Глава 8: Счастливого пути

Прямо сейчас её жизнь — американские горки. Старые, дребезжащие, что шатаются на стыках от слетевшей резьбы. Когда-то давно, когда Гермиона была совсем маленькой и только-только доросла до отметки „Для детей ростом выше...” на табличках у аттракционов, папа водил её на окружную ярмарку. Они лакомились крендельками и сахарной ватой, стараясь обходить хлева, от которых разило скотиной — ведь её так печалила мысль о том, что эти чудо-поросята, совсем как из «Паутины Шарлотты», скоро пойдут под нож. Вместо этого они играли в игры, в те, где нужно бросать мячики в ларьках, а мишень была настроена так, что флажок не загорался, пока не попадёшь точно в яблочко. Когда ей это надоедало, они шли кататься на аттракционах. Мама эти аттракционы ненавидела. Она даже на ярмарку не приезжала — так они её нервировали. А они с папой забирались в какую-нибудь тележку, раскрашенную под гоночную машину, карету или пулю. Их крепко пристёгивали в креслах — особенно Гермиону, чьи хрупкие кости, казалось, только и ждали малейшей возможности, чтобы просочиться сквозь ремни безопасности, — и они срывались с места. Честно говоря, аттракционы были дрянными. Рельсы были в рытвинах от ржавчины, из-за чего тележки трясло. Эта тряска отдавала прямо в заднюю точку Гермионы. Её зубы начинали выбивать дробь, но она скалила их в улыбке, подражая папе, даже когда ей было страшно. Ни один из аттракционов не ездил по-настоящему быстро, но она всё равно всегда цеплялась за ремень безопасности. На всякий случай. Горячее послеполуденное солнце греет её щёку и лоб, наверное, уже сжигая кожу. Она чувствует запах жирной ярмарочной еды, запах ржавчины с аттракционов, запах навоза животных, которых скоро зарежут. Рядом с ней папа Гермионы смеётся над каким-то пацаном спереди, который заходится криком. Гермиона пытается засмеяться тоже, но лицо слишком каменное. А тем временем дребезжание ухабистой трассы отдаёт во всё тело. Плавный поворот, и тележка огибает трек. Ярмарка вокруг, кажется, сверкает и мигает в лучах солнца. Скоро закат. Она ещё не осознала, что подъезжает к концу, а поездка уже закончилась. Папа выбирается со своего места, однако Гермиона остаётся сидеть, глаза слипаются. Она так устала от этой вибрации и тряски. Никто не обидится, если она вздремнёт, верно? Внезапно Гермиона заваливается набок. Веки взлетают вверх, и она принимается лихорадочно сдирать с себя окутывающее её одеяло. — Всё в порядке, — говорит её папа. Нет, не папа. У папы голос был как кора дерева. А этот гладкий, как сливки, но с прогорклой, кислой ноткой. Ветерок шевелит волосы на лице, остужая горячие участки кожи, куда припекало солнце. Жесткий фиксатор американских горок впивается в плечо и грудь, но это просто обычный ремень безопасности. Она свешивается из открытой дверцы машины, удерживаемая этим ремнем, голова болтается на шее. В поле зрения появляется его лицо. Том. Даже под тёплым солнцем его кожа лишена цвета, лишена жизни. — Ты в безопасности, — говорит он ей, осторожно возвращая в кресло. — Не о чем беспокоиться. Хорошо? Нет, не хорошо. Где она? За спиной Тома она видит только деревья, плотно растущие и издающие шелест на ветру. Ни города, ни зданий и уж точно никого из людей. Она даже машин не слышит. На коленях у неё кучей лежит одеяло. Она пытается скинуть его, но запястья с рывком останавливаются, что-то острое впивается в нежную кожу. Когда она дёргается, раздаётся лязг металла. — Знаю, знаю. Ты капризничаешь, потому что не доспала, — Том поднимает одеяло, и вот они, её руки, скованны вместе. От цепи между ними к полу тянется верёвка. Гермиона слабо дёргает запястьями — в ответ на это ладони отдают тупой болью. Приглядевшись, она видит, что вокруг ладони обмотаны её трусы. Большая часть ткани насквозь пропитана кровью, но она всё еще может распознать их. Те счастливые, что он у неё украл. Она пинается ногами и обнаруживает, что и они скованы. Верёвка связывает запястья с лодыжками, не давая поднять руки, чтобы отстегнуть ремень или врезать Тому по лицу. Как будто у неё есть силы для драки. Руки до сих пор будто ватные. Желудок крутит от хот-догов и лишней газировки — или от того, чем он её уколол. Ах да, игла. Она вспоминает иглу. Крошечную капельку крови на голой руке. А потом — Тома, зажимающего ладонью ей лицо, приказывающего молчать, и навязчивый, сиплый выдох Драко за спиной. Его шею, расцветающую синяками от внутреннего кровоизлияния. Гермиона начинает плакать. Она не может сдержаться. Слёзы текут мокрые и уродливые; рыдания вышли бы ещё и громкими, если бы она вообще могла говорить. Где-то в промежутке между самоанализом и погружением в воспоминания минувших дней, Том исчез из открытой двери, но теперь он вернулся с новой иглой в его длинных пальцах, а ногти на них были того же тревожного жёлтого цвета, что и содержимое. Он проверяет дозировку, щёлкает по шприцу, выгоняя пузырьки воздуха, затем подносит иглу к её руке и вводит. В этот раз она почти не чувствует укола, поэтому просто наблюдает за происходящим, хоть глаза и умоляют их закрыть. Когда иглу вынимают, выступает ещё одна капелька крови, побольше, скатывающаяся по руке на пару сантиметров. Он тянется через её колени и засовывает руку в карман. На ней всё ещё её пижамные шорты. Из кармана он достаёт ещё одну пару её нижнего белья — должно быть, украл из комода. Промокает ими капельку крови, затем бросает ей на колени. Её плач превращается в невнятные слова. — П-пожалуйста... — стонет она. Том мило улыбается. — Да? — П-пожалуйста, не н-насилуй меня. Он находит одеяло и закутывает её в него по плечи, чтобы цепи и наручники снова были скрыты от тех, мимо кого они, возможно, проедут. Он треплет её по щеке с невиннейшим видом и говорит: — Не плачь. Я не собираюсь тебя насиловать, — потом наклоняется так, что она чувствует знакомый запах его мыла, и добавляет: — Я собираюсь трахнуть тебя. Но, уж прости, сначала тебе придётся это заслужить. Она всхлипывает, слёзы всё еще катятся по щекам. Вата в руках и ногах рассеивается, оставляя после себя пустоту. Том закрывает дверь, и она обмякает, прижимаясь лбом к горячему стеклу. Он забирается на водительское сиденье и оглядывается на неё через плечо. — А теперь давай, досыпай. Нам ещё ехать и ехать. Раздаётся рёв мотора. Если закрыть глаза, почти можно представить, что она на тех американских горках. Можно заставить наручники, окно и деревья исчезнуть, заменив их образами из её детства. Тот мальчуган впереди снова начинает орать, и в этот раз, когда папа смеётся, Гермиона смеется тоже. Воздух прохладный. Ярмарка уже закрылась? Где папа? Им нужно домой, и как можно скорее, потому что она почти уверена, что её там ждёт домашняя работа, а родители терпеть не могут, когда она всё оставляет на воскресенье. Что-то тянет её за ноги. Она представляет сбежавшую ярмарочную свинью, жирную, со щетинистой белоснежной шерсткой, вцепившуюся в носки её кед, что дёргает её на себя. Свиньи едят людей, Гермиона отрешённо задумывается: а не стоит ли ей бояться? Голова свешивается вперёд, и это движение помогает прийти в себя. Она в вертикальном положении, возможно, поэтому ей так дурно. Стон вырывается из горла. Ремень безопасности американских горок больно врезался в талию. Солнце уже не греет лицо. Гермиона моргает. Реальный мир кажется тусклым и выцветшим по сравнению с тем, что было у неё перед глазами. Голова свешивается к земле, и она видит грязь. Камешки. Сосновые иголки и отмершие листья, скользкие от недавнего дождя. Её ноги волочатся по земле, старые кеды чудом держатся на ногах, носки стёрты грязью. Она пытается встать на ноги, но ощущение ватного тела возвращается. — Просыпаешься, соня? На этот раз она узнаёт голос быстрее, за этим вспоминая машину и укол. Рука Тома обхватывает её талию, прижимая к себе, тем самым давая точку опоры, впрочем, судя по тому, как она обмякает, опора выходит шаткой. Руки её дергаются вверх — и тут она понимает, что наручники всё ещё на месте. Даже если бы она захотела, ей не удалось бы твёрдо встать на ноги. Желудок скручивает, её мутит от противного привкуса во рту. Том усмехается. В поле зрения появляется наполовину сгнившее деревянное крыльцо. — Ага, ещё какое-то время будешь чувствовать себя паршиво. Я сам конкретно этот препарат не пробовал, но, говорят, отходняк у него знатный. Он подхватывает её на руки, унося вверх по ступеням. На мгновение над ней мелькает густая крона деревьев, а затем её сменяет деревянный навес — крыльцо. Гермиону передёргивает от ощущения его рук, но это всё же лучше, чем то, как её волокли по земле. Он даже достаточно любезен, чтобы придерживать её голову, хотя ему приходится перехватывать её поудобнее, пока он ищет ключ, которым в итоге открывает дверь. — Где мы? — бормочет она. Всё, что она видит — это мёртвые брёвна, смыкающиеся над ней потолком, и какофония паутины, протянувшейся между каждым бревном. Дверь распахивается. Прохладный, затхлый воздух касается лица. — Это хижина моего отца. Он оставил её мне, вместе со многими другими своими вещами, — он прикрывает за ними дверь. — Нуждается в ремонте, признаю, но в ней есть своеобразное очарование. Выражение лица Тома становится резким, как острые пики горных вершин, и туман в её глазах рассеивается на один ослепительный миг. Тени прочерчивают резкий скат его носа и ложатся под скулы, очерчивая губы с их кривой усмешкой. За ним — низкие, пыльные деревянные балки. Между ними тоже паутина, новая поверх старой. Гермиона пытается закрыть лицо, забыв о наручниках, пока они снова не впиваются в запястья. — Б-Бетел... — бормочет она. — Наверное, очень недовольна тем, какой бардак ты оставила ей разгребать, — заканчивает Том. Она часто моргает. — Подожди. — Воспоминания скользя, встают на места, и она чувствует во рту вкус желчи. Том подходит к толстому опорному столбу в центре большой комнаты и опускает её на пол. Она перекатывается на бок, дыхание тяжёлое, как будто она сейчас снова уснёт. Она прогоняет это чувство. Нож. Её кухонный нож, рукоять которого всё ещё влажная от её крови, разрезает чей-то живот, выпуская наружу поток крови и внутренностей. — Драко, — говорит она. — Драко мёртв? Он... он мёртв? Том поправляет наручники, чтобы они не впивались в кожу. — Ты расстроишься, если я скажу, что это так? Мысли словно слипаются друг с другом. Она пытается их разделить, щурясь от усилия. — Нет, — решает она. — Тогда он мертвее некуда. Я проследил за этим, — Том делает то же самое с её лодыжками, а потом раздается звук металла, скользящего по полу. Она понимает, что он снимает наручники, а не поправляет их, только когда он собирает цепочки в руки. Она двигает рукой, просто чтобы ощутить свободу, но наручники — ничто по сравнению с оковами остаточной анестезии — или чем он там её накачал. Том вертит в руках наручники, накручивая цепочку на один длинный палец. — Знаешь, пока всё не пошло наперекосяк, я, возможно, подслушал кое-что из вашего с блондинчиком разговора, — он пожимает плечами, но в его глазах нет ни капли небрежности. — Честно говоря, не совсем то, что я хотел услышать. Гермиона сонно мотает головой, наверное, втирая пыль в волосы. — Я не... — О, я знаю, что не ты начала, — говорит он, успокаивающе похлопывая её по щеке. — На тебя я, само собой, не в обиде. Но вот с ним… скажем так, когда ты отключилась, я позволил себе маленькую месть. Она представляет лицо Драко, его безупречно отбеленные зубы, искажённые гримасой, когда его живот вспарывают. Горло, раздавленное так, что каждый вдох и выдох вырывается со свистом. Её тошнит. Том сразу же начинает её успокаивать, проводя прохладными пальцами по лбу. — Тебе больше не нужно об этом думать. Просто успокойся. Может, ещё немного поспишь, и станет легче. — Нет, — стонет она. — Больше никаких игл. Он усмехается. — Я не собираюсь тебя больше колоть. По крайней мере, какое-то время, если ты не дашь мне вескую причину. Но ты ведь не дашь, правда? Ты будешь хорошей и милой со мной. Гермиона сворачивается калачиком. Пыль с пола втирается в щёку. Она чувствует запах пота тысяч незнакомцев, которых никогда не видела. Пепел. Земля. Экскременты животных. Том хлопает её по плечу, затем проводит рукой вниз по предплечью. — Посиди здесь. Я принесу кое-что из машины, а потом мы обсудим правила. Он встаёт. Пол скрипит, когда он идёт к входной двери, оставляя её открытой настежь. Где-то вдалеке хлопает дверца машины. Как она не пытается взять себя в руки, от каждого движения мир идёт кругом, будто она снова на американских горках. Последнее, чего она хочет — это блевать на себя, хотя, возможно, было бы неплохо наследить Тому. Зная его, он, скорее всего, заставил бы её убирать. Шаги Тома хрустят где-то сбоку от дома. Грохот — он сгружает что-то на землю. Она надеется, что в его машине есть инсектицид, потому что Гермиона может насчитать четырнадцать пауков, даже не поворачивая головы. Они повсюду, раскинув лапы на своих сетях. Пока она смотрит, один пробегает по полу. Не ядовитый, но она всё равно вздрагивает — настолько сильно, насколько это возможно. Паук замирает. Снаружи снова хлопает дверца машины. Может, багажника. Паук — тайное благословение под личиной проклятия, потому что, когда эта тварь бродит рядом, вставляя свои крошечные заостренные лапки в щели деревянного пола, у Гермионы появляется куда более веский стимул не смыкать глаз. Том возвращается внутрь, бросает пару чемоданов на пол и плотно закрывает дверь. На двери есть засов, но он игнорирует его и поворачивается. В нескольких сантиметрах от её лица паук срывается с места. Гермиона вскрикивает и отшатывается. Как только она двигается, она теряет паука из виду — он слишком хорошо сливается с деревом, — в результате чего она продолжает отползать, пока не упирается в столб. — Что случилось? — спрашивает Том, отряхивая руки. — Завела нового друга? Пожалуй, это как раз то, что нужно, чтобы ты наконец проснулась. Гермиона садится. Она лихорадочно ищет того паука, но находит его только на другой стороне комнаты, бегущим в противоположном направлении. Она обмякает у столба. Сердце трепещет в груди слабо, как увядший лист, и, хотя ей удалось принять вертикальное положение, не опустошив свой желудок, — голова ещё ходит ходуном. Том приближается. По пути он наступает на паука, вероятнее всего, даже не обратив на это внимания. Её пальцы дрожат, когда она думает, не стоит ли приготовиться к атаке, но он останавливается в нескольких шагах, затем садится на корточки, облокотившись локтями на колени и свесив длинные руки. — Ты на грани паники, я вижу, — он кривится. — Не нужно. Ты здесь в безопасности. Гермиона выдавливает сдавленный смешок. — В безопасности от чего? — Не „от”. „В”. Со мной ты в безопасности, чтобы быть той, кто ты есть на самом деле. Я не собираюсь тебя сковывать или заставлять прятать свои желания под кровать. Кстати, резина — ужасный материал для секс-игрушек. Я даже не мог порадоваться им, мне было так противно. Она обхватывает себя руками. Если бы только у неё было что-то большее, чем эта свободная футболка и пижамные шорты, чтобы защититься. — П-пошёл ты, — выдавливает она пискляво. Том чешет шею. — Вот видишь, это идеальный переход к правилам, которым я попрошу тебя следовать. — Правилам? — В каждом доме есть правила, Гермиона. В этом нет ничего странного. Эти правила нужны, чтобы ты была в безопасности и чтобы я был доволен, — он смахивает немного грязи с колена брюк. — Я не хочу быть тобой недоволен, и, думаю, тебе это тоже не понравится. Выполнять их несложно, честное слово. А ты, судя по всему, как раз из тех, кто любит структурированность, так что я полностью уверен в твоём послушании. Гермиона снова меняет позу, подтягивая колени к груди как барьер между ними. Глаза то и дело опускаются к полу в поисках новых пауков. — Какие правила? — Ну, правило номер один — разговаривай со мной вежливо. Это значит — никаких „пошел ты”. И я знаю, сначала будет трудно, учитывая твой... живой нрав, но я просто прошу тебя стараться изо всех сил. Уважай меня, и я буду отвечать тем же, хорошо? Она кивает, гадая, сколько же у него этих правил. — Второе довольно простое, — продолжает он, постукивая по пальцу, который загнул. — Никаких криков. И не потому, что я боюсь, что кто-то услышит. Я покажу тебе позже, во время экскурсии, — это место находится на заповедных землях. Технически его тут вообще быть не должно, однако мой отец всегда считал, что деньги делают его неуязвимым для таких дурацких вещей, как законы. Боюсь, я унаследовал от него кое-что из этого, — он виновато улыбается. — Но в любом случае, никаких криков. Это будет просто бесить меня до чёртиков. — А... а что ты будешь делать, от чего мне захочется кричать? Он отмахивается. — Ничего. Но ты напугана, и тебя, по сути, похитили, так что я ожидаю, что рано или поздно ты начнешь кричать. Сдерживай этот порыв, — он загибает третий палец. — Последнее правило тоже несложное. Когда я отдаю тебе приказ, ты его выполняешь. Она сглатывает. — Несложное. — Знаю, легче сказать, чем сделать. Но я верю в тебя, моя дорогая круглая отличница. Чем быстрее ты усвоишь правила, тем лучше для тебя. Если будешь стараться, я сделаю так, чтобы это того стоило. — Каким образом? — Награды. Больше свободы. То, чего тебе хочется, но без чего можно и обойтись. — Какие, например? Он кивает на чемоданы. — Например, я привёз кое-какие свои книги. Они уже давно в нашей семье, передаются по линии отца. Всё ценное, что у меня есть, — от отца. Так вот, будешь хорошо себя вести — разрешу почитать книжки. Без них тут будет жутко скучно. Может, буду давать еду повкуснее, одежду поудобнее. Возможностей для положительного подкрепления много, учитывая суровые условия жизни в заброшенной хижине. Гермиона поправляет рукав. — Мне и в этой одежде удобно, — говорит она, хотя это не так, но ей даже думать не хочется о том, во что он может её нарядить. — Да, — говорит он. — Но ты в ней будешь недолго. Чем дальше заходит этот разговор, тем труднее ей удержать взгляд на чём-то одном. — Я... я буду хорошей, — выпаливает она, чувствуя панику. — Буду соблюдать все правила. — Я знаю, что будешь. Именно поэтому ты сейчас подползёшь сюда и позволишь мне раздеть тебя. Потому что ты чертовски послушная, не так ли? Она смотрит широко раскрытыми глазами на пол между ними. — Здесь же грязно, — бормочет она. — Знаю. Я работаю над этим, — он щёлкает пальцами, и она чуть не падает от неожиданности. — Твоя одежда, — говорит он. Гермиона шмыгает носом, но ей всё же удаётся распутать своё тело, скрученное в тугой крендель, и она начинает вытаскивать руку из рукава. — Нет-нет. Я хочу сделать это сам, с твоего позволения. Подползай сюда, и я всё сделаю. И, пожалуйста, на четвереньках. Если бы он просто преодолел расстояние и снял с неё одежду силой. Так гораздо хуже — приходится быть активной участницей. И она ползёт. Колени и ладони покрываются грязью. Она ползёт, пока он не оказывается достаточно близко, чтобы можно было разглядеть мелкие морщинки под глазами — одно из немногих несовершенств его лица. — Вот так, — он находит край её футболки и одним движением стягивает её через голову. У неё вырывается всхлип; она прикрывает грудь руками. Том усмехается. — Не понимаю, чего ты стесняешься. Я уже всё видел. Его палец цепляется за завязку на поясе её шорт — она инстинктивно отстраняется. — Не всё, — бормочет она. Его рот сжимается в жёсткую линию, он тянется дальше, хватает шорты и притягивает её обратно. — Да, всё. Ты так и не нашла мою камеру. Оглушённая потрясением, она почти не замечает, как он стягивает шорты и трусы, пока её голая задница не касается пыльного пола. — Камеру..? Том подмигивает и прикладывает палец к губам. — Захватил камеру с собой, когда забирал тебя, чтобы полиция не могла использовать её как улику. Может, как-нибудь покажу тебе пару роликов. Пока он стаскивает шорты с её лодыжек, Гермиона отворачивается. Прикрываться бесполезно, но она всё равно это делает. — Зачем нужно было разбивать окно? — бормочет она. — Это ведь был ты? Ты стоял за всем этим. Почему ты просто не вломился через входную дверь? Если... если ты собирался меня похитить, почему не сделал этого сразу? — Признаю, это был первоначальный план. — Он держит её трусы за один длинный палец, покачивая перед её лицом, когда она отказывается поворачиваться. — Но я подумал, что будет веселее сначала немного поиграть с тобой. Нет ничего лучше, чем терроризировать того, кто этого не ждёт и ни капли тебя не подозревает. — Я тебя подозревала. — Не до тех пор, пока мы не повеселились в лесу. Кстати, хороший удар, — он отводит её руку от груди и просто смотрит, не прикасаясь. — Я знаю твоего арендодателя. Он постоянно нанимает нашу компанию. Обычно, когда я приезжаю, жильцы начинают меня благодарить снова и снова, рассказывая о том, как они счастливы, что я выкроил для них время. Как они ценят привилегированное обслуживание при такой длинной очереди клиентов. Как — слава богу! — прошла всего неделя с тех пор, как сломался их замок. Он такой придурок, твой арендодатель. Вечно придумывает одни и те же дурацкие оправдания своей лени. — Ага, отстойный. Окно меняли целую вечность. — Я знал, что будет именно так, — он отделяет один из её пушистых локонов от остальных и накручивает на палец. — Мне нравилась мысль, что ты лежишь в кровати, в комнате с разбитым окном. Напуганная. Чего я не ожидал, так это что это заставит тебя вернуться в бар. — Его глаза встречаются с её. — Ко мне. Она кивает. — Больше всего я боялась по ночам. — Естественно. Поэтому я пришёл за тобой днём. Я хотел застать тебя врасплох и, может быть, немного развлечься, когда сделаю это. Я рад, что мне достался твой скользкий дружок для убийства. А та вторая, мисс Бетел с вечно кислой миной, в ней, похоже, ни капли крови нет. Да и парней убивать я люблю больше. Гермиона закрывает глаза, потом открывает. Хижина всё еще здесь. В носу всё еще запах пыли, гнилого дерева и мыла. Том тянется к ней, рука зависает над боком. Пальцы дрожат, затем опускаются на бедро с едва ощутимым давлением. — Ты будешь хорошей? — спрашивает он тяжёлым голосом. Она видит только эту руку, пальцы которой мелко подрагивают на её голой коже. — Да, — шепчет она. — Да, буду. Я буду хорошей. Обещаю, — она сглатывает раз за разом, стараясь производить как можно меньше шума, словно её движения могут спровоцировать его вцепиться острыми, как когти, пальцами. — Но, эм… а если я ошибусь? — Тогда жди наказания, — рука двигается по кругу, кончики пальцев щекочут. — Ты будешь меня бить? — выдавливает она писк. Том вздыхает, и струя воздуха касается её колена, посылая по телу горячую дрожь. — Очень не хотелось бы, но придётся, если понадобится. Это не единственный вид наказания. Я люблю подходить творчески. Она открывает рот, чтобы ответить, но он уже поднимается, обходя столб. Она смотрит на раздавленного паука, всё его тело теперь вписывается в щели между досками. Убитый, расплющенный и пыльный, как и она. — А теперь ползи сюда, — зовёт он. — Давай-ка накормим и напоим тебя. После такого путешествия тебе это точно нужно.