Глава 20 Two weeks notice

      Как выяснилось, Лань Сичэнь был из тех, кто не прочь пообниматься. Что, положа руку на сердце, никого не должно удивлять — от этого парня за версту веяло «обнимательной» энергетикой. Но поскольку гремучая смесь из его принадлежности к клану Лань и моей женской природы превращала любые тактильные контакты в затею крайне рискованную, ему пришлось переквалифицироваться в мастера «скрытных обнимашек».       И — вот уж совпадение! — в этом деле он был чертовски хорош. Видимо, оттачивал технику всю сознательную жизнь. То я получала мимолетное похлопывание по спине, когда мы гуськом выходили с очередного собрания, то, стоило мне склониться рядом с ним за подписью, чувствовала легкое, едва ощутимое сжатие плеча.       Жизнь закрутилась в бешеном темпе: три союзных ордена готовились торжественно (и как можно скорее) покинуть Безночный Город. За кулисами творилась форменная неразбериха: мы спешно разбирали архивы и сортировали пленных. Тех, кто не был воином, отпускали на все четыре стороны под честное слово, а небольшую кучку оставшихся адептов Цишань Вэнь передали под надзор небольшому гарнизону Аннигиляции Солнца прямо в старом дворце Вэнь Жоханя. Их судьбу должны были решить либо во время нового, «улучшенного и дополненного» раунда судов, либо в рамках детального мирного договора с орденом Цзинь.              Пророчество Лань Сичэня начало сбываться с пугающей точностью. Именитые участники войны стали получать прощупывающие почву письма от госпожи Цзинь и Ло Цинъян; пошли слухи о «случайных» встречах с адептами ордена Су, а торговцы, заезжавшие в Ланьлин, начали вместе с товарами распространять удивительно однообразный набор сплетен. Чаще всего встречались: «У ордена Цзинь просто не оставалось выбора, они бы и рады остаться в стороне», «Все, чего они хотят сейчас — это мир во всем мире».       Когда почва была подготовлена, за дело взялся сам Цзинь Гуаньшань. Будучи «правой рукой» Лань Сичэня, я имела сомнительное удовольствие порхать между кабинетами и краем глаза заглядывать в послания, адресованные другим главам орденов. Лань Сичэню он пел дифирамбы, восхваляя его беспристрастность, объективность и фанатичную преданность справедливости. Зато Не Минцзюэ он вкрадчиво нашептывал на бумаге, что Вэней нельзя подпускать к мирным переговорам даже на пушечный выстрел, ибо даже остатки этого ордена несут в себе проклятое наследие Вэнь Жоханя.       Мадам Юй этот лис и вовсе заявил: мол, хотя сердце госпожи Цзинь все еще изнывает от желания увидеть свадьбу Цзинь Цзысюаня и Цзян Яньли, он — так и быть — поймет, если обстоятельства вынудили ее пересмотреть этот союз. Если мадам Юй вдруг захочет нарушить клятву, данную лучшей подруге детства, он, конечно, и слова против не скажет. С другой стороны, если можно хоть что-то предпринять для спасения брака, который они планировали столько лет, он всецело к ее услугам.       Очевидно, Цзинь Гуаньшань вознамерился вбить клинья между победителями и уютно устроиться в образовавшихся трещинах. Но от того, что его стратегия была шита белыми нитками, она не становилась менее эффективной. Ярость Не Минцзюэ была самой жгучей из всей троицы, а мадам Юй все еще спала и видела, что ее дочь замужем за Цзинь Цзысюанем.       Послание Сичэню оказалось самым тонким и типично «цзинь-гуаньшаньским». Выставив напоказ добродетели главы Лань, он убил двух зайцев одновременно: изолировал его от союзников и загнал в ловушку ожиданий. Подтекст читался четко: «Я в курсе твоих благородных жестов и жду от тебя того же. Ловлю тебя на слове».       Я уговаривала себя успокоиться. Главы орденов — взрослые, компетентные люди, способные позаботиться о своих интересах. Будущее выглядело как одна большая куча проблем, но жизнь вообще штука неряшливая.       Я твердила себе это лишь потому, что на задворках сознания настырно всплывала одна и та же мысль: все будет просто зашибись, если только Цзинь Гуаньшань внезапно… скончается. Пока этот гад дышит, он будет тратить все свое ядовитое обаяние на то, чтобы вернуть себе место на вершине пищевой цепочки заклинателей. Стоит ему протянуть ноги — и я буду вполне довольна общим положением дел. Миссия выполнена.       Мне бы очень хотелось верить, что я не из тех, кто одобряет убийство ради удобства. Даже в мире, где у каждого в сумочке по видеокамере, а ДНК-экспертиза доступна на каждом углу, бывает чертовски трудно признать кого-то виновным, отбросив все разумные сомнения. А уж если ты — о чудо! — этого добился (что, между нами говоря, случается нечасто), нужно сделать еще один титанический шаг: увериться, что назначенное тобой наказание будет справедливым на фоне всех прочих приговоров и кар.       Любой, кто бьет себя в грудь и заявляет, что способен на оба этих шага, скорее всего, некомпетентен как для суда, так и для исполнения приговора.       Но загвоздка в том, что в этом мире я обладала малюсенькой толикой всеведения. Не то чтобы абсолютного — с каждым днем оно становилось все менее точным, — но три вещи о Цзинь Гуаньшане я знала наверняка: он жаждет власти, он пойдет на все ради нее, и врет он так же естественно, как дышит.       Является ли это оправданием? Безусловно. Но мне не стоит оправдываться, когда замешана моя собственная вина. Один раз еще можно счесть исключением, но два — это уже, простите, заявка на системность.       Так что я старательно задвигала эти мысли в самый долгий ящик. Цзинь Гуаньшань, конечно, был той еще угрозой, но, насколько я помнила, он принадлежал к тому типу парней, которые сначала зажигают свечи и создают томную атмосферу, и лишь потом наносят удар. Его подлинный гений заключался в понимании: даже если он мнит себя исключительным — главой клана, пупом земли, достойным всех привилегий мира, — он никогда, слышите, никогда не действует в одиночку.       У меня было время. Я могла подождать.       Тем временем Вэй Усянь начал потихоньку втягивать нас с Лань Сичэнем на обеды в компании себя любимого и Лань Ванцзи. Судя по всему, затевалось это в основном для того, чтобы вечно занятые «Два нефрита» могли хоть немного побыть вместе. Мы усаживались, братья предавались безмолвному духовному единению, а Вэй Усянь развлекал меня историями.       Некоторые из них казались смутно знакомыми — как, например, та встреча с Вэнь Нином, о которой он вещал на суде. То ли совпадения случаются, то ли судьба — штука реальная, выбирайте любой вариант. Но, например, по словам Вэй Усяня, в какой-то момент Вэни выследили его в Илине и подожгли несколько зданий, пытаясь выкурить. Он выскочил из засады, заманил их на Могильные Курганы (сам туда, упаси боже, не заходя) и на короткое время даже удостоился титула Старейшины Илина.       — Ни один из тех Вэней так и не вернулся, но титул не прижился, — закончил он. — И ладно! Кому нужны эти титулы? К тому же, «Старейшина Илина» звучит как-то слишком зловеще.       У него в запасе была история о засаде Цзиней на тропе Цюнци и еще одна — о том, как те же Цзини использовали пленных адептов Аннигиляции Солнца в качестве живых мишеней на состязаниях по стрельбе. Он беззастенчиво пользовался моей слабостью к байкам, которые неизменно скатывались в длинные и восторженные дифирамбы Лань Ванцзи. «А я рассказывал тебе, как Лань Чжань в одиночку выступил против сотни лютых мертвецов?», «А я говорил, как Лань Чжань получил ранение прямо перед нашей встречей? О, это отличная история! Видишь ли, мы прослышали, что ордену Не требуется подкрепление...»       Я никогда не была до конца уверена, насколько правдивы эти рассказы, тем более что слушались они на одном дыхании. Но было приятно видеть, как Вэй Усянь опекает Лань Ванцзи, и — чего греха таить — чертовски приятно чувствовать себя частью их компании.       В конце концов Вэй Усянь спросил, слышала ли я о Черепахе-Губительнице.       — Слышала, — подтвердила я. — Но была бы не прочь послушать версию того, кто видел все своими глазами.       — Я-то был там, но прикончил ее Лань Чжань, использовав Технику смертельных струн. Он до этого ее ни разу не применял, представляешь? И освоил с первой же попытки! Ты можешь в это поверить?       — Ого, — выдавила я.       — Могла бы изобразить побольше восторга! — возмутился Вэй Усянь. — Пока он занимался этим, я залез прямо внутрь панциря, чтобы затыкать ее до смерти. — Он изобразил удары воображаемым мечом. — Гораздо легче.       — И чем же ты ее тыкал? — полюбопытствовала я.       Улыбка Вэй Усяня медленно угасла.       — А?       — У тебя же не было меча, так? Чем ты ее заколол?       Вэй Усянь покачал головой, глядя на меня как на несносного карапуза.       — У тебя всегда такие... интересные вопросы, дева Ань.       Вообще-то мне казалось, что вопрос более чем очевидный, но ответа я так и не дождалась.       Это веселое времяпрепровождение прервали три события. Во-первых, мадам Юй пустила слух, что Цзинь Гуаньшань готов выдать своего бастарда Мэн Яо для суда — при условии, что ему самому и Цзинь Цзысюаню (негласно, разумеется) гарантируют неприкосновенность их драгоценных персон. Во-вторых, я узнала, что Сюэ Ян, печально известный отморозок из Куйчжоу, был принят в Башню Кои в качестве ученика и пользуется необъяснимым расположением главы Цзинь. В-третьих, внезапно скончалась госпожа Цинь — мать Цинь Су. Поговаривали о самоубийстве, в чем я лично сильно сомневалась.       Кто бы еще догадался связать эти события? На первый взгляд — полная бессмыслица, но я видела в этом логичную цепочку. Цзинь Гуаньшань решил хорошенько отполировать свою репутацию: пригрел серийного убийцу и заставил замолчать (как минимум) одну из своих жертв.       Последнюю новость о смерти госпожи Цинь я услышала, когда резалась в кости с другими «работягами» — обычный сеанс вечернего расслабона и сплетен. В животе все скрутило: с меня хватит нерешительности. Я извинилась, вышла из игры и, несмотря на поздний час, направилась прямиком к Лань Сичэню.       На мой робкий стук он открыл дверь — с распущенными волосами, без лобной ленты и в одних лишь тонких внутренних одеждах.       Он устало улыбнулся:       — Дева Ань.       Я не видела такого домашнего Лань Сичэня со времен Юэяна и успела забыть, как сильно меняется его облик. Если Лань Ванцзи выглядел бы сурово даже в плюшевой пижаме, то Сичэню определенно требовались все его аксессуары, чтобы хоть немного приглушить исходящую от него природную мягкость.       — Найдется минутка? — спросила я.       — Всегда, — отозвался он, но его уши предательски покраснели, когда я не начала тараторить прямо через щель в дверях. — Мне стоит, э-э... пригласить вас войти?       Я кивнула.       Дверь шире не открылась.       — Ладно, завтра тоже сойдет, — пошла я на попятную, собираясь ретироваться. — График у тебя плотный, но, думаю, я смогу переставить встречи.       — Ох. Прошу прощения. — Он отступил в сторону, освобождая проход. — Я не подумал.       Я немного осмотрелась, скользнув взглядом по свитку на подушке его измятой постели, по чайному сервизу на столе; в воздухе витал сладковатый аромат его ночных ритуалов по уходу за собой. Он явно собирался ложиться спать. Я уселась у стола, коснулась пальцем чайника — холодный, и, судя по всему, пустой — и попыталась собраться с мыслями, пока Лань Сичэнь суетился с явно растерянным видом.       — Мне правда очень понравилось на тебя работать, — начала я. — Это было чудесно: просыпаться каждое утро и знать, что к концу дня я сделаю что-то полезное. И иметь начальника, который слушает меня и относится с уважением. Я так благодарна за эту возможность...       — Нет, — перебил меня Лань Сичэнь.       — Я не хочу уходить, — призналась я. — Но мне придется...       — Нет. — Он опустился на колени, перехватил мои руки и буквально втянул меня в кокон своего тела. Он говорил, едва касаясь губами моих волос, и я чувствовала его теплое дыхание у самого уха. — Позволь мне помочь. Дева Ань, если бы ты только позволила...       — Я собираюсь убить Цзинь Гуаньшаня, — прервала я его, решительно высвобождаясь из объятий. — Так что нет. Ты не можешь помочь.       Он осел на пятки, сраженный этой новостью наповал. Последовал вдох, затем второй — видимо, даже ему пришлось прибегнуть к дыхательной гимнастике, чтобы не выпасть в осадок. Наконец он выдавил:       — У тебя ничего не выйдет. Цзинь Гуаньшань — чрезвычайно сильный заклинатель. Он коварен и никогда не не станет отвечать на вызов честно.       — Я все равно попробую. — Я не стала уточнять, что шансы на «честный поединок» с моей стороны равны абсолютному нулю. Скорее уж наоборот: я планировала сделать все максимально бесчестным, обеспечив себе каждую мыслимую привилегию.       — Он... — Руки Лань Сичэня беспокойно дрогнули и медленно сжались в кулаки на коленях. — Он не колеблясь убьет тебя.       В этом я ни капли не сомневалась. Но предпочитала не зацикливаться на деталях собственной кончины.       — Я бы не пошла на это, не будь это чертовски важно. И я бы не увольнялась, будь у меня хоть призрачный шанс вернуться.       Лань Сичэнь замер, словно статуя, глядя сквозь меня. Тишина затянулась настолько, что даже я, привыкшая к обществу Ланей, начала ерзать от дискомфорта.       — Дашь ли ты мне время, чтобы я мог найти иное решение? — спросил он.       Плавали — знаем, проходили.       — Прости, но... нет.       — Вполне вероятно, что я найду варианты, которые ты упустила из виду, — настаивал Лань Сичэнь. — Или ты так жаждешь поскорее расстаться с жизнью?       — Я правда не хочу тебя в это впутывать, — отрезала я. — И так тошно от того, что я посвящаю тебя в свои планы. Мне бы промолчать, чтобы не вешать это на твою совесть... Но если все пойдет прахом и меня поймают, тебе нужно быть готовым к последствиям.       Его челюсти сжались.       — Ясно. Когда ты намерена уйти?       — Когда вы покинете Безночный Город, — ответила я. — Я доведу здесь все дела до конца, подчищу хвосты и дам тебе время подыскать мне замену.       «К тому же, — добавила я мысленно, — все очень быстро выйдет из под контроля, если затянется еще хоть немного. В мутной воде войны можно проворачивать дела, которые никогда не прокатят в мирное время, особенно в таком месте, как Облачные Глубины».       — Не раньше? — уточнил он. — Даешь слово?       — Не раньше, — подтвердила я. — Обещаю.