Канто V:Смерть и Казино

POV Люмин Я и Паймон приплыли в Ли Юэ, услышав слухи о Гео Архонте. Город встретил нас запахом моря и невероятным порядком — всё здесь казалось высеченным из камня и непоколебимым. Всё изменилось во время Ритуала Нисхождения. Мы пришли на площадь посмотреть, как Рекс Лапис даст своё ежегодное пророчество. Но вместо этого с неба рухнуло… тело дракона. Мёртвое. В наступившей оглушительной тишине все взгляды устремились на меня — чужую, подозрительную чужеземку. Кто-то крикнул: «Она убила Архонта!» Миллелит, городская стража, уже окружила нас. Паймон в ужасе визжала. Я чувствовала, как земля уходит из-под ног, в буквальном и переносном смысле. В этот миг из толпы вышел он — молодой человек в серой шубе, с беззаботной улыбкой и странно пустыми глазами. Он назвался Тартальей, но попросил звать его Чайльдом. — Кажется, вы в небольшой переделке, — сказал он, и в его голосе не было ни капли сомнений. — Позвольте помочь. С ловкостью и уверенностью, которым позавидовал бы любой воин, он вывел нас из кольца стражей, пока те препирались с каким-то внезапно возникшим торговцем, устроившим шумную потасовку. Чайльд представился дипломатом из далёкой Снежной и предложил кров в посольстве Фатуи. У меня не было выбора. Он сказал, что у него есть информация о моём брате и что он тоже хочет докопаться до правды об «убийстве» бога. Я не доверяла ему. Но он был единственной соломинкой. --- Чайльд объяснил: чтобы получить доступ к телу Рекса Лаписа (оно хранилось в Золотом Доме, монетном дворе), нужно провести Ритуал Прощания. А для этого требуется специальная Печать Позволения и знающий консультант. Он направил нас в ритуальное бюро «Ваншэн». Там мы встретили Чжун Ли. Спокойный, невероятно эрудированный мужчина, который, казалось, знал историю каждого камня в Ли Юэ. Он согласился быть нашим гидом. Его знания были всеобъемлющи, но в его манере было что-то… отстранённое. Будто он наблюдал за пьесой, в которой мы все играли. Следующие дни мы помогали ему собирать ритуальные предметы: Цветок глазурии необычайной чистоты, Шёлковый цветок с террас Юйдзин, Золотую маску искусной работы. Попутно Чжун Ли рассказывал об Адептах — древних защитниках Ли Юэ, и о договоре с Рексом Лаписом. Я слушала, но внутри всё сжималось от беспокойства. Мы бегали по поручениям, пока настоящий убийца (или тот, кто стоял за этим) оставался в тени. Однажды в чайном домике я увидела её. Высокую, прекрасную и ледяную женщину с огненным Мазом Видения на поясе. Она сидела вдалеке и разговаривала с Чжун Ли. Их беседа казалась деловой, почти как переговоры. Чайльд, сидевший с нами, лишь усмехнулся: «А, это наша Синьора. Коллега. Не обращайте внимания». Но я запомнила её взгляд — холодный, оценивающий, лишённый всякой теплоты. Она была из Фатуи. И её присутствие здесь было не случайным. --- Напряжение в городе росло. До нас доходили слухи, что Адепты в гневе из-за смерти своего покровителя и требуют от Цисин (правительства Ли Юэ) ответов. Говорили о возможной войне между защитниками-небожителями и людьми. Нингуан, Тяньцюань Цисин, казалась непоколебимой, но в её глазах читалась тяжесть ответственности. Тем временем, наши «расследования» по наводке Чайльда всё больше походили на выполнение чьих-то непонятных поручений. Мы выследили и победили фальшивомонетчиков, напавших на транспорт Миллелит. Позже Чайльд признался, что это была «проверка моих способностей». Во время этой стычки он сражался с устрашающей, неестественной силой, его стиль был агрессивен и опасен. Он был не дипломатом. Он был идеальным оружием. Моё недоверие к нему переросло в настороженный страх. Холод. Он встретил меня у входа в «Золотой Лотос» не из открытых дверей, а изнутри — отполированного дерева стен, бархатных портьер, густого воздуха, пропитанного табаком, дорогим парфюмом и человеческим отчаянием. Он был тяжёлый, влажный, липкий. Как будто в это подпольное казино Ли Юэ привезли и распаковали ящик со льдом из самой Снежной. И лёд этот начал таять, отравляя всё вокруг. Паймон жаловалась на запах жареной утки, тянула меня к стойке, но её голос словно доносился сквозь толщу воды. Я была здесь по другой причине. Обрывок разговора в портовой таверне, бормотание пьяного моряка, проигравшего последнюю море: «Ищешь Призрака с серебряным языком? Он здесь бывает. Вербует. Там, где люди теряют всё, им легче всего продать душу». «Призрак» — одно из прозвищ «Певца». Каждая ниточка, даже самая грязная и скользкая, могла вести к тебе. К тебе, мой пропавший брат. И я их сразу увидела. Его людей. Точнее, почувствовала. Они не сливались с толпой игроков с блестящими глазами и потными лицами. Они были частью интерьера, но интерьера другого, жёсткого порядка. Огромный человек у двери в подсобки — не просто вышибала. Стоял он, как гора, лицо широкое, будто добродушное, но в маленьких глазах — спокойствие хищника, который знает, что ему здесь ничего не угрожает. Я мысленно окрестила его Борисом, по ассоциации с тяжёлой, неумолимой силой. У стола для покера, изящно перебирая стопку фишек, стоял другой — худой, в идеально сшитом костюме, с лицом аристократической худобы и взглядом ледяной бритвы. Люсьен. Его пальцы двигались с гипнотической точностью, а глаза, казалось, не следили за игрой, а оценивали каждого в зале, высчитывая коэффициент полезности или степень угрозы. А третий — невысокий, юркий, с быстрыми, как у бухгалтера, пальцами — Ян. Он стоял у кассы, но не принимал ставки. Он тихо разговаривал с проигравшим, чьё лицо было цвета пепла. Говорил почти ласково, и от этой ласковости становилось ещё страшнее. Я видела, как тот человек кивал, глаза его были пусты, а плечи согнуты под невидимым грузом. Вот она, вербовка. На моих глазах. Что-то щёлкнуло внутри. Старый, глупый рефлекс из тех времён, когда мы с тобой ещё защищали друг друга от дворовых задир. Рефлекс вступиться. Я подошла к столу, где Борис только что с небрежной жестокостью отчитал того самого проигравшего клерка. — Садитесь, — его голос прозвучал глухо, как удар колоды о сукно. Я села. Не ради денег. Ради того, чтобы посмотреть ему в глаза. Карты в моих руках были просто бумагой. Я почти не смотрела на них. Я смотрела на него. Видела, как он плетёт грубую сеть из блефа и силы. И в какой-то момент, на уровне животного инстинкта, который всегда вёл меня в бою, я поняла его рисунок. Его слабое место — уверенность в том, что его физическая мощь страшнее любого королевского флеша. Я пошла ва-банк на слабую руку. Без колебаний. Без тени сомнения на лице. Он задумался, его маленькие глазки сузились. И он сбросил карты. Я выиграла. Сумма была астрономической. Тишина, наступившая за нашим столом, была громче любого крика. И из этой тишины, из самой гущи теней у дальней стены, появился Он. Сначала я увидела движение — плавное, неспешное, как движение большого хищника в привычной среде обитания. Потом силуэт: высокий, прямой, в тёмном костюме, сидевшем на нём так безупречно, что казалось продолжением кожи. Он шёл, и холод в воздухе стал ещё плотнее, почти осязаемым. Когда он подошёл достаточно близко, мой взгляд упал на его руки. Большие. С бледной, почти бескровной кожей и тонкими серебряными шрамами на костяшках. Руки человека, который не боится работы, но вся его работа — это расчёты и приказы. Потом я подняла глаза на его лицо. Оно было... правильным. Холодно-красивым, как резная маска из слоновой кости. И абсолютно пустым. Он заговорил. Первый же звук его голоса ударил меня по нервам, как электрический разряд, но не резкий, а тяжёлый, обволакивающий, парализующий. Это был низкий, бархатный баритон, но не тот, что поёт баллады в тавернах. Он был густым, как неостывший мёд, как чёрная патока, как смола, сочащаяся из древней сосны. И в него был вплетён акцент — грубый, русский, чуждый всему, что я слышала в Тейвате. Он не коверкал слова. Он владел ими, насилуя звуки, выворачивая их наизнанку, делая своим личным оружием. Букву «р» он выкатывал с ленивой, почти сладострастной грацией, растягивая, будто смакуя её на языке. «Г» в слове «Глава» прозвучало гортанно и глубоко, как стон из подземелья. Каждая согласная была отточенной, острой, будто он резал ими не воздух, а самую ткань реальности. Он говорил на языке Ли Юэ, но под его устами он становился другим — чужим, тяжёлым, вязким, сладким ядом. — Мо-ой ма-альчик, — протянул он, и от этого растянутого «мой» по моей спине пробежали мурашки. — Кажеться, ты заиграл-ся. Он смотрел на Бориса, но каждое слово било прямо в меня. Его голос обволакивал, проникал. Он струился в уши, не спрашивая разрешения. Я чувствовала его звук где-то в глубине грудной клетки, низкую вибрацию, которая заставляла внутренности сжиматься. Мне вдруг стало физически жарко под этим ледяным взглядом. По спине, под тонкой тканью платья, проступила струйка пота — предательская, позорная реакция тела на голос врага. Это было не от страха поражения. Это было от унизительного осознания, что его голос, сам звук его голоса, обращался к чему-то во мне животному, древнему, тому, что не подчиняется воле или разуму. Он медленно, с преувеличенной театральностью, положил на стол передо мной толстую пачку банкнот. Его пальцы едва коснулись дерева. — Его долг погашен, — произнёс он, и каждое слово было гвоздём, вбитым в тишину. — Иг-ра... о-кончена. Он не сказал это громко. Он вложил в эти слова всю мощь своего акцента, сделав их весомее крика. И в них слышалось не раздражение, а холодное, безразличное превосходство. Он откупился от проблемы, как от неприятной мелочи, и этим показал, что цена, которая для меня была огромной, для него — пыль. Потом он поднял на меня глаза. И в них не было ни злобы, ни интереса. Только аналитическая пустота, как у учёного, рассматривающего новый, потенциально полезный, но пока неопасный штамм бактерии. — Вы не здешняя, — констатировал он, растягивая «здешняя», делая слово похожим на сирену. — У вас... це-ель. Или вы просто лю-бите ха-аос? Я попыталась ответить, но язык будто прилип к нёбу. Его акцент, эта вязкая речевая масса, давила на мой собственный голос, не давая ему вырваться. Именно в этот момент влетела Паймон, напуганная и потому наглая. — Эй, ты! Дядя в дорогом костюме! Не пугай так мою Люмин! И как тебя звать-то, а? Дон Сонеллини? На его лице ничего не дрогнуло. Но воздух в ложе буквально замер. Стакан с виски на соседнем столе покрылся инеем и с тихим хрустом лопнул. Я почувствовала, как дыхание застывает у меня в лёгких. Он медленно, очень медленно, повернул голову к Паймон. Его взгляд упал на неё, и в нём не было даже презрения. Было безличное, ледяное отвращение, как к насекомому, осквернившему алтарь. — Я... — начал он, и голос его стал тише, но острее, зазубренным, как сосулька. — Дон. Соннелин'о. Он ставил точки между словами, вбивая их в сознание. — Глав-а Мафии... во всей Снежной. — Он сделал паузу, давая каждому слогу в слове «Снежной» проникнуть в самое нутро, ассоциируясь с вечным холодом и безжалостной властью. — Запомни это, мушка. И запомни хорошенько. В моём мире за оши-ибки... платят. Дорого. Он снова посмотрел на меня. И тут случилось то, чего я не ожидала. Он сделал шаг вперёд. Его холодное сияние, аура Видения Крио, обволокла меня, проникла под кожу. В моей голове пронеслись обрывки мыслей, картины, рождённые животным страхом: его рука, хватающая меня за предплечье с железной силой, его тело, прижимающее к стене, грубость, от которой нет спасения, абсолютная потеря контроля в чём-то ужасном и грязном... «Щас. Щас начнётся». Он поднял руку. Я зажмурилась, внутренне сжавшись в комок. Его ладонь тяжело, с глухим, влажным звуком опустилась мне на макушку. Не погладила. Похлопала. Три раза. Так хлопают послушного пса, который выполнил трюк. Это было прикосновение собственника. Он одним жестом стёр моё человеческое достоинство, низведя до уровня вещи, питомца. — Хор-ошая де-евушка, — прошипел он, и его акцент обдал меня тёплым, оскверняющим дыханием. — Молчишь. Уже про-огресс. Он отступил, развернулся к своим людям, как будто только что закончил раздавать указания по хозяйству. — Парни, время по-озднее. Проводите на-аших гостей. — Пауза. Взгляд, брошенный на дрожащую Паймон. — Безопа-асно. И... почти-ительно. Он сделал ударение на последнем слове, и в нём прозвучала вся унизительная суть только что произошедшего. Их уход будет не их победой, а его милостью, проявлением его силы и контроля. Он ушёл. Холод ушёл вместе с ним, оставив после себя лёгкую изморось на мебели и невыносимую тяжесть его похлопывания на моей голове. Я стояла, и по моим щекам текли горячие слёзы бессильной яроции и стыда. Стыда не только за унижение. А за то предательское тепло, которое пробежало по моей коже от звука его голоса. За то, что моё тело откликнулось на врага. Он не тронул меня. Он осквернил. Проник не в тело, а в самые основы моего самоощущения, оставив внутри частицу того липкого, сладкого холода, что был в его голосе. Я вышла на улицу, в тёплую, влажную ночь Ли Юэ, и не чувствовала облегчения. Я чувствовала, что на мне клеймо. Метка. И теперь он меня видел. По-настоящему. И я знала, что наши пути пересекутся снова. Но в следующий раз я буду готова. Или хотя бы попытаюсь быть готовой к этому медовому яду, что течёт в его жилах и срывается с его языка, заставляя течь что-то тёмное и позорное — во мне.