Часть 41

Кому-то так не понравилась прошлая часть, что человек убрал лайк и отписался от профиля. Неужели все так плохо? Видео к части https://vt.tiktok.com/ZSVm5msfN/ Он резко развернулся и зашагал прочь с пляжа в сторону хижины целителей. Внутри всё кипело и разрывалось на части. Юноше хотелось прямо сейчас ворваться туда, схватить эту женщину за плечи и трясти до тех пор, пока она не откроет глаза. Заставить ее очнуться! Посмотреть ей в лицо и выкрикнуть прямо в губы: «За что?! Почему ты такая?! Зачем ты трогаешь тех, кто мне дорог?!» Сначала Ло'ак шел яростно и спешно, почти переходя на бег, прорезая вечерний воздух и не замечая никого вокруг. Но с каждым шагом пыл смешивался с горьким, давящим чувством в груди. Он начал замедляться, а потом и вовсе остановился посреди настила, когда перед глазами всплыло её лицо. То, как она лежала на циновках еще пару часов назад — бледная, слабая, практически безжизненная, едва перебиваясь с дыхания на дыхание. Чёрт. Ну почему с ней всегда всё так сложно?! Ло'ак опять ускорил шаг, ругаясь себе под нос и с силой то сжимая то разжимая кулаки. Он яростно пнул попавшийся под ногу влажный песок, срывая злость на вспыхнувших от удара биолюминесцентных песчинках. В голове путались два абсолютно разных образа: дикая, опасная хищница, способная зарезать любого без тени сомнения, и израненная, сломанная девчонка, у которой, кроме него, вообще никого не осталось на этом проклятом рифе. Он не знал, что сделает, когда зайдет в хижину. Но оставить всё как есть он уже просто не мог. Подойдя к палатке, Ло'ак с силой откинул тяжелый полог, готовый выплеснуть всю ту ярость, боль и вопросы, что разрывали его изнутри. Но в затененном, пахнущем сухими травами помещении его ждала лишь пожилая целительница, медленно наводящая порядки. Циновка оказалась пуста. Никакой К'саари. Он замер на пороге, судорожно хватая воздухом тишину, а в груди всё резко оборвалось и ухнуло вниз. — Девчонки тут нет, — сухо изрекла женщина, даже не повернувшись к ворвавшемуся юноше и продолжая перебирать свои баночки. — Где? — на выдохе спросил юноша, отчаянно цепляясь за край полога. Сердце внутри сделало болезненный кульбит. — Твой отец забрал, — сухо бросила целительница, даже не сбившись со своего ритма и продолжая укладывать сушеные травы. Ло'ак не понимал, зачем отец мог это сделать. Умерла? Неужели ей стало хуже, пока он ходил по пляжу?! Или очнулась и снова устроила то, от чего отцу пришлось вмешаться лично? Внутри всё сжалось в один ледяной, тугой узел. Едкая тревога мгновенно выжгла всю недавнюю злость, оставляя только паршивый, липкий страх. Юноша тут же развернулся и рванул в сторону семейного маруи. Он летел по настилам, едва не сбивая с ног встречных жителей деревни и совсем не слушая, что ему шипят вслед. Единственное, что сейчас стучало в висках — это сумасшедший пульс и одна-единственная мысль: только бы успеть, пока отец не сделал глупостей, а К'саари не окончательно всё разрушила. Добежав до дома, Ло'ак чуть не споткнулся на входе и на полной скорости ввалился в хижину, шумно и рвано хватая воздух. Этот резкий, неловкий треск полога тут же привлек к нему взгляды всей семьи. — Явился, — не поднимая головы, сухо произнес отец. Джейк сидел на полу вместе с Пауком, и они оба с привычной, въевшейся в пальцы ловкостью перебирали намокшее оружие. В тоне отца звучала усталая строгость — стандартная реакция на вечно где-то пропадающего младшего сына. — Ло'ак... — послышался мягкий, успокаивающий голос матери. Юноша перевел взволнованный, метущийся взгляд на нее. Нейтири сидела на коленях у той самой циновки, где обычно спала К'саари. Девушка из клана Мангкван лежала там и сейчас — неподвижная, со вздымающейся грудью. Мать аккуратно, почти материнским движением протирала влажной тканью её горячий лоб и плечи. — Мы решили, пусть она лучше будет здесь, под общим присмотром, — тихо объяснила Нейтири, одарив сына теплым, но глубоким взглядом, в котором читалось понимание всех его метаний. — И ты, наконец, начнёшь ночевать дома, — сухо добавил Джейк, даже не сбившись со своего занятия и со щелчком загоняя затвор винтовки на место. Ло'ак замер посреди маруи, так и не выдохнув скопившийся в легких воздух. Вся его паника, рвавшаяся наружу ярость и страх мгновенно наткнулись на эту бытовую, спокойную картину. Он перевел взгляд с отца на мать, а затем на бессознательное лицо К'саари — и слова окончательно застряли у него в горле. Живая. В безопасности. И, как всегда, ненакaзанная. Ло'ак больно прикусил внутреннюю сторону губы, чувствуя во рту соленый привкус. Внутри всё скручивалось в какой-то дикий, нелепый узел: с одной стороны, грудь сжало от едкого, темного облегчения — она дышит, она цела. Но с другой... с другой стороны горела глухая, злая обида. К'саари снова выйдет сухой из воды. Она угрожала Цирее, она готова была пролить кровь, а в итоге легла на мягкие циновки в их доме, окруженная заботой. Юноша стоял, сам не понимая себя и собственных чувств, сжимая и разжимая кулаки. Мама, а когда К'саари проснётся? — над головой бессознательной девушки тихо щебетала Тук, крутясь рядом с Нейтири и с детским любопытством разглядывая гостью, пока мать заботливо омывала отварной водой её тело. Ло'ак обвёл маруи быстрым, тяжёлым взглядом. Отец, Паук, мама и Тук — все были здесь. Не было только Кири. Кири вернулась чуть позднее, словно сменяя караул. Она скользнула в жилище лёгкой, довольной походкой, принеся с собой свежий запах ночного океана. Обстановка в маруи уже изменилась. Нейтири уложила уставшую Тук, и малышка сладко сопела под мягким покрывалом. Паук устроился в углу и тихо, едва слышно точил свой нож, сосредоточенно прищурившись. Сами же родители вскоре спешно покинули маруи — Джейк о чём-то вполголоса переговорил с женой, и они вместе скрылись в тёплой ночной темноте. Ло'ак... Ло'ак же сидел, прислонившись спиной к деревянной опоре маруи, вытянув длинные ноги. Он не мигая смотрел на мерно поднимающуюся и опускающуюся грудь мангкванши. В голове со звенящим гулом сталкивались ярость за Цирею, застарелая боль и это дурацкое, неистребимое желание защитить ту, что лежала перед ним. Кири тихо, почти бесшумно присела рядом с братом, поджав колени. — Ты сам не свой, — тихо произнесла она, заглядывая ему в лицо. Её голос прозвучал мягко, но в нём не было сомнений — Кири, как никто другой, тонко чувствовала ту разрушительную бурю, что сейчас зародилась и бушевала глубоко внутри него. Юноша лишь фыркнул, резким движением отвернув голову в сторону. Он дернул хвостом и снова сжал губы в узкую полосу, абсолютно не настроенный на глубокие душевные разговоры. Кири не обиделась. Она лишь плавно перевела взгляд на гостью, вглядываясь в её бледное, застывшее лицо с той особой, только ей присущей проницательностью. — Она словно не хочет просыпаться, — тихо произнесла девушка, слегка склонив голову набок. — Я чувствую это. Будто... она держится за эту тьму, потому что там ей безопаснее, чем здесь. Ло'ак ничего не ответил, но в груди от этих слов снова больно кольнуло. Он уставился на К'саари, и тень сочувствия на миг пробила стену его ярости, чтобы тут же столкнуться с воспоминанием об испуганном лице Циреи. — Эта зверюга чего-то боится? — тихо хихикнул Паук из своего угла, не прерывая мерного движения камня по лезвию ножа и подмигнув Ло'аку. — Обезьян, это не смешно, — строго осадила его Кири, даже не повернув головы, но в её тоне проскользнула такая прохлада, что Паук мгновенно притих, лишь тихонько фыркнув про себя. Ло'ак ничего не ответил. Он жестко сцепил пальцы в замок на коленях. Слова Кири тяжелым грузом опустились на плечи. «Не хочет просыпаться...» Внутри у него всё горело от противоречий. Ему хотелось встряхнуть К'саари, выбить из неё правду, заставить ответить за угрозы в адрес Циреи. Но смотря на то, как слабо и прерывисто вздымается грудь мангкванши, юноша чувствовал лишь паршивое, давящее бессилие. — Она не зверюга, — наконец глухо выдохом произнес Ло'ак, уставившись в тёмный пол маруи. — Она просто... не знает, как жить иначе. — Да знаю я, — буркнул Соккорро, виновато повесив нос, и тише добавил: — Так что не злись. Кири лишь слегка закатила глаза на его бурчание. Она снова повернулась к Ло'аку и с тихой заботой пихнула брата плечом: — А тебе бы отдохнуть. — Угу, — буркнул Ло'ак и тяжело поднялся на ноги. — Пора спать. Паук в своём углу аж замер с ножом в руках и удивлённо приподнял бровь, недоверчиво оглядев друга. Ло'ак — который последние две ночи практически не смыкал глаз, на пределе сил карауля израненную мангкваншу в хижине целителей, — сейчас просто взял и пошёл ложиться спать. Без споров. Юноша забрался в свой гамак, повернувшись спиной к остальным, и закрыл глаза. На самом деле спать он не хотел. Да и не смог бы. В голове всё ещё пылал пожар из злости, путаных мыслей и тревоги. Но смотреть на бессознательное лицо К'саари и ждать, пока она откроет глаза, у него больше не было сил. Маленькая девочка, чья кожа была покрыта лёгкими красными росчерками линий, тихо прошмыгнула сквозь плотный полог палатки. Внутри царил душный полумрак. Лишь в самом центре хижины тихо потрескивал небольшой костер, отбрасывая длинные, пляшущие тени на тканевые стены, надежно укрывавшие от ночного ветра. К'саари вздохнула и сделала медленный, осторожный шаг, опустив уши. У огня сидела мать. Отблики пламени мягко скользили по строгому лицу женщины, пока она мерными, привычными движениями точила широкий охотничий нож. Мерный шелест камня по лезвию заполнял всё пространство жилища, въедаясь в тишину. Маленькая копия женщины тихо подошла и опустилась на циновку по правую руку. К'саари сидела молча, боясь спугнуть этот хрупкий покой, и просто смотрела на родные руки. В груди у девочки всё сжималось в тугой комок: она ужасно боялась заговорить первой, отчаянно подбирая правильные слова. Ей казалось, что прямо сейчас между ними доложен пролечь какой-то невероятно важный разговор. Каса на секунду прервала работу. Она молча перевела тяжелый, пристальный взгляд на дочь, приподняла идеально наточенное оружие, словно хвастаясь блестящей кромкой, а затем без единого слова вернулась к шлифовке. Этот странный, тягучий диалог без слов давил на ребенка. Посидев на месте еще немного, К'саари не выдержала — в семь лет сидеть без движения казалось настоящей пыткой. Девочка переползла по другую сторону костра, ближе к манящему теплу. Вытащив из-за пояса свой собственный, совсем маленький ножик, она принялась крутить его в детских пальцах, старательно копируя движения матери и продолжая с надеждой заглядывать ей в глаза. Женщина точно так же играла лезвием, то и дело бросая на дочь короткие, испытующие взгляды. — Мама... — не выдержав давящего молчания, совсем тихо выдохнула К'саари. — Да, — отозвалась Каса, даже не прервав мерного движения рук. — Через два дня Кахо и Ка'мру будут делать их первые шрамы... Я могу тоже? Движение рук Касы оборвалось мгновенно. В её глазах вспыхнуло что-то дикое, темное и опасное. В следующую секунду женщина с оглушительным треском воткнула нож прямо в землю у своих ног — лезвие глухо вошло и задрожало. — Нет! — резко, словно отсекая любую надежду, выкрикнула Каса. — И вообще, я запрещала тебе выходить из хижины без меня! А ты нарушаешь и нарушаешь, К'саари! — Ну мам! — Девочка крепче сжала свой маленький ножик, почувствовав, как к горлу подступает жгучая, обидная слеза. — Меня и так не хотят принимать, потому что я редко выхожу! А так я буду как они! — Ты не они! — гаркнула Каса, пылая от нахлынувшей ярости. — Я и так позволила проколоть твое ухо! Больше не смей портить это тело! Оно не для боли! Девочка резко вскочила с циновки, обиженно топая ногой и отчаянно пытаясь пробить эту стену непонимания: — Почему?! Почему, ведь в клане все так делают?! Цахик такая красивая! Даже новым детям, которых привели в клан, тоже делают ритуальные шрамы и проколы! Почему мне-то нельзя?! От этих искренних, наивных детских слов у Касы внутри всё буквально разрывалось на части. Ее дитя... Ее маленькая, чистая девочка прямо на глазах отравлялась ядом этого проклятого, безумного места. Ребенок восхищался жестокой Цахик, которая калечила всё вокруг себя, дурманила головы людям и прививала клану культ боли и жестокости. Любящая мать не могла этого допустить. — Все и так считают нас странными! — со слезами, хлынувшими из глаз, выкрикнула К'саари. — Ты хоть и в пепле, но не как они! Все говорят, что ты слишком чистая... и бесплодная! Каса подскочила мгновенно, подобно распрямившейся пружине. В одно мгновение она жестко сжала пальцами лицо дочери, заставляя ту смотреть прямо в свои горящие гневом и болью глаза. В её хватке была дикая, отчаянная сила. — Они лишь завидуют! — процедила Каса сквозь зубы, ощущая, как дрожит под её ладонями подбородок ребенка. — Я сильная и без этих уродливых меток! И ты будешь сильной! Не смей уродовать свое тело и прекрати выходить без меня! Она с силой отпихнула девочку назад на циновки. Женщина тяжело, рвано дышала, с немой горечью оглядывая тонкую фигурку дочери: — Для семи лет твое тело и так слишком быстро формируется... Не торопи это, К'саари. Не смей становиться одной из них. — И от тех детей, что приводят, держись подальше! Будь рядом со мной! — жестко выпалила Каса, тяжело выдохнув и снова отвернувшись к костру. К’саари надулась, изо всех сил прижимая подбородок к груди и сдерживая подступающие слезы обиды и жгучей боли от маминой хватки. В груди всё кипело и разрывалось от несправедливости. — Но мы тут! — сорвавшимся, тонким от обиды голосом крикнула девочка, утирая кулаком мокрую щеку. — Я не хочу всегда сидеть одна! Ты уходишь... Постоянно на охотах, то ночью на этих ваших больших праздниках! Ты даже не учишь меня, как охотиться или убивать! Она шмыгнула носом, сжав маленькие кулачки и в упор уставилась на мать. — Ты просто запираешь меня здесь, как в клетке, пока все остальные становятся настоящими охотниками! Чему ты меня учишь, мама?! Ничему! Каса тяжело опустилась обратно на колени. Всё её жесткое, непреклонное обладание рассыпалось в прах, и в глазах вместо ярости обнажилась дикая, почти удушающая тоска. Она протянула руки и снова привлекла дочь к себе — на этот раз трепетно, крепко прижимая к груди, словно пыталась спрятать её от всего мира внутри собственного тела. — Я хочу, чтобы ты была обычным ребенком! — с надрывом, почти шёпотом прошептала мать, уткнувшись носом в тёмные волосы К'саари. — Была моей К'саари! Не менялась... Иначе... иначе я не выдержу. Каса судорожно вздохнула, и девочка почувствовала, как на её плечо упала горячая, обжигающая слеза. Мать никогда не плакала. Никогда. — Они все смотрят, К'саари, — продолжала Каса, и её голос дрожал от въевшегося в душу липкого страха. — Смотрят на тебя и видят меня... И я боюсь... Слышишь? Я так боюсь, что если ты сделаешь хоть шаг в их тьму, они заберут тебя у меня. Они сломают тебя так же, как сломали всех остальных. Девочка замерла в маминых объятиях, чувствуя, как бешено и отчаянно стучит чужое сердце. Вся обида за неразрешённые шрамы и одинокие вечера вдруг показалась такой маленькой и незначительной перед этой огромной, давящей болью, которую мать так долго таила внутри. — Мама… — тихо протянула девочка, осторожно обнимая женщину в ответ и утыкаясь носом в её шею. — Но я — это не ты. Почему они видят во мне тебя? Каса лишь крепче сжала дочь в объятиях, словно боясь, что та испарится, стоит ослабить хватку. Она тяжело выдохнула, и этот вдох прозвучал как глухой, болезненный стон. — Ты очень быстро растешь, дитя мое, — шёпотом проговорила мать, гладя К'саари по спутанным волосам и смотря куда-то сквозь пламя костра. — В тебе течет моя кровь, мое лицо, мои черты... А здесь жестокие порядки. Порядки, которых ты порой не видишь... и не должна видеть. Они ищут во мне слабость, а найдут её в тебе, если ты станешь похожа на них. К'саари поджала губы. Детский ум отчаянно пытался собрать воедино эту мозаику из страха, пепла и маминых ночных уходов. — Тогда почему мы здесь? — тихо, с искренним недоумением спросила девочка, заглядывая матери в глаза. — Если тут так плохо... почему мы просто не уйдем? Каса замерла. Её взгляд на мгновение остекленел, а на губах появилась горькая, полная яда и боли ухмылка. — Моя вина... — ровно, почти безжизненно выдохнула женщина, и в этом коротком ответе прозвучал приговор, тяжелым грузом легший между ними в тишине натопленной палатки.