Нейтральная территория

Холод в доме Пола был не просто физическим. Он был глубинным, пронизывающим, исходящим от стен и от человека, который сидел напротив нее за кухонным столом. Неделя с момента раскола превратила их тихое убежище в поле битвы. И сегодня должно было случиться неизбежное. — Карлайл нашел старые записи, легенды, — голос Камелии звучал хрипло от бессонных ночей. Она сжимала в руках кружку с остывшим чаем, не в силах поднять на него взгляд. — Есть шанс… есть вероятность, что ребёнок родится… человеком. Обычным человеком. Его сердцебиение… оно другое, но оно есть. Не вампирское. Пол не шевелился. Он сидел, откинувшись на спинку стула, его взгляд был прикован к окну, за которым клубился туман. Его молчание было страшнее крика. — Ты слышишь меня? — Камелия наконец подняла глаза. В них плескалась смесь надежды и отчаяния. — Это может быть просто… чудо. Не чудовище. Просто ребёнок. Племянник или племянница. Мой… мой кровный родственник. — Легенды, — наконец произнес он. Слово вылетело, как плевок. — Сказки для утешения. Даже если он родится с виду человеком, Кам, что будет внутри? Гены вампира. Жажда. Непредсказуемость. Он может проснуться в любой момент и убить всех вокруг. Первой — твою сестру, если она к тому времени ещё будет жива. — Он не убил её изнутри за все эти недели! — выкрикнула она, вскакивая. Стул с грохотом упал на пол. — Он борется за жизнь, как и она! Разве это не что-то значит? — Это значит, что он сильный паразит, — холодно парировал Пол. Он медленно поднялся, и его рост, его мощь вдруг снова стали для неё не защитой, а угрозой. — Или сильная ошибка. Которая должна быть исправлена. — Исправлена… — Свон задохнулась от ужаса. — Ты говоришь об этом, как о поломанной вещи! Это жизнь! — Это угроза! — его голос грохнул, наконец сорвавшись с цепи. Он ударил кулаком по столу, и кружка подпрыгнула, чай разлился тёмной лужей. — Угроза моей стае! Моей земле! Тебе! Ты думаешь, я позволю чему-то, что выросло на крови вампира и едва живой девушки, бродить где-то рядом? Ты сошла с ума, как и твоя сестра! Они стояли друг напротив друга, разделённые не шириной кухни, а целой пропастью непримиримых мировоззрений. Любовь к семье против долга перед стаей. Вера в чудо против холодного закона выживания. — А Джейк? — прошептала она, чувствуя, как слёзы снова подступают, но теперь от ярости. — И Сет, и Лия? Они там, с ней. Ты что, и их тоже… «исправишь»? Лицо Пола исказилось от боли и гнева. — Они сделали свой выбор. Они покинули нас. Они… предали стаю. Ради неё. Если они встанут на нашем пути… — Не делай им больно, — её голос дрогнул. — Пол, пожалуйста. Они не враги. Они просто… они любят её. Как я. — Любовь ослепляет, — прошипел он. — И приводит к гибели. Я не трону их первым. Но если они нападут, защищая эту тварь… — Не называй его так! — крикнула она. Это был последний предел. Последняя капля. — И не говори о войне! Один ребёнок, один маленький, несчастный, невинный ребёнок — и ты готов устроить резню? Уничтожить семью, которая десятилетиями жила здесь мирно? Нарушить все договорённости? — Они нарушили их первыми! — его рык эхом отозвался в маленькой кухне. — Создав это! Они объявили войну самим фактом его существования! Мы лишь ответим. Чтобы выжить. Ты должна это понять! — Я понимаю только то, что ты хочешь убить часть моей семьи! — закричала она в ответ, вся трясясь. — И готов ради этого растоптать всё, что было между нами! Ты не мой защитник, Пол. Ты мой тюремщик. И ты видишь врагов там, где их нет! Он замер, будто она ударила его физически. Его глаза потемнели, в них промелькнуло что-то дикое и раненое. — Я делаю то, что должен. Чтобы ты была в безопасности. Даже если ты ненавидишь меня за это. — Я не ненавижу тебя, — выдохнула она, и вдруг вся ярость ушла, оставив после себя леденящую пустоту и усталость. — Я… я не могу принять это. Не могу выбрать. Между тобой и ей. Между долгом и любовью. Между… твоим миром и своим собственным сердцем. Она отступила на шаг, затем на другой. Её взгляд упал на его руку, сжатую в кулак на столе, на серебряное кольцо с волком, которое всё ещё было у неё на пальце. Оно вдруг стало невыносимо тяжёлым. — Я не пойду против тебя, Пол, — сказала она тихо, но чётко. — Но я не могу быть и на твоей стороне. Пока вы планируете… убийство моего будущего племянника и войну с семьёй моей сестры. — Так на чьей же ты стороне, Камелия? — спросил он, и в его голосе прозвучала не прежняя требовательность, а горькая, почти потерянная надежда, что она всё же назовёт его имя. Она покачала головой, снимая с пальца тяжёлое кольцо. Звук, с которым оно упало на деревянный стол, был невероятно громким в тишине. — Ни на чьей. Моя сторона… это нейтральная территория. Белла и Джейк — у Калленов. Ты и твоя стая — здесь, в резервации. А я… — она сделала глубокий вдох, — я буду дома. У моего отца. Я не буду передавать информацию. Не буду просить пощады. Не буду молить о мире. Я просто… пережду эту бурю. В одиночку. Он смотрел на неё, и впервые за всё время она увидела в его глазах не ярость, не решимость, а неподдельный ужас. Ужас от того, что она уходит. От того, что их связь, такая прочная, такая незыблемая, даёт трещину именно сейчас, под натиском внешнего мира. — Кам… не уходи. Здесь безопасно. — Безопасно? — она горько усмехнулась. — Здесь безопасно только для тех, кто согласен с тобой. А я… я больше не согласна. Прощай, Пол. Она развернулась и пошла к двери. Он не остановил её. Не позвал. Она чувствовала его взгляд на своей спине — жгучий, тяжёлый, полный немого вопроса и такой же немой боли. Она села в свою машину и завела мотор. В последний раз взглянула на его дом, на дым из трубы, на тёмный силуэт в окне кухни. Потом выехала на дорогу и направилась в Форкс, к дому Чарли. Дорога была пустынной. Дождь зашлёпал по лобовому стеклу. И только когда она свернула на свою улицу, слёзы наконец хлынули — тихие, бесконечные, отчаянные. Она не выбрала ничью сторону. Она выбрала одиночество. Самую страшную нейтральную территорию из всех возможных — территорию своего собственного разорванного сердца, где с одной стороны бушевала ярость её любви, а с другой — холодный долг её второй души. И она не знала, переживёт ли что-нибудь из этого грядущую бурю.

***

Телефонный звонок разорвал ночную тишину комнаты Камелии, как раскат грома. Она, полуспящая, вскочила, сердце бешено заколотилось где-то в горле. На экране светилось имя «Джейк». Словно какая-то первобытная часть её уже знала, что это не будет обычным звонком. Она поднесла трубку к уху, и первое, что услышала, был сдавленный, разбитый звук — не плач, а скорее хриплое, безвоздушное рыдание. — Кам… — голос Джейкоба был неузнаваемым, полным такой боли, что её собственная душа сжалась в ледяной комок. — Она родилась. Девочка. — Белла? — выдохнула Кам, уже цепляясь за соломинку, за любой луч. Молчание на том конце было красноречивее любых слов. Потом тихий, разбитый голос. — Белла… Белла умерла. У неё не выдержало сердце. В самый последний момент. Она… она увидела её и умерла. Мир рухнул. Просто перестал существовать. Звуки, свет, ощущение собственного тела — всё пропало, утонуло в оглушительном, белом гуле непонимания. Умерла. Белла умерла. Сестра. Её сестра, которая так хотела этого ребёнка, так боролась, так любила… её не стало. В момент, который должен был стать самым счастливым. — Я еду, — услышала она свой собственный голос, плоский и чужой. — Сейчас же еду. Она не помнила, как накинула куртку, как выскочила из дома, даже не оставив записки для Чарли. Она мчалась по тёмным дорогам Форкса на предельной скорости, и слёзы текли по её лицу такими солёными, жгучими реками, что она едва видела дорогу. Умерла. Умерла. Умерла. Это слово билось в такт работе двигателя. Когда она, наконец, вылетела на поляну перед домом Калленов, её ждала картина из самого кошмарного сна. Это была не тихая скорбь, а преддверие ада. На лужайке, под холодным светом ущербной луны, стояли несколько огромных волков — Пол, Сэм, Эмбри, Квил, Джаред. Их морды были оскалены, низкие, угрожающие рыки сотрясали воздух. А напротив них, образуя живую стену, замерли Каллены. Эдвард, лицо которого было маской нечеловеческой агонии. Розали и Эмметт стояли в боевых стойках перед ним. Карлайл пытался что-то говорить, но его голос тонул в животном рычании оборотней. И в центре этого смертельного противостояния, между клыками и холодным мрамором, стоял Джейкоб. В человеческом облике. Он был бледен как смерть, лицо мокрое от слёз, но его руки были раскинуты в стороны, как будто он пытался удержать два надвигающихся друг на друга урагана. — Нет! — закричал он, и в его крике была сила, заставившая на мгновение смолкнуть и волков, и вампиров. — Вы не тронете её! Никто! Сэм, огромный чёрный волк, сделал шаг вперёд, рыча. Его мысленный приказ висел в воздухе, жёсткий и неумолимый. И тогда случилось нечто, от чего у Камелии, и без того онемевшей, кровь застыла в жилах. Джейкоб не отступил. Он повернулся к стае, и его голос, когда он заговорил, был тихим, но пронзительным, как лезвие. — Вы не можете. Вы… не сможете. Потому что она… Повисла мертвая тишина. Даже ветер затих. Волки замерли, их рычание оборвалось на полуслове. Сэм наклонил голову, его умные глаза сузились в немом вопросе, полном непонимания и шока. И тогда вперёд шагнул Эдвард. Он выглядел так, будто каждое движение причиняло ему невероятную боль. Его глаза, полные бездонного горя, были прикованы к лицу Джейкоба. — Он говорит правду, — голос Эдварда был хриплым шёпотом, но его слышали все. — Оборотень не может причинить вред… своей наречённой. Слова повисли в ледяном воздухе, а затем обрушились на всех, как лавина. Наречённой. Джейкоб… и… ребёнок? Девочка? Камелия машинально вышла из машины, её ноги сами понесли её к этой сюрреалистичной сцене. Все взгляды на мгновение метнулись к ней, но никто не сдвинулся с места. Ошеломление было слишком велико. — Её зовут Ренесми, — тихо сказал Эдвард, всё ещё глядя на Джейкоба, в чьих глазах отражалась та же бушующая буря непонимания, облегчения и новой, всепоглощающей ответственности. — Ренесми Камелия Каллен. Камелия вздрогнула, будто её ударили током. В честь неё. В самый последний момент, Белла успела дать ей её имя. — Белла… — прошептала она, обращаясь к Эдварду. Слёзы снова хлынули из её глаз. — Она… она правда умерла? По-настоящему? Или… или она… Она не могла выговорить «становится вампиром». Это казалось теперь и кощунством, и последней надеждой. Карлайл, всё ещё бледный и серьёзный, ответил вместо сына. — Мы не знаем, Камелия. Её сердце остановилось. Эдвард… он ввёл ей свой яд, чтобы начать превращение, в самые последние секунды. Но процесс… он идёт не так, как обычно. Она… она не разлагается, но и не меняется. Это беспрецедентно. Мы не можем сказать, обратится ли она. Мы можем только ждать. И тогда Джейкоб, всё ещё стоящий как живой щит, кивнул в сторону дома. — Хочешь увидеть её? Ренесми? Камелия кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Она прошла мимо застывших, потрясённых оборотней. Пол, всё ещё в волчьем облике, смотрел на неё. Его глаза, обычно столь выразительные, сейчас были непроницаемыми, но она почувствовала исходящий от него шквал эмоций: ярость, смятение, шок и… растерянность. Его миссия уничтожения только что столкнулась с непреложным законом их собственной природы. Он не мог тронуть наречённую своего бывшего собрата. В гостиной, на диване, лежало маленькое свёртко в ажурном одеяле. Джейкоб осторожно развернул край. И Камелия увидела её. Это был не новорождённый в обычном понимании. Девочка выглядела на несколько месяцев, у неё были пухлые щёки, густые каштановые волосы и огромные, осмысленные глаза цвета лесного ореха — точь-в-точь как у Беллы. Она смотрела прямо на Камелию, и её взгляд был на удивление спокойным, взрослым. И в тот момент, когда их взгляды встретились, а пальцы Свон прикоснулись к ребёнку, в голове Камелии вспыхнули образы. Не её собственные мысли. Она увидела себя — такую, какой была несколько недель назад, входящей в этот дом, полную страха и недоверия. Увидела свою собственную позу, когда она встала рядом с Беллой, пытаясь защитить её и нерождённого ребёнка от осуждения в своих глазах и в глазах других. Она почувствовала тот самый коктейль эмоций — страх, любовь, решимость, желание защитить. Это были не воспоминания. Это было… эхо. Эхо того дня, увиденное и прочувствованное кем-то другим. Кем-то, кто был тогда ещё в утробе. Камелия резко отшатнулась, прижав руку ко рту. Она посмотрела на Ренесми, на её ясные, понимающие глаза. Девочка сладко зевнула, и образы исчезли так же быстро, как появились. Особая. Она была не просто гибридом. Не просто чудом или ошибкой. Она была чем-то совершенно новым. Существом, способным… делиться памятью? Чувствами? Связываться? — Ты… ты почувствовала? — тихо спросил Джейкоб, наблюдавший за ней. Камелия кивнула, не в силах говорить. Она снова посмотрела на спящую теперь девочку — свою племянницу, наречённую её лучшего друга, живое наследие её сестры, которое только что перевернуло все представления о мире и остановило войну одним фактом своего существования. Вне дома оборотни, всё ещё в шоке, медленно отступали в лес, их планы разрушены высшим законом. Война была отложена. Но в доме лежала Белла, застывшая между жизнью и смертью, а в гостиной спало новое, непонятное чудо. И Камелия стояла посреди всего этого, понимая только одно: ничего уже не будет прежним. Никогда.

***

Тишина в гостиной Калленов была звенящей, нарушаемой лишь лёгким дыханием спящей Ренесми и тихим, механическим тиканьем старинных часов. Шок от увиденного и прочувствованного медленно отступал, уступая место ледяной, пронизывающей реальности: Белла была мёртва. Или умирала. Или начинала жить заново. Никто не знал. Карлайл и Эдвард скрылись на втором этаже, в комнате, где лежало тело Беллы. Лица остальных Калленов были застывшими масками напряжённого ожидания и тревоги. Элис, обычно такая живая, стояла у окна, её пальцы нервно перебирали складки шёлка. — Камелия, — тихо, но твёрдо сказала она, не оборачиваясь. — Тебе нужно идти домой. Камелия, всё ещё не отрывая взгляда от Ренесми, покачала головой. — Нет. Я не могу. Я должна… я должна быть здесь. Именно тогда к ней подошёл Эдвард. Он спустился так бесшумно, что она вздрогнула, когда его голос раздался прямо рядом. — Элис права, — его голос звучал приглушённо, словно сквозь толщу льда. В его глазах бушевала целая вечность боли, но сейчас в них была и жёсткая решимость. — Процесс обращения… он непредсказуем. Особенно в таких… уникальных обстоятельствах. Она не проходила через очищение ядом так долго. Когда он начнёт действовать в полную силу, если начнёт… её пробуждение может быть… интенсивным. Она не узнает тебя. Может почувствовать запах человеческой крови и… Он не закончил. Ему не нужно было. Холодный страх сковал Камелию. Она представила сестру — но не ту, хрупкую и любящую, а существо из первобытного кошмара, с горящими красными глазами и жаждой, направленной на неё. — Мы не допустим, чтобы тебе причинили вред, — сказала Элис, наконец повернувшись. В её огромных глазах Камелия увидела мимолётные образы — мелькающие тени, крик, хаос. — Но лучше, чтобы тебя здесь не было. Ради её же покоя. И твоего. Мы обещаем, как только что-то станет известно… мы сообщим тебе сразу. Карлайл найдёт способ передать весть безопасно. Их доводы были неоспоримы. Она была уязвимостью. И для них, и для самой Беллы. Камелия почувствовала, как её сопротивление тает, уступая место горькому пониманию. — Она… у неё есть шанс? — выдохнула она, смотря на Эдварда. В его взгляде на мгновение вспыхнуло что-то, кроме боли — хрупкая, почти безумная надежда. — Она борется. Я чувствую это. Она всегда была сильнее всех нас. И сейчас она борется за то, чтобы вернуться. К нам. К… к ней. — Он кивнул в сторону Ренесми. Камелия кивнула, сжав губы, чтобы они не дрожали. Она наклонилась и, не касаясь, послала спящей племяннице беззвучное обещание, а затем обвела взглядом этот странный, трагический, полный чудес дом и вышла в холодную ночь. Дорога домой была сном наяву. Она ехала медленно, почти автоматически, и картинки проносились перед её внутренним взором: лицо Беллы перед свадьбой, огромный живот под пледом, крошечные пальчики Ренесми, шок в волчьих глазах Пола… Она вошла в тёмный, пустой дом. Чарли, должно быть, всё ещё был на работе, ничего не подозревая о буре, пронёсшейся в его жизни. Она не включала свет, просто скинула куртку и упала на диван в гостиной, уставившись в темноту. Усталость накрыла её с головой, но сон был невозможен. И вот, спустя несколько часов, когда ночь была в самом разгаре, она услышала тихий, но уверенный стук в дверь. Не звонок. Стук. Он был таким, каким бывал всегда — твёрдым, но не агрессивным. Сердце её бешено заколотилось. Она знала, кто это, ещё не встав с дивана. Она медленно подошла к двери и открыла её. На пороге, залитый серебристым светом луны, стоял Пол. Он был в человеческом облике, в простой тёмной футболке и джинсах, будто только что вышел из леса. На его лице не было ни следов ярости, ни холодной решимости. Была лишь глубокая, измождённая усталость и что-то ещё — смущение? Раскаяние? Они молча смотрели друг на друга несколько секунд, которые показались вечностью. Воздух между ними был густым от всего несказанного. — Можно войти? — наконец спросил он, и его голос был хриплым, но тихим. Она кивнула, отступая, и впустила его. Он вошёл, закрыв за собой дверь, но не двинулся дальше прихожей, будто не был уверен в своём праве. — Я… — он начал и остановился, сжав кулаки, а затем разжав их. — Я пришёл извиниться. Камелия молчала, обняв себя за плечи. — Я был неправ, — выдохнул он, и слова, казалось, давались ему с огромным трудом. — Не в том, что боялся. Не в том, что видел угрозу. Я был неправ в том, как вёл себя с тобой. Я был… жестоким. Я оттолкнул тебя, когда ты больше всего нуждалась во мне. Я забыл, что ты не солдат в моей стае. Ты… ты моя наречённая. И твоя боль — моя боль. А я только добавил тебе её. Он поднял на неё глаза, и в них, наконец, она увидела того Пола, которого знала. Того, чьи глаза смягчались, когда он смотрел на неё — События сегодняшней ночи… всё перевернули. Импринтинг Джейкоба. Это… это святой закон. Он выше любых договоров, выше любых страхов. Мы не можем тронуть ребёнка. И… и мы не можем тронуть Калленов, пока они её защищают. Сэм это признал. Войны не будет. Он сделал шаг вперёд, но не приближаясь, давая ей пространство. — Расскажи мне, Ками. Пожалуйста. Расскажи мне всё, что знаешь. О девочке. О… о Белле. Я не буду судить. Я просто хочу понять. Хочу быть с тобой в этом. Даже если мне это не нравится. Даже если это пугает. И в его словах, в его сломленной гордости и искреннем желании понять, а не контролировать, что-то в ней дрогнуло. Стена, которую она возвела от боли и принципов, дала трещину. Она медленно кивнула и, повернувшись, пошла в гостиную. Он последовал за ней, сел в кресло напротив дивана, не пытаясь занять место рядом. Ждал. И она начала говорить. Тихо, сбивчиво, прерываясь. О телефонном звонке Джейка, о безумной гонке, о картине бойни на лужайке, о шоке от слов Эдварда, о своём имени, данном ребёнку, о встрече взглядом с Ренесми и о тех странных, чужих воспоминаниях, вспыхнувших в её голове. Он слушал, не перебивая. Его лицо было серьёзным маской, лишь брови чуть сдвигались, когда она описывала способности девочки. — Она не чудовище, Пол, — закончила Камелия, и её голос снова задрожал. — Она… она особенная. И она связала нас всех — оборотней и вампиров — так, что теперь мы не можем просто уничтожить друг друга. И Белла… — Слёзы наконец потекли снова, тихие и беззвучные. — Белла, может быть, ещё вернётся. Но какой? Пол долго молчал, переваривая услышанное. Потом он поднялся, пересёк комнату и, вместо того чтобы сесть рядом, опустился на колени перед диваном, на котором она сидела. Он взял её холодные руки в свои большие, тёплые ладони. — Я не понимаю этого, — признался он честно. — Ни гибридов, ни импринтинга на младенцев, ни того, что происходит с твоей сестрой. Это выше моего понимания. Но я понимаю одно. Ты здесь. Ты в боли. И я, как твой… как тот, кто любит тебя больше всего на свете, причинил тебе ещё больше боли. И за это мне нет прощения. Но я прошу тебя… дай мне шанс быть рядом. Не как солдату или тюремщику. А просто… как Полу. Он посмотрел на неё, и в его взгляде было всё: раскаяние, страх потерять её, и та самая преданность, которая заставляла его рубить дрова в ярости и теперь привела сюда, на колени, в темноту её дома. Камелия смотрела на его сцепленные с её пальцами руки, на опущенную голову, на мощные плечи, с которых наконец спала тяжесть неверного решения. Её нейтральная территория внезапно перестала быть одинокой. На её порог, через все барьеры гнева и страха, пришёл её мир. Не сдавшийся, но готовый слушать. Не согласный, но принявший. Она не сказала «я прощаю». Не сказала «всё в порядке». Она просто разжала свои пальцы и позволила ему держать её руки. И этого, в тишине этой долгой, страшной ночи, пока где-то вдалеке её сестра балансировала между двумя вечностями, было достаточно. Перемирие началось не на поле боя, а здесь, на краю дивана, в тёмной гостиной, где держались за руки двое людей, чья любовь оказалась сильнее даже самых древних вражд.