Глава 10: Наказание

Том позволяет ей жадно глотнуть воды, пока снова растапливает печь. Вскоре уже варится овсянка, а на тарелке рядом красуются хрустящие тосты. — Наслаждайся хлебом, пока он есть, — говорит он. — Здесь, в глуши, вредители умудряются пробраться во всё, что не в жестяных банках или стеклянных бутылках. Еда, по крайней мере, тёплая, и Том даже щедро посыпает сахаром с корицей её миску, прежде чем передать. Она дважды благодарит его, ещё не съев и половины порции. Он зачерпывает овсянку тостом, используя его вместо ложки.  — Будешь хорошей для меня, и я раздобуду для тебя каких-нибудь фруктов. А ещё лучше сделаем блины. Устроим мучную битву, прямо как в кино. Гермиона могла бы заметить, что женщин в тех фильмах обычно не похищают и не удерживают силой, но она не горит желанием лишаться новых привилегий. — Я обязательно буду хорошей. Урок точно усвоен. — Да неужели? Не понравилось спать с пауками? Она качает головой. С набитым овсянкой ртом он говорит: — Ты ведь не думала, что это и было твоё наказание? Тост Гермионы застывает на полпути ко рту. — Эм... Разве ты не говорил...? Его взгляд пронзает её насквозь. — Я не припоминаю, чтобы подробно описывал, каким именно будет твоё наказание. Лишиться привилегии — это не наказание. Это последствие. Две разные вещи, — он отправляет в рот ещё кусок. — Если хочешь, чтобы урок был усвоен, нужно сделать его незабываемым. — Я не забуду, — говорит она. Том пожимает плечами. — Может быть. Ночь на полу — невелико наказание, по моему мнению. Я хочу, чтобы ты немного постаралась, прежде чем я тебя прощу. Завтрак проходит в молчании. Гермиона мысленно корит себя за то, что прошлой ночью не приложила больше усилий для ослабления винта на кандале. Дорога, уходящая вниз с горы, может быть ухабистой, но она должна куда-то вести. А здесь, в лесу, она услышит машину за милю — времени спрятаться в окружающей чаще будет предостаточно, если Том вздумает её преследовать. Сегодня ночью, — думает она. Пока Том моет посуду, она не может оторвать взгляд от его рук. Длинные ногти, идеально ровные — словно он подпиливал их сегодня утром. Эта его привычка сохранять их такими вызывает у неё смутную тревогу. Она представляет, как они выцарапывают слова на её коже. Как его пальцы впиваются в её волосы и дёргают. Она может вытерпеть немного боли, но сколько же ей следует ожидать от настоящего наказания? Пока он оттирает кастрюлю, её взгляд скользит вверх по его рукам. Спал он, судя по всему, в этой самой футболке и спортивных штанах, но она была бы совсем не против, если б он проходил в них весь день. В этом наряде его руки смотрятся просто отлично. Она трясёт головой. Нельзя так думать. Нельзя смотреть на него так. Больше нельзя. Если бы только она не влюбилась в этого парня по уши, ещё в баре. И всё же... Том вытирает руки полотенцем, когда она понимает, что снова уставилась на его руки — но теперь он смотрит на неё в ответ. И улыбается. Скорее, усмехается. — Ничего, — на автомате отвечает она на вопрос, который он не задавал. Том лишь улыбается шире. — Как скажешь. Её щёки заливает жаром. Всё становится только хуже и хуже — а они ещё даже не дошли до наказания. Он ведёт её обратно в спальню, и она уверена, что сейчас он наконец задаст ей трёпку, но вместо этого он просто достаёт из шкафа пару полотенец и комплект одежды, который аккуратно складывает сверху. Он берёт её за плечо. — Так, — тихо говорит он. — Пошли приводить тебя в порядок. Вместе они покидают хижину и идут к тому маленькому туалету. Они по очереди заходят в уборную, а затем входят во вторую дверь. Вся комната представляет собой душевую кабину: слив в центре пола и проржавевшая лейка, торчащая из стены. По крайней мере, здесь намного просторнее, чем в туалете. Том подталкивает её внутрь, щёлкает фонариком и закрывает за ними дверь. Он кладёт полотенца и одежду на табурет у входа, сверху ставит фонарик. А затем, прямо перед ней, начинает раздеваться. Гермиона издаёт неразборчивый звук протеста и резко разворачивается к стене. Не то чтобы она раньше не видела его член, но полная нагота с кем-то — это совсем другой уровень близости. — Ханжа, — бормочет он. Она игнорирует его. Слышен шорох ткани, а затем скрип поворачивающейся рукоятки. Струя ледяной воды с шипением вырывается из стены, окатывая её спину. Гермиона взвизгивает и прыгает вперёд, забиваясь в угол. Том просто смеётся, и по изменению звука она понимает, что он стоит под струёй воды. — Иди сюда. Могу сказать тебе одно: теплее не станет. Она оглядывается через плечо. Его волосы уже намокли и зачёсаны назад. Вода стекает ручьями по его телу, и хотя она, должно быть, ледяная, его это, кажется, не трогает. Взгляд, скользнувший по его телу — чистая случайность. Просто рефлекс, правда. Но он заставляет Тома снова усмехнуться, и она, разозлившись, топает к душу. Она пытается держаться молодцом, но в тот момент, когда ледяная вода касается её голой кожи, ей кажется, будто сотня пауков пробегает у неё под кожей. — Приятно, правда? Бодрит, — Том смотрит на неё сверху вниз с вожделением, словно она не была голой всё утро. Она жмётся под струёй, обхватывая себя руками. — Ага, замечательно. Том моется сам, затем протягивает ей кусок мыла. Она тянется взять его, но в последнюю секунду он отдёргивает руку. — Вообще-то, я передумал. Я сам тебя вымою — но сначала тебе придётся убрать руки. Гермиона качает головой и протягивает ладонь. — Всё в порядке, — говорит она. — Я сама. Том и слушать не хочет. — Это был не вопрос. В конце концов, ты здесь гостья, и, в каком-то смысле, это я тебя так испачкал. Будет справедливо, если я возьму на себя труд очистить тебя. Холодная вода бежит по её боку. Ей не отвертеться, так что придётся... Я сбегу сегодня ночью. Я откручу свой браслет и убегу. Но чтобы этот план сработал, Гермионе нужно снова оказаться прикованной к столбу — а значит, нужно заслужить ещё одно наказание. Собрав всю возможную решимость, она вскидывает подбородок и сжимает челюсти. — Нет. Том уже снова намыливает руки. — Нет? Видишь, именно поэтому тебе нужно настоящее наказание. Даже не одно. Похоже, ты ни хрена не усвоила, — мыльная пена стекает по его рукам. — Придётся придумать что-нибудь особенно непристойное для второй части твоего наказания. Можешь считать это анонсом. Она пытается выхватить мыло у него из рук. Чтобы всё выглядело убедительно. Конечно, её попытка проваливается, и в итоге она оказывается прижатой лицом к стене. — Повезло тебе, что я такой терпеливый. — Он подходит сзади, и, о боже, он возбуждён. Его эрекция упирается ей в ягодицы. — Ага, я ч-чувствую себя очень везучей. Продолжая сжимать мыло, он по очереди хватает её за запястья и шлёпает её ладонями о стену. — Они останутся тут. Если, конечно, ты не хочешь провести следующую неделю на полу. А для пущей мотивации: сегодня я не буду зажигать дровяную печь, так что можешь рассчитывать на приятные холодные сны. Он заставляет её немного отступить от стены, чтобы его руки могли обхватить её спереди. Они сразу же устремляются к её груди, разминая её, скользкую от мыла. И да, он отмывает её действительно хорошо, с головы до ног — кроме волос, которых он, к счастью, избегает — но по пути он ужасно медлит. Он сжимает её ягодицы, головка его члена скользит по её коже сзади. Ощущение того, как его сильные, поджарые руки обвиваются вокруг неё, при совершенно других обстоятельствах принесло бы ей удовольствие. Чёрт, даже сейчас часть неё жаждет утонуть в них. Затем его пальцы скользят между её ног. Он задерживается там ненадолго, но определённо успевает изучить область. В голове звучит голос: может, он не был бы таким жестоким, если бы я была послушной, но она отбрасывает его прочь. Если её единственная возможность сбежать заключается в том, что ей надо разозлить его, значит, так тому и быть. Том помогает ей смыть пену, затем выключает воду и протягивает полотенце. Он одевается в вещи погрубее тех, в которых она привыкла его видеть: свободная кофта с длинным рукавом, что не облегает его руки, и старые джинсы в пятнах. Что до Гермионы — нагота так и осталась ее уделом, зато к ней вернулась чистота. На какое-то время. Вернувшись в хижину, Том велит ей встать на колени у столба. Она заставляет себя даже не смотреть в сторону своего тайника, хотя мысль о нём обжигающим током пронзает ноги. Сегодня ночью. Сегодня ночью. Дверь спальни позади неё открывается. Доносится знакомый звук — Том снова копается в своём комоде. Спустя мгновение он уже рядом, опускаясь на корточки возле неё. В его кулаке болтается дилдо. Кожа у него новая, персикового цвета, головка более луковичная, чем бывает в реальности. Мультяшный член, покачивающийся в его руке. Вместо яичек в основании — присоска. Без единого слова объяснения он прижимает эту присоску к полированному дереву столба так, что дилдо смотрит ей прямо в глаза. Он заходит ей за спину, перехватывает её запястья и заводит их назад. Знакомые наручники туго затягиваются — те самые, тонкие, из машины, те, что впиваются в кожу, стоит только дёрнуть рукой. Том наклоняется, чтобы прошептать ей на ухо: — Бьюсь об заклад, у тебя в школе были одни пятёрки. Я прав? Едва дыша, она кивает. Дилдо слегка покачивается в ответ, будто кивая вместе с ней. Он мычит, после произнося: — Это одновременно и наказание, и тренировка. Не подведи меня, Гермиона. Заслужи „отлично”. Затем его пальцы перебирают её волосы, и он толкает её вперёд, пока её губы не прижимаются к дилдо. Том продолжает давить, и дилдо проскальзывает между её зубов. Он двигается медленно, но безостановочно, чтобы она могла привыкнуть, и вскоре рот Гермионы полон силикона, а челюсть широко растянута. Он заставляет её двигаться вперёд, пока её губы не оказываются у основания. Затем он встаёт. Слышится звон, и что-то обхватывает её затылок. Это его ремень. Он пристёгивает её лицо к столбу, чтобы она не могла отстраниться. Она смаргивает слёзы напряжения, но новые, более тяжёлые, наворачиваются и катятся по щекам. Он затягивает ремень на затылке и застёгивает пряжку. С лёгкой эйфорией на лице он проводит пальцем по её растянутой губе, из которой уже начинает сочиться слюна. В ответ Гермиона давится рвотным позывом. Том успокаивающе шикает на неё. — Просто расслабь горло. Я рад, что остановился на этом варианте, тебе определённо нужна практика, — он встаёт, поправляя выпуклость в штанах. — Я займусь домом — приведу это место в порядок. А ты оставайся здесь и тренируйся сосать мой член. Я вернусь, когда решу, что ты усвоила урок. Гермиона издаёт приглушённый всхлип — это практически всё, на что она способна в таком положении. Если она изо всех сил надавит на ремень, возможно, ей удастся выиграть полсантиметра свободы. Но это того не стоит — особенно когда вдоль макушки начинает разливаться онемение. Дилдо немного приминается под натиском зубов, но внутри него жёсткий стержень, удерживающий форму. Должно быть, это дорогая вещица, определённо лучше всего того, что было спрятано у неё под кроватью. Это заставляет её задуматься, какие ещё игрушки он припрятал. Её первый порыв — вытряхнуть эту мысль из головы, но мешает ремень. Ей очень, очень нужно взять свои мозги под контроль. Слюна течёт по её губам и подбородку, в конечном итоге капая на колени. Время от времени она кашляет или давится, и ей приходится делать долгие, медленные вдохи, чтобы снова успокоить горло. Том хлопочет по кухне — единственное, на чем можно остановить взгляд, пока она отбывает наказание. Он драит шкафы и ящики, затем загружает полки новой партией продуктов и припасов. Когда он открывает холодильник, внутри не загорается свет. Он пуст до тех пор, пока он не убирает туда хлеб и пару коричневых бумажных свёртков, похожих на муку и сахар. Он протирает светильники, несмотря на то, что они обесточены. Подметает пол, и веник касается её бёдер, когда он доходит до неё. Гермиону бросает в жар. Монета, тайная монета. Она прямо там, застряла между половицами. Что, если он решит помыть пол? Что, если его тряпка зацепится за тот расшатанный кусок дерева, и он подумает: хм. Эти его длинные ногти определённо будут как нельзя кстати. Но он не заставляет её двигаться — ни во время того как подметает, ни во время неминуемого мытья полов. Гермиона стоит на коленях в своём маленьком снежном шаре из грязи, пока он убирает вокруг неё, щекоча шваброй подошвы её ног. Рвотные позывы наконец прекратились, но теперь начинается настоящая боль. Челюсть саднит — от сустава до самого подбородка. Мышцы спины сводит тугим узлом: шея затекла от неудобного положения. Колени, прижатые к твёрдому полу, совсем онемели. Гермиона впадает в некое подобие медитативного состояния. Пылинки мерцают в лучах света, льющихся в комнату, и она начинает дремать. Дилдо во рту уже не так плох. Более того, оно даже кажется ей чем-то успокаивающим. — Вздремнуть решила? — тихо бормочет Том у неё за спиной. Она вздрагивает. Неожиданное движение вызывает у неё очередной рвотный позыв, но слабый — жалкое подобие той судороги, что совсем недавно сотрясала всё тело. Его руки ложатся ей на бёдра, на мгновение обводят их изгиб, а затем берутся за ним и приподнимают её зад. Гермиона мычит и прикусывает дилдо, чтобы хоть немного стабилизироваться, хоть это и не особо помогает. Он раздвигает её ноги и некоторое время трёт внутреннюю сторону бедра, после поднимаясь выше. Прохладные, чистые подушечки пальцев. Острые по краям из-за ногтей, но это не больно — это совсем не больно, и где-то в глубине души она хочет, чтобы это было таковым. Том скользит пальцами по её плоти. Это совсем не похоже на ощущения, когда она трогает себя сама. Его движения чужды ей, каждое новое направление — сюрприз. Гермиона ловит себя на том, что посасывает дилдо, её глаза снова тяжелеют, когда она утопает в его прикосновениях. Она должна сопротивляться — дёрнуть бёдрами в сторону, закричать в дилдо — но какой в этом смысл? В конце концов, он всё равно возьмёт её, и нельзя отрицать, как сильно она уже возбуждена. Она слышит это, влажный звук, когда он ласкает её. — Посмотрите-ка, — бормочет он, выписывая круги вокруг её клитора. — Я тут убираю дом, а ты тем временем создаёшь собственный беспорядок. Нравится сосать этот дилдо? Она стонет в силикон. Тело болит от неудобной позы, но ей всё равно, потому что она хочет, чтобы он двигался быстрее, чтобы он надавил сильнее, чтобы она могла тереться об него. Том просовывает палец внутрь неё. Исходя из ощущений, это его мизинец, но она не ожидала этого и сильно сжимается. Он продолжает толкаться, пока не входит до костяшки. Гермиона пытается отодвинуться. Он хватает её за бедро и притягивает обратно. — Я желаю тебе только лучшего, — говорит он. — Я понимаю, что тебе нужно сопротивляться, чтобы быть в ладах с собой. И я понимаю, что это тебя заводит — сопротивление. — Он несколько раз вводит и выводит палец, двигаясь медленно, чтобы она прочувствовала каждое движение. — Просто знай: если ты попросишь наказания, я никогда тебя не подведу. Он убирает палец и возвращается к поглаживаниям её киски, меняя ритм или траекторию каждые несколько секунд. Она уже близко, её низ начинает сжиматься — но он отдёргивает руку. Гермиона издаёт жалобный звук и виляет бёдрами. Ей плевать, насколько она себя позорит. Ей необходимо пересечь эту финишную черту. Однако Том не возвращается к ласкам. Он помогает ей опуститься в более удобное положение, затем расстегивает браслеты на её запястьях и ремень у неё на голове. Остекленевшим взглядом она осматривает столб перед собой. Она не отстраняется, оставляя дилдо во рту, даже после того как ремень был снят. Том проскальзывает рукой под её шевелюру и гладит её по шее, играя с короткими волосами, расположенными у основания. — Всё хорошо. Можешь убрать. Он держит руку у неё на шее, пока она осторожно отодвигается назад. Дилдо выскальзывает, влажный и блестящий от слюны, а её челюсть издаёт щелчок, когда ей наконец удаётся закрыть рот впервые за последний час. Не успев даже отдышаться, она цепляется за его колено. — Пожалуйста, дай мне кончить. Его брови взлетают вверх. — Так плохо, да? Она едва слышит его. К чёрту достоинство, она снова широко раздвигает колени в знак приглашения. Ей плевать, как унизительно ей будет потом; ей это нужно. Она измотана, у неё всё болит, ей страшно, и она просто хочет почувствовать себя хорошо хотя бы на одну грёбаную секунду. Всё равно никто не узнает о том, что она умоляла своего похитителя продолжить. — П-продолжи трогать меня, пожалуйста, — бормочет она, протягивая свою руку к его. Она хватается за руку Тома и прижимает его пальцы между своих ног, начиная тереться об них. Том с минуту наблюдает за этим развратным зрелищем, затем отдёргивает руку. — Ты не кончишь, пока не кончу я, — отвечает он с порочной усмешкой в уголках губ. Гермиона опирается на его колено для поддержки. — Я отсосу твой член! Пожалуйста-пожалуйста, дай мне отсосать. Пол скрипит под ним, когда он переносит вес назад, а затем поднимается. Она ловит себя на том, что сидит, ссутулившись, на полу, пока он пересекает комнату к обеденному столу. Стул, который он отодвигает, чистый и блестящий. Том садится, широко расставив ноги. Он даже ничего не говорит, просто многозначительно смотрит на неё. И Гермиона делает единственное, что может — подползает к нему между ног и расстёгивает его ширинку. Он твёрдый и готовый для неё. В тот момент, когда она прижимается губами к его головке в нежном поцелуе, Том достаёт что-то из кармана. Раздаётся щелчок, и острая боль металла впивается ей в шею сбоку. Гермиона замирает, её губы всё ещё прижаты к нему. — Не думай, что я забыл, как ты пыталась укусить меня в лесу, — со скучающим видом, напоминает он ей. — Если у меня возникнет хоть малейшее подозрение, что ты собираешься провернуть это снова... — Лезвие на мгновение вдавливается сильнее. Гермиона судорожно выдыхает. — Я поняла, — мямлит она, прижимаясь к нему губами. С постоянной близостью лезвия ножа — намного сложнее. Она двигается медленно, облизывая его вдоль и поперёк, прежде чем наконец взять его член в рот. Благодаря часу, проведённому с разинутым ртом, — её рвотный рефлекс притупился настолько, что она может взять его целиком, до самого основания. Тренировка, как он это назвал. Том мычит и запускает пальцы ей в волосы. Он помогает ей двигаться в нужном ему ритме. Иногда он толкает её вниз до самого основания, и тогда она сильно засасывает его, плевать, что челюсть болит. Плевать, что колени синеют от жёсткого пола, — потому что она уже вся мокрая, желающая получить ещё немного его. Так продолжается, пока он не кончает. Давление ножа не ослабевает, угроза так и остаётся острым краем у её горла, и вот она глотает его сперму, пока он выругивается, толкаясь бёдрами ей в лицо. На протяжении всего происходящего, несмотря на его хриплое дыхание и осевший голос, его выражение лица остаётся непроницаемым. Нож исчезает. Том отстраняет её от себя и встаёт. Гермиона обмякает на сиденье стула, пока он моется у раковины. Он возвращается, ширинка его джинсов всё ещё влажная… и проходит мимо неё к дивану. На журнальном столике лежит книга, он берёт её, осторожно перелистывая пожелтевшие страницы, пальцы касаются потёртой кожаной обложки, когда он выдыхая откидывается на диван. Гермиона краснеет. Она подарила ему оргазм, так где же её? Конечно, её руки свободны, так что технически она может сделать это сама. Но почему-то мысль о том, чтобы удовлетворить себя самой при нём, кажется ещё более унизительной, чем просить его об этом. В любом случае, она хочет, чтобы это сделал он. Её бёдра трутся друг об друга. Она подавляет стон, затем ползёт через комнату, чтобы встать на колени у ног Тома. Насколько она может судить, он её даже не замечает. Она кладёт голову ему на колени, чувствуя себя чёртовой домашней кошкой или каким-то иным питомцем, однако это вроде как срабатывает, ибо его рука ложится ей на волосы, при этом поглаживая. Гермиона расслабляется под его прикосновениями. Его нога дёргается под её щекой, и она улыбается. Но её киска всё ещё пульсирует от возбуждения, и этого недостаточно. Просто недостаточно. Для отчаянных ситуаций нужны отчаянные меры. И дерзкие. Очень дерзкие. Стараясь двигаться медленно, чтобы её не восприняли как угрозу, она забирается на диван и перегибается через его колени, подставляя свой зад прямо туда, где мгновение назад была его рука, гладившая её по голове. Та же самая рука опускается ей на ягодицы, ногти вырисовывают бессмысленные узоры на коже. — Пожалуйста, — шепчет она. Его рука исчезает, чтобы перевернуть страницу, затем возвращается, ложась у основания бедра. В груди жжёт от стыда, но она чувствует, как раздвигает ноги шире. Впуская его. Он скользит вверх и проводит одним нежным движением по центру. Затем ещё одним. И ещё одним. Он делает достаточно длительные промежутки, чтобы она не могла войти в ритм. Он подпитывает её возбуждение, но не позволяет ему перерасти во что-то большее. — Пожалуйста, — повторяет она. Когда его палец снова находит её, она пытается податься ему навстречу, чтобы получить больше стимуляции, но он исчезает прежде, чем она успевает хоть чего-то добиться. — Насколько сильно ты этого хочешь? — спрашивает он. Настолько сильно, что я была готова упрашивать тебя о разрядке несколько раз. Настолько сильно, что я отсосала у тебя без единой жалобы. Настолько сильно, что я даже умоляла позволить оказать мне эту привилегию. Он не ждёт её ответа. — Это должно было быть наказанием, знаешь ли. А ты пытаешься превратить его в награду. Щекой она прилипает к кожаному дивану. Она совершенно беспомощно лежит на его коленях. Ягодицы вздёрнуты вверх, а руки безвольными плетьми свисают к полу. — Я предложу тебе два варианта, — он снова проскальзывает пальцем внутрь неё и оставляет его там, не двигаясь. — Вариант первый: я буду дразнить тебя, пока мне не надоест слушать эти звуки. Вариант второй: я тебя отшлёпаю, и тогда тебе позволено будет кончить. Ощущение наполненности уже не кажется таким неприятным. — Сколько... сколько раз..? Том цокает языком. — Десять. Я буду мягок с тобой, раз уж это твой первый раз. Но на будущее ничего не обещаю. Всё ещё не вынимая пальца, он щёлкает кончиком по её клитору, заставляя её вздрогнуть. Она не может думать. Похоже, вместе с чувством собственного достоинства испарился и её рассудок. — Не можешь решиться? Тогда я продолжу тебя дразнить, пока ты не определишься. Она уже была готова высказывать недовольство, когда длинный палец проходится по её складке и начинает массировать взад-вперёд. Вскоре она уже ловит ртом воздух, а бёдра сами тянутся навстречу его игре. Почти — почти—! Без предупреждения он останавливается, убирает руку и кладёт её ей на ягодицы. — Нет, — стонет она. Гермиона цепляется в обивку, но Том хватает её за запястье, задирая руку за спину. — Подержи их здесь, пожалуйста, — говорит он. Гермиона заводит вторую руку за спину, скрещивая запястья. Она сжимает кулаки и издаёт сухой всхип. Том отводит в сторону её ягодицу. — Раздвинь ноги пошире. Вот так - вот так, дай мне хороший вид на твою киску. И снова его прикосновение — совершенное, сладкое, как капля сиропа, ползущая по стеклу. В этой прозрачной ясности она видит приближение конца — и принимает его с открытым сердцем, вскрикивая и моля, моля ещё, ещё немного. Он убирает руку. — Я могу делать это весь день, Гермиона. — О-отшлёпай меня, пожалуйста! — хнычет она. Неважно, что он похитил её, неважно, что он отвратительный мерзавец — он нужен ей, и она стерпит любое наказание, лишь бы он снова запустил руку ей между ног. Он проводит кончиками пальцев по её ягодицам, и её снова охватывает унижение от осознания того, насколько она влажная на его пальцах, но ей недолго удаётся порассуждать об этом, потому что он со звонким шлепком опускает ладонь. Гермиона взвизгивает, и визг переходит в долгий стон. Может, из-за того, как она возбуждена, а может, он и правда мягок с ней, но боль вплетается в её удовольствие, и она не может отделить одно от другого. Том чередует ягодицы, шлёпая то по одной, то по другой, выдерживая промежутки, во время которых поглаживает её кожу, выманивая у неё новые стоны разочарования. Она не считает, но он, очевидно, делает это, потому что после особенно резкого шлепка он говорит: — Это девятый. Раздвинь ноги пошире для последнего. И она делает это, потому что уже зашла так далеко. Она даже не думает о том, почему именно он попросил ее раздвинуться посильнее, когда он последним шлепком опускает ладонь прямо на её киску. У Гермионы нет времени возмущаться, потому что он кружится вокруг её клитора. Палец скользит внутрь неё, а она насаживается на него. Всего несколько секунд, прежде чем она задыхается, готовая, наконец, перевалиться за эту грань... и всё же он отступает. Гордость истлела в груди, рассыпалась сухой шелухой. Она сквозь слёзы умоляет продолжать. В голову приходит мысль: она ведь может сделать это сама — в конце концов, руки у неё не связаны, — но он велел держать их за спиной. — Я знаю, я знаю, — он снова скользит пальцем внутрь, но не двигается, и рука на её бедрах не даёт ей толкаться вперёд и назад. — Разве это не приятно? Как насчёт того, чтобы я просто трахнул тебя сейчас? — Она на волосок от мольбы, что вот-вот сорвётся с губ, но его смех обрезает её. — Просто шучу. Ты ещё не заслужила этого, — он вытаскивает палец, обхватывая её киску ладонью. — Дерзай. Он мог бы и не говорить — она уже прижимается к нему, елозит, ища трения. Сцепленными руками не оттолкнуться, не найти опоры, но ей так отчаянно нужно кончить, что абсолютно плевать на то, что выглядит словно идиотка. Её оргазм — словно восход солнца, ускоренный до взрыва: раскалённое добела наслаждение пронзает тело, вырывая из груди звуки, о существовании которых Гермиона и не подозревала. Когда она приходит в себя, обмякнув на коленях Тома, единственная мысль пульсирует в голове: это совсем не то же самое, что вибратор. Обивка сиденья скользкая там, где её щека прижимается к ней. Не помешал бы ещё один душ — пусть и ледяной. Том даёт ей несколько минут, чтобы прийти в себя, хотя его рука не перестаёт гладить её тело: щекочет чувствительные места, разминает округлые, мягкие участки. Неожиданно для неё, он стаскивает её с колен и помогает сесть прямо. Гермиона безвольно обмякает, пока он поднимает её ноги на диван и разводит их широко — так, что начинает саднить внутреннюю поверхность бёдер. — Ты пока посиди здесь, — говорит он, сжимая её лодыжку. — Не шевелись. Да если б и хотела — не смогла бы. Проходит несколько минут, и он возвращается с камерой в руках — пузатой, сразу видно, что внутри плёнка, исходя из её размера. Том приседает перед ней и направляет это стеклянное круглое глазное яблоко камеры между её ног. Гермиона лишь скулит. Она могла бы сказать „нет”, но это ничего бы не изменило. Он делает снимок, и почти сразу из задней части камеры выползает полоска бумаги. Он берёт её за уголок и встряхивает, пока на белом фоне не проступает изображение. Том довольно мычит, вглядываясь в фотографию, затем подносит её к лицу Гермионы: — Это для бумажника, согласна? Гермиона закрывает глаза, тяжело сглатывает и кивает. Всё хорошо. Всё хорошо. И в самом деле — хорошо. Несмотря на то, каким унизительным это должно ей казаться, происходящее нравится ей слишком, слишком сильно.