. — Ладно, но... стоп, владел? Уже не владеет? — Нет. Хотя я и ценю ваши советы по поводу моей работы, мисс Грейнджер, у меня всё-таки есть некоторый опыт в подобных делах. Я поговорил со швейцаром, и он сообщил, что апартаменты мистера Риддла были проданы всего два дня назад. — И вы спросили… — Мне нужно, чтобы вы взяли себя в руки. Я сделал всё, что мог, возможно, даже больше, чем должен был, учитывая обстоятельства. Я свяжусь с вами, если появятся новые данные, но на вашем месте я бы просто успокоился, зная, что его больше нет в городе. Гермиона смеётся. Эхо смеха, скользя по холодной плитке, дробится на множество голосов, множится, словно в кривых зеркалах, — и вот уже не один, а десять смеющихся теней сотрясают безмолвие, и все они хохочут, как заговорщики. — Успокоиться, да? Взять себя, чёрт возьми, в руки?! Как насчёт того, чтобы вам и всему вашему участку взять себя в руки и делать свою долбанную работу?! — Эй, милочка, не разговаривай со мной в таком тоне, — она слышит через телефон, как этот мужчина кладёт руку на пистолет, прямо как тот полицейский. Сжимает рукоять. Она слышит это, чувствует, как сжимаются его закостеневшие артритные пальцы. — Вы просто держитесь подальше от леса и, может, завяжите с алкоголем, ясно? Не хочу видеть вас снова в участке. Связь прерывается. Это уже неважно. В ту ночь она спит в своей комнате. Окно, новенькое, с опущенными жалюзи, выглядит так же, как раньше. Не так ли? Оно точно такое же? Она встаёт и раздвигает жалюзи. Снаружи — трава, освещённая оранжевым светом уличных фонарей. Другие квартиры, светящиеся окна. Гермиона тщательно осматривает всё, но ни один подозрительный тип не пытается подкрасться из-за угла. Ничьи глаза не сверлят её, выжидая, когда она повернётся спиной. Она проводит пальцем по оконной раме. Плотно, чисто. Замок заперт наглухо, но, серьёзно, много ли надо, чтобы его сломать? Он уже разбивал окно однажды. Может сделать это снова. Она не знает, когда именно решила, что вламывался именно он. Бетел была права с самого начала. Тот Том, он с самого начала был большим жутким типом. Может, он и правда проследил за ними той первой ночью. Или, может, подкупил какого-нибудь болтливого копа, чтобы тот передал её данные, и поэтому сейчас они так бесполезны. Им уже рассказали другую историю и заплатили, чтобы они в неё поверили. Его квартира могла быть продана, а могла и не быть, а в этом случае выходит, что детектив врёт. Даже если квартира продана, это не значит, что он уехал. Куда бы он ни делся, она уверена: Том так или иначе вернётся за ней.

***

То, что осталось от рамэна размокшее и солёное. Завтрак чемпионов. Бетел активно запихивает его в рот, наверное, чтобы не разговаривать. — Я хочу съехать, — говорит Гермиона. Хлюп. Звук зубов перерабатывающих пищу. Глаза Бетел поднимаются, пристально изучая её. — Ты была права тогда, — продолжает она. — Нам нельзя здесь оставаться. Это небезопасно, раз какой-то урод ломает наши окна. — Одно окно, — говорит Бетел с полным ртом полуфабрикатной похлёбки. — Моё окно. Это был он, и ты была права. Ты была права всё это время, и мне нужно было тебя послушать. Это то, что ты хотела услышать? Бетел качает головой. — Знаешь, это не круто. — Слушай, я не понимала, что он правда псих, ладно? — Гермиона плюхается на стул, но тут же вскакивает и начинает ходить взад-вперед. — Он, наверное, действительно проследил за нами, и, наверное, увидел меня через жалюзи, выяснив таким образом, какая из комнат моя. Потом, пока нас не было, он вломился и украл мои… Бетел бросает вилку. — Ты говорила, что вор ничего не украл. О чём ты? — Я не хотела тебе говорить. Думала, ты только ещё больше перепугаешься, плюс я просто... стеснялась. Но у меня под кроватью были... кое-какие штуки. И кто бы ни вломился, он забрал именно их. Только их. — Что значит штуки? Типа наркотиков? — Нет, не наркотики! Это, эм... ну, знаешь. Личные игрушки. Для взрослых. Бетел стонет и отодвигает свою миску, будто только эта тема способна отбить её аппетит. — Ты шутишь. — Нет. После того взлома я как-то проверила, и их не было. Эти вещи не легко потерять, так что остаётся только один вариант — их украли. — Странно, что ты не сказала мне раньше. — А ты меня винишь? „Эй, у меня украли секс-игрушки“ — не лучшая тема для разговора с соседкой, особенно с такой, как ты. — Окей. Прости, ну да ладно. Итак... твои, э-э, штуки пропали, ты почему-то никому об этом не сказала, а теперь вдруг решила, что тебя это тревожит. Гермиона скрещивает руки на груди. — Я не... я имею в виду, меня это и раньше тревожило, но я думала, что это не страшно, и не хотела пугать тебя. Но теперь я понимаю, что всё это связано, Том, и взлом, и… — Полиция его поймала? — Нет, — её голос уже почти переходит на крик, и она усилием воли заставляет говорить тише. — Нет. Они совершенно бесполезны. Вот почему нам нужно переехать, и быстро. Он может прийти за мной в любой день. Я, чёрт возьми, даже съеду одна. Уверена, полно других студентов, у которых есть свободная комната. — Нет. Гермиона останавливается. — Что значит „нет“? — Если ты съедешь, я расскажу твоим родителям всё. Про бар, выпивку, предполагаемое... что там было, нападение, наверное. Кофе, который ты сюда приносишь. Твои отвратительные... игрушки. Я расскажу им всё, — Бетел не смотрит на неё, уставившись в свою миску. — Ты... что ты говоришь? Зачем тебе это? — Я подходила к тебе с просьбой переехать, а ты и слушать не хотела. Но теперь, когда это твоё желание, ты решаешь что я брошу всё только потому, что тебя охватила паранойя?! — Ты мне не веришь, да? Невероятно. Совершенно не… — Верю, — говорит Бетел, но это звучит как вопрос. — Нет, не веришь. Ты думаешь, я всё выдумала. Или... стоп... ты думаешь, я отключилась от алкоголя и всё это придумала. — Я не знаю, что случилось! Могло быть что угодно. Гермиона так резко отворачивается, что спотыкается о собственные ноги и чуть не летит вперёд. Бетел оббегает стол и хватает её за плечо. — Эй. Я не хочу быть такой, но... я пыталась уберечь тебя от всего этого. А ты просто отмахнулась от меня, как от кого-то незаслуживающего внимания. Гермиона издаёт нечто среднее между смешком и рыданием. — Ты мне не веришь. Думаешь, я вру или сошла с ума. — Я не знаю, во что мне верить, кроме того, что я пыталась отговорить тебя пить в одиночку, а ты всё равно напилась, и теперь... Она смотрит на Бетел сквозь слёзы. — Так по-твоему я этого заслужила, да? — Не... нет, конечно ты… — Просто заткнись! — Гермиона прижимает ладони к глазам. В воздухе стоит запах этого дурацкого рамэна, от которого подкатывает тошнота. — Заткнись. Я не хочу больше об этом говорить. Ты мне не веришь, а даже если и веришь, тебя не волнует, через что я прошла. Ладно. Она запирается у себя в комнате, прежде чем Бетел успевает выдать ещё одно бессмысленное извинение. Прости, ладно? Прости. Она не имеет это ввиду, на самом деле ей не жаль. К концу дня вся их компания услышит про маленький срыв Гермионы. Наверное, вся школа. Бетел будет болтаться о Гермионе, несчастной пьянице. Бедной маленькой грешнице. Гермиона делает то, что никогда бы не подумала сделать, — прогуливает занятия. Прогуливает их все, но всё же пишет каждому профессору, извиняясь и объясняя, что плохо себя чувствует, и не хочет никого заразить. Завтра её тоже не будут ждать на парах. Бетел снова перешла в режим молчанки, поэтому той ночью Гермиона ускользает из дома. Ни перцового баллончика, ни кухонных ножей. Бар такой же, каким она его помнит, за исключением одного человека. Его столик пуст. Она заказывает шот, просто чтобы почувствовать жгучую боль в горле, затем разваливается в том самом столике, позволяя ленивому говору других посетителей проходить сквозь неё. Словно она его выдумала. Может, она и смогла бы заставить себя поверить в это — если бы не болезненные следы, всё ещё опоясывающие её запястья. Она ждёт час. Два. Он не приходит. Зачем она здесь? Что именно она думала, притащившись в этот затхлый бар и развалившись в его столике, словно пытаясь заманить его обратно? Она заставляет себя уйти, прежде чем успевает напиться. Не хотелось бы снова превращаться в добровольную жертву. Вернувшись домой, она встречается взглядом с окном. Стекло новое, но она готова поклясться, что оно уже трещит от напряжения.