Глава 9: Деньги

Ползти голышом — занятие малоприятное. Даже будь она дома, в полном одиночестве, без соседей по комнате и камер, следящих за каждым её движением, она всё равно краснела бы до пупка от одного только ощущения развратности ситуации: ползти нагой, с покачивающейся в воздухе попкой при каждом мучительном движении. Том не заставляет её торопиться. Он позволяет ей не спешить, пока они бредут в сторону кухни. Вдоль стены висят кастрюли и сковородки, на каждой нижней кромке собрался слой пыли, все они опутаны паутиной. — По сути, я успел привести в порядок только спальню и ванную, — говорит он ей. — Это место требует много сил, но, к счастью, у меня есть время и средства, чтобы снова сделать его уютным. — Я с радостью помогу, — отвечает она, неловко стоя на коленях у его ног, пока он открывает картонную коробку и достаёт бутылку воды. Том насмешливо смотрит на неё сверху вниз. — Мило, что ты предлагаешь, но я не могу тебя просить об этом. По крайней мере, пока ты не заслужишь себе нормальную одежду.  Он откручивает крышку и протягивает ей бутылку. — А теперь пей медленно. Я всё ещё пытаюсь наладить фильтр для воды, так что пока пользуемся бутилированной. Гермиона пьёт и едва не стонет от того, как сладкая вода смывает кислый привкус во рту. Она заставляет себя пить маленькими глотками, осознавая, что взгляд Тома прикован к ней. По крайней мере, стоя на коленях, она может прикрыть свои интимные места, просто плотно сжав ноги. Том опирается о столешницу. Возможно, его мысли текут в том же направлении, потому что он произносит: — В следующий раз, когда поеду в город, прихвачу тебе пару мисок. Думаю, мне бы понравилось наблюдать за тем, как ты ешь и пьёшь из них, а твоя милая маленькая попка торчит в воздухе специально для меня. Она заливается краской и давится очередным глотком, выплёвывая воду себе на грудь. Утолив жажду, она получает пакет со смесью орехов и сухофруктов. Он разрешает ей перекусить, пока сам обрабатывает шкаф: влажной тряпкой вытирает паутину и грязь с полок, чтобы освободить место для продуктов. — Горячий суп пришёлся бы кстати, — бормочет он. — Но генератор раньше завтрашнего дня я, скорее всего, не запущу, так что пока довольствуемся керосиновыми лампами и продуктами длительного хранения. — Я не против, — отвечает она. Одна только мысль о возможном наказании, болезненном или нет, заставляет её опускать глаза всякий раз, когда его взгляд падает на неё. — Тебе не нужно меня бояться, — говорит он, похлопывая её по голове, проходя мимо. — Я само здравомыслие. Гермиона проглатывает готовый сорваться с языка ответ и жуёт изюм. Когда становится ясно, что её нежный желудок больше не осилит ни кусочка, Том убирает остатки орехов с сухофруктами и ведёт её на улицу. По крайней мере, ей позволили идти, хоть она и ловит себя на том, что крепко вцепилась в его руку, — так сильно её шатает. — К этому придётся привыкнуть, — бросает он, поддерживая её на пути через поляну к маленькому домику с двумя дверями и крохотным крыльцом. — Но, согласись, это лучше, чем в походе. На крыльце нашлось место для встроенной раковины, возле которой примостился флакон с мылом-помпой. Том толкает одну из дверей, и взгляду открывается тесная ванная комната. Гермиона колеблется. — Там есть свет? — Раньше был, но лампочка давно перегорела. У меня руки не дошли заменить, — он жестом приглашает её войти, затем усмехается, видя её нерешительность. — Это просто обычный туалет. Я знаю, тебе нужно — ты целый день провела в машине без остановок. Заходи. Она делает один неуверенный шаг внутрь, и вот её голень уже упирается в унитаз. Тотчас же она вытягивает шею, высматривая пауков, притаившихся по углам. У неё есть всего несколько секунд, прежде чем Том закрывает за ней дверь, оставляя в почти полной темноте. Она справляет нужду как можно быстрее и вылетает наружу, намыливая руки с особой тщательностью, чтобы смыть с них омерзительный налёт. — Очень драматично, — замечает он, направляя её обратно к дому. — Если ты так перепугалась здесь, боюсь представить, что с тобой будет в душе. Она наступает на камешек и морщится. — У тебя случайно нет водонепроницаемого фонарика или чего-нибудь подобного? Он ухмыляется, глядя на неё сверху вниз. — Не-а. Вокруг дома она видит только деревья. Дорога, ведущая прочь, едва ли может называться дорогой — даже не асфальтирована, и машина Тома явно настрадалась от этого: передняя часть вся в грязи по ветровое стекло. Не слышно ни далёкой трассы. Ни линий электропередач. Ничего. Тем временем, ночь уже вступала в свои права. Том зажигает керосиновую лампу, чтобы разогнать мрак в доме, пока Гермиона дрожит, прислонившись спиной к столбу и обхватив себя руками — ради краткого ощущения приватности. — Здесь, в горах, холоднее, так что, пожалуй, затоплю печку перед сном. Она нам и для ужина понадобится, — он регулирует фитиль лампы, увеличивая пламя настолько, чтобы залить комнату тёплым светом. Без дневного света, льющегося из окон, грязь и отсохшая паутина становятся менее заметны, — и куда легче вообразить, что их вовсе нет. Если бы она не была обнажённой, Гермиона могла бы почти расслабиться. Почти. Убедившись, что с лампой всё в порядке, Том принимается укладывать поленья в приземистую печку возле кухни. Его, кажется, не беспокоят пауки, которые в панике разбегаются из поленницы. Гермиона делает мысленную пометку — держаться подальше от этой части комнаты. Она не боится пауков, как таковых. Если только они к ней не прикасаются. Он подносит зажигалку к скомканной бумаге внутри. Комната становится светлее, когда пламя разгорается. Гермиону снова дрожит, плотнее обнимая себя руками. Сейчас должно быть лето, но холод подкрадывается достаточно быстро. Видимо, они глубоко в горах. Вопрос лишь в том, в каких именно? Их стычка с Драко произошла сегодня утром — а кажется, что с тех пор прошла целая вечность. Судя по тому как стемнело, Гермиона приходит к выводу, что добрались они, наверное, уже после шести, а то и позже. Выходит, провели в дороге целый день. А это значит, огромное множество мест, где они могут находиться. Огромное множество миль, которые они могли проехать. Если Том говорит правду, и эта хижина не числится в документах, то никто не сможет отследить их. Полиция уже доказала свою некомпетентность, хотя убийство, конечно же, заставит их подключить тяжёлую артиллерию. Чтобы проникнуть в дом, Том, скорее всего, воспользовался копией их ключа, которую сделал после установки нового дверного замка, так что на этот раз следов взлома не будет. Он был в перчатках — она отчётливо это помнит: он прижал тёмный палец к губам. Забрал свою тайную камеру, где бы она ни была спрятана в её комнате. Никаких свидетелей, никакой ДНК, кроме её и Драко... Стоп. Хижина вокруг неё исчезает, сменяясь образом её голой руки, сжимающей тот кухонный нож, с кровью, размазанной по всей рукоятке. В её голове Том вынимает лезвие из пола, его перчатка туго обтягивает костяшки. Далее в спальне он с силой впечатывает Драко в оконное стекло — и оно расходится трещинами во все стороны, словно рябь по воде от брошенного камня. Он играет с ним, как с едой. Даёт Драко помучиться секунду — и только потом вонзает нож ему в живот. Её разделочный нож. Где-то на грани сознания Гермиона хватает ртом воздух. Однако её разум поглощён образом этого ножа, ножа, который она сжимала, на котором оставила свою кровь и который всадила в пол, оставив повсюду свои отпечатки пальцев и биологические следы. Поведение человека под наркотиками, охваченного страхом... или безумием. — Ты подставил меня, — шепчет она. Голос, пасхально-нежный, раздаётся всего в дюйме от её уха. — Только потому, что сделала это настолько лёгким. Она шарахается в сторону, не успев сфокусировать взгляд. Том движется следом — и вот она уже опирается на локоть, тщетно пытаясь отползти. Он нависает над ней, упёршись ладонями по обе стороны от её тела. — Это ещё одна причина, по которой тебе не стоит пытаться совершить какой-нибудь отчаянный побег, — его дыхание обжигающе горячо касается её щеки. Она отворачивает голову, но он хватает её за волосы и дёргает вперёд. — Там, дома, тебя уже называют главной подозреваемой в убийстве Драко. Каким же психом они тебя, должно быть, представляют. Она плотнее сжимается в клубок. — Я расскажу им, что это был ты. В полиции уже есть заявление о... — О нападении? Ага, я в курсе, — он вздыхает и придвигается ближе, так что кончик его длинного носа едва касается её виска. — Мой папаша оставил мне кучу всего, когда наконец откинулся, и это включает деньги. Родовое состояние, знаешь, такое, что переходит от поколения в поколение. Не буду притворяться, что моя фамилия имеет большой вес в этом захолустном студенческом городке, но мои деньги сделали своё дело. Эти копы никогда не воспринимали тебя всерьёз. Гермиона на мгновение зажмуривается. Конечно. Конечно, он им заплатил. Она бросает на него самый смелый взгляд, на который только способна. — Если ты такой богатый, что ты делал, работая слесарем? Он поднимает бровь. — Тебе правда нужно спрашивать? Я искал свежее мясо. Решил, что работа слесарем-взломщиком в студенческом городке приведёт меня туда, куда нужно, как только я найду подходящую девушку. Потребовалось время, но я был готов ждать. — Оранжевый свет озаряет одну сторону его лица, танцующие языки пламени перекраивают тени таким образом, что мгновение он может казаться воплощением ярости, а в следующее — ликующим. Глядя на эту хижину, на пыль и паутину, она представляет здесь другую девушку. А потом ещё одну — череду голых, перепуганных девушек, таких же, как она сейчас. И все — одурачены. Странная боль тяжестью ложится ей на грудь. — Ты всё так чертовски упростила, — повторяет Том. — Я и рассчитывать не мог на твои извращённые маленькие фетиши, но посмотри, сколько дверей они открыли. Мне даже стараться особо не пришлось. Он прав. Она играла ему на руку, ни о чём не догадываясь до самой их встречи в лесу. Так почему же — почему она не убежала, как хотела?! Почему не съехала, не взяла академ или просто не бросила учёбу, не соврала что-нибудь и не умотала к родителям — послав к чёрту Бетел и её дурацкий диплом?! Она же знала, что влипла. Без тени сомнения она знала, что он вернётся — и всё, на что её хватило, это оплатить пару ночей в отеле и поругаться с Бетел по поводу переезда. Нос Тома медленно скользит по её лицу, словно слеза. Его губы размыкаются, и он проводит языком по её щеке, оставляя мокрую дорожку. Даже когда дрожь отвращения пробегает по ней, что-то в животе сжимается. Что-то горячее и опасное, но в то же время успокаивающее, как погружение ног в тёплую ванну после прогулки по снегу. Она не может принять это, правда, не может. Но часть её хотела увидеть его снова. Даже когда она была в ужасе и её мучили кошмары о нём, она всё равно хотела его. И потому она медлила. Гермиону мутит, на глазах выступают слёзы. Том лишь смеётся. — Ой, да ладно. Я не настолько плох, — его губы снова прижимаются к её щеке. — В какой-то момент ты считала меня писаным красавцем — и, честно говоря, думаю, до сих пор считаешь. Помнишь мой вопрос в баре? От которого ты покраснела и начала заикаться? Если бы я расстегнул твои неудачные джинсы и засунул руку в них, что бы я обнаружил? Она открывает рот, но слова застревают в горле — разбитые, рассыпавшиеся. А Том всё прижимается губами к её щеке, вылепливая из поцелуев очередную насмешку. — Гермиона... — шепчет он. У неё мурашки по коже. — Сколько девушек ты похитил? — хрипло выдавливает она. Снаружи — бескрайнее кладбище. Ни одного любопытного туриста, ни бродячей собаки, которая могла бы сунуть нос в землю и потревожить останки тех, кого Том, быть может, здесь закопал. — А что? Ревнуешь? — рука, всё ещё сжимающая её голову, сдавливает сильнее, дёргая волосы у корней. — Если тебе станет легче, то ни одной. Я, конечно, баловался кое-чем на стороне, но ты — первая девушка, которую я забрал насовсем. Чувствуешь себя особенной? Гермиону снова чуть не выворачивает, потому что какая-то искорёженная часть неё действительно чувствует себя особенной. Том довольно мычит, позволяя губам скользить вдоль её челюсти. Он вдыхает её запах, страх, сочащийся из неё, затем неожиданно отстраняется. — Ужин, — бормочет он. За его спиной потрескивает огонь. Под ужином он подразумевает две банки чили с нарезанным хлебом впридачу. Хлеб, хотя бы, он поджаривает. Она наблюдает с пола. Искушение подползти поближе к печке ради тепла велико, но там Том возится со своим чили и тостами. Её желудок наконец-то окончательно успокоился и теперь урчит от голода. Помешивая, Том поворачивается к ней. — Бесполезно так сжиматься. Если я захочу тебя разглядеть, я буду разглядывать. Гермиона замирает, широко раскрыв глаза. — Повернись ко мне, — говорит он едва слышимо из-за шипения тостов. Она опирается рукой о пол и поворачивается... чуть-чуть. Ровно настолько, чтобы это можно было счесть подчинением. Но он не позволяет ей отделаться малым. — Ещё. Тогда она поворачивается к нему полностью, по-прежнему сжимая ноги, и одной рукой прикрывая грудь. Он дёргает подбородком. — А теперь раздвинь эти ноги. У неё кружится голова от того, как быстро и прерывисто она дышит, совсем как птичка. Её ноги словно приклеились к полу, она не может ими пошевелить, и потому вместо подчинения она не предпринимает ничего. И не говорит ничего. Том цокает. — Значит, такой расклад, — он возвращается к помешиванию чили, даже не удостаивая её взглядом через плечо. Она помнит: он говорил, что еда и наказания у него связаны, но он накладывает ей миску и пару тостов так же, как если бы ничего не случилось. Чили на вкус какой-то странный, будто ему пара лет. Пережёвывая, она останавливается. Её глаза перебегают через стол к его глазам. Том уже наблюдает за ней. Он жуёт и жуёт — под кожей ходят тугие желваки. — Что? — наконец спрашивает он, с набитым хлебом ртом. Она не нарочно, но её взгляд падает на собственную тарелку. Он читает ответ на свой вопрос на лице Гермионы. — Ты следила за каждым моим движением на кухне — и всё равно боишься, что я что-то подмешал? — Том зачерпывает ложкой ещё одну порцию и засовывает в рот, качая головой. — Я бы не стал тебя дурить для этого, милая. Я бы просто насильно впихнул это в тебя. Она одаривает его долгим, тяжёлым взглядом, затем делает ещё один осторожный укус. Может, оно вегетарианское или что-то в этом роде. Том заставляет её стоять там, где он может её видеть, пока моет посуду и вытирает её при свете керосиновой лампы. Затем он передаёт ей зубную щётку и позволяет почистить зубы над раковиной. Она также пару раз тщательно ополаскивает лицо, так от времяпрепровождения на четвереньках она вся перепачкалась. Он возится с печкой, подкидывая ещё пару поленьев. Затем ведёт её в новую комнату без единой паутинки по углам, с мебелью, отполированной до блеска, мерцающего в свете керосиновой лампы. Кровать, комод, и она сразу понимает: постельное бельё здесь свежее. — Здесь... очень мило, — выдавливает она. — Ты хорошо прибрался. Он выдвигает верхний ящик комода. — Спасибо. Жаль, что тебе пока не удастся насладиться этим вместе со мной. Он достаёт длинную цепь, с тяжёлыми звеньями, как у мультяшного узника на каторге, только вместо ядра на каждом конце по толстому кандалу. Она слишком ошеломлена, чтобы даже думать о том, чтобы заглянуть в ящик. Том прихватывает пару висячих замков, затем задвигает ящик. Цепь покачивается перед ним. В свете керосиновой лампы она выглядит средневеково. Том кивает в сторону двери. — Пошли. Онемевшие ноги несут её обратно в главную комнату, и её колени с глухим стуком опускаются на пол, когда Том заставляет её встать на них у столба. Он оборачивает цепь вокруг столба, затем закрепляет один кандал на её лодыжке, а второй вокруг самой цепи, фиксируя её на столбе. Щелчок каждого замка заставляет её вздрагивать. Он кладёт палец ей под подбородок и поднимает её лицо, чтобы посмотреть на неё. — Видишь, что ты заслужила своим неповиновением? Я собирался позволить тебе спать в моей постели, тепло и уютно, а теперь тебе придётся провести ночь здесь. Гермиона только сглатывает. С одной стороны, её не особо прельщает перспектива делить с ним постель, но с другой... Том встаёт и возвращается в спальню, не сказав больше ни слова. Полено в печке издаёт громкий хлопок, и она едва не подпрыгивает от страха. Пауки более активны ночью. Она обнимает себя, мечтая об одеяле, и ещё больше сожалея о том, что сглупила. Не подчинилась. Не переехала в другой город. Флиртовала со странным парнем из бара. Любой из этих моментов — начало конца. Первые пару часов она даже не пытается уснуть. В конце концов тусклый свет под дверью Тома гаснет. Хорошо хоть печка её греет ещё какое-то время. Жук ползёт по полу, и она с лёгким отвращением следит за ним. Ты сама во всём виновата, говорит голос в голове. Голос подозрительно похож на Бетел или, возможно, Тома. Она отмахивается от него. Несмотря на то, что большую часть дня она провела без сознания, её глаза в конце концов начинают тяжелеть. Гермиона ложится, используя руку как подушку, но каждый раз, когда она начинает проваливаться в сон, ей мерещатся крошечные лапки, бегущие по бедру или лицу, и она вскакивает. Она ковыряет ногтем щель в полу и вздыхает. Кровать начинает казаться всё более и более привлекательной. В следующий раз — в следующий раз она просто сделает, как он скажет. В конце концов, он ведь даже не прикасался к ней. Только смотрел. Она сможет выдержать его взгляды. Ноготь цепляется за что-то твёрдое, ломаясь, и Гермиона шипит от боли. Она садится и осматривает место, где зацепился ноготь. В щели между двумя половицами блестит металл. Она плюёт на палец и стирает грязь, чтобы увидеть округлый край металла, пересечённый линиями, как железнодорожные пути. Это монета. Похоже на четвертак застрявший ребром между половицами. Она ковыряет монету другим, не сломанным ногтем. Она засела очень плотно. Сердце колотится, Гермиона внимательно осматривает свои кандалы. Да, висячие замки, но там, где кандалы соединяются с цепью, есть большой винт, скрепляющий их, достаточно большой, чтобы она и не смела мечтать его сломать — но который она могла бы попробовать выкрутить. Она косится на монету. Стоит ли это делать? Или она обрекает себя на бесчисленное количество ночей проведённых на полу, когда Том неизбежно поймает её? Нет. Нельзя так думать. Гермиона проводит большую часть ночи, выковыривая эту монету из дерева. Единственные инструменты в её распоряжении — собственные ногти, так что она использует их по полной, хотя старается больше не сломать ни одного. Том замечает такие вещи. Когда она наконец её достаёт, это действительно четвертак, местами потемневший, но металл на ощупь прочный. Она вставляет его в шлиц винта и со всей силы давит, но после минуты усилий ей удаётся сдвинуть его лишь на одну крошечную миллиметровую долю. К этому времени печка уже прогорела до углей. Шторы здесь задёрнуты, но Гермиона чувствует всем телом, скорое наступление утра. Она изучает окружающее её пространство некоторое время и обнаруживает, что одна из половиц, примыкающих к столбу, слегка приподнимается, если надавить на неё в нужном месте. Четвертак идеально проскальзывает в эту щель, и она долго переживает, не провалится ли он глубже. После всего, ей удаётся поспать пару часов, прежде чем Том выходит из спальни. Ей снится торговый автомат, но сколько бы монет она в него ни бросала, ничего не выпадает.