Канто VII:Домой.

Ночь. Палуба корабля Фатуи. Северные моря. Где-то между Инадзумой и Снежной. Волны тяжёлые, маслянистые, как расплавленный свинец. Небо затянуто тучами, но звёзд не видно — только бесконечная, глухая тьма, которую изредка разрывают вспышки далёких молний. Море штормит, но корабль идёт ровно, привычно, будто сама вода знает: здесь не место для бури. Здесь путь домой. Даимон стоит у борта, вглядываясь в ледяную мглу на горизонте. Его правая рука — в бинтах, под которыми ещё сочатся свежие шрамы от молний. Лицо бледное, почти сливается с паром, вырывающимся изо рта при каждом выдохе. Он не двигается. Просто смотрит. Ждёт. Дом близко. Он чувствует это — каждой раной, каждой клеткой, той самой, ледяной пустотой внутри, что никогда не согревается. Даже сейчас, даже после огня, даже после того, как он закрыл собой Розалину, когда молнии рвали небо, пустота осталась. Она всегда с ним. С самого рождения. За спиной — тихие, тяжёлые шаги. Не крадущиеся, не скрытные. Просто шаги человека, который не боится, что его услышат. Потому что ему нечего скрывать. Борис подходит, останавливается рядом. Огромный, неподвижный, как скала. Его лицо, широкое, грубое, почти добродушное в покое, сейчас кажется высеченным из того же льда, что и горизонт. Он молчит. Смотрит туда же, куда и Даимон. Ветер треплет его волосы, но он даже не щурится. Ему не холодно. Ему никогда не холодно. Молчание длится долго. Почти минуту. Потом Борис протягивает руку. В его ладони — небольшая фляга, обитая потёртой кожей, с металлическим колпачком, на котором едва различим герб Дома Соннелин'о — стилизованный волк, застывший в прыжке. — Огненная вода, — говорит он коротко, без лишних слов. — Настоящая. Из дома. Даимон берёт флягу. Пальцы, сжимающие тёплый металл, чуть дрожат — не от холода, от слабости. Он открывает колпачок. Запах ударяет в нос — спирт, можжевельник, ржаной хлеб, и ещё что-то, что не описать словами. То, что называют "памятью". То, что пахнет детством, домом, матерью, которая учила его считать людей, и отцом, который подарил ему первый кастет. Он подносит флягу к губам. Делает глоток. Огненная вода обжигает горло, разливается в груди жаром, таким сильным, что на секунду кажется — сейчас выжжет ту самую ледяную пустоту, что живёт внутри с самого детства. Не выжигает. Но на миг, на один короткий, почти неуловимый миг, становится теплее. Легче. Он чувствует, как расслабляются мышцы, как отпускает напряжение, как мир перестаёт быть просто набором угроз и переменных. Он выдыхает. Пар клубится над флягой, смешиваясь с запахом спирта. — Хорошая, — говорит он. Голос звучит хрипло, но ровно. — Как в тот раз... когда мы... — он замолкает, ищет слово. — Когда вы меня нашли, — заканчивает Борис. — В порту. Двенадцать лет назад. Даимон усмехается. Криво, устало, но усмехается. — Ты помнишь? — Всё помню, Дон. — Борис смотрит вперёд, в ледяную мглу, и его голос становится тише, глубже. — Я тогда работал грузчиком. Хозяин меня не любил. Слишком большой, слишком сильный, слишком много места занимаю. А я... я просто делал свою работу. Таскал ящики, грузил корабли, молчал. Он делает паузу. Ветер свистит в снастях. — В тот день пришли чужие. Хотели забрать товар без оплаты. Хозяин струсил, спрятался. А я... я не спрятался. Они полезли, я сломал одному руку, второму челюсть, третьего вышвырнул в воду. Хозяин вылез, когда всё кончилось, и заорал, что я его разорил, что эти люди вернутся, что он меня уволит. А потом пришли вы. Даимон кивает. Он помнит. Молодой, двадцатилетний, уже глава клана, уже Дон. Пришёл в порт проверить, кто там шумит. Увидел огромного парня, который стоял посреди разгромленного склада, тяжело дышал, но не убегал. И маленького, трясущегося хозяина, который орал на него. — Я спросил тебя: «Убил?» — говорит Даимон. — Я сказал: «Нет, только сломал», — отвечает Борис. — Вы посмотрели на меня. Долго. Потом сказали хозяину: «Он теперь работает на меня». Борис поворачивается к Даимону. В его маленьких, глубоко посаженных глазах — что-то живое. Тёплое. Почти. — А потом вы спросили: «Ты умеешь молчать?» — И ты сказал: «Да». — Я сказал: «Да», — кивает Борис. — А вы сказали: «Тогда пошли. И если когда-нибудь спросят, что ты видел — отвечай, что ничего. Если спросят, что слышал — отвечай, что ветер». Тишина. Только плеск волн и далёкий гром. — Я ответил, — продолжает Борис. — И отвечаю до сих пор. Даимон делает ещё глоток. Теперь жар идёт медленнее, не обжигает, а разливается, согревая рёбра, живот, туда, где прячется усталость. — А ты знаешь, почему я тебя взял? — спрашивает он. — Потому что я сильный, — пожимает плечами Борис. — Нет. — Даимон качает головой. — Сильных много. Я взял тебя, потому что ты не убежал. Хозяин спрятался. А ты остался. Ты сломал троих, но не ушёл. Ты ждал, что будет дальше. Это дороже силы. Борис молчит. Долго. Потом медленно кивает. — Моя бабка говорила, — говорит он, глядя вперёд, — что огненная вода греет дважды. Первый раз — когда пьёшь. Второй — когда вспоминаешь, что ты выжил, чтобы выпить. — Мудрая была бабка, — усмехается Даимон. — Была, — отвечает Борис. Они стоят так ещё долго. Огромный, неподвижный, как скала, и бледный, израненный, но живой. Ветер воет в снастях, волны бьют в борт, снежная мгла клубится над водой. Из темноты выходят другие. Люсьен — бесшумно, как тень. Прислоняется к мачте, закуривает. Дым тонкой струйкой уходит в ночное небо. — О чём говорите? — спрашивает он. — О том, как мы к Дону попали, — отвечает Борис. Люсьен усмехается. Затягивается. — Я помню, как ты меня нашёл, — говорит он Даимону. — В том притоне, на юге. Я тогда думал, что я самый умный. Что меня никто не раскусит. — Ты и был умный, — отзывается Даимон. — Слишком умный для тех, кто тебя окружал. Ты считал чужие карты, но забывал смотреть на лица. Карты не врут. Люди — врут. А лица — это те же карты, только расклад другой. Люсьен выпускает дым: — Ты тогда сказал: «Хочешь играть по-крупному? Перестань считать чужие деньги. Начни считать чужие слабости». Я не понял сначала. Потом понял. — И что понял? — Что слабости — это те же долги. Только проценты по ним выше. Даимон кивает. — А ты знаешь, почему я тебя взял? — Потому что я умею считать, — пожимает плечами Люсьен. — Нет. — Даимон качает головой. — Счётчиков много. Я взял тебя, потому что ты проигрывал нарочно. Ты мог выиграть в тот вечер любую партию. Но ты проигрывал, чтобы люди возвращались. Чтобы думали, что у них есть шанс. Ты понимал, что иногда слабость — это лучшая маскировка. Это дороже любых карт. Люсьен молчит. Докуривает, тушит окурок о мачту. — Спасибо, Дон, — говорит он тихо. Ян подходит последним. Он сидел на корточках у люка, перебирая бумаги, но теперь поднимается, приближается. Его пальцы чуть дрожат — не от холода, от привычки считать даже в темноте. — Ян, — окликает Даимон. — Помнишь, как я тебя взял? Ян поднимает голову. В его глазах — вечная, собачья готовность услужить. — Помню, Дон. — Он говорит быстро, но чётко. — Долги. У моего отца были долги перед вашей семьёй. Он проиграл всё. Хотел повеситься. Вы пришли, посмотрели на меня и сказали: «Он отработает». Я тогда не понял. Думал, будете бить. — А я бил? — Нет. Вы дали мне бумаги. Сказали: «Научись считать. Если будешь считать правильно — долг спишется. Если ошибешься — умрёт не он, а ты». Я научился. Даимон молчит. Смотрит на море. — А знаешь, Ян, что было самым важным в том разговоре? Ян замирает, думает. — То, что вы дали мне шанс? — Нет. — Даимон поворачивается к нему. — То, что я сказал правду. Я бы убил тебя за ошибку. Но я дал тебе инструмент, чтобы не ошибаться. Правда — единственная валюта, которая не обесценивается. Запомни. Ян кивает. В его глазах — благоговение. Итан выходит из темноты последним. Он ниже остальных, плотный, с руками, покрытыми шрамами. Он долго стоял в стороне, слушал, не вмешиваясь. Теперь подходит. — Итан, — Даимон смотрит на него, и в его глазах впервые за этот вечер появляется что-то тёплое. Почти незаметное, но есть. — Ты единственный, кого я не покупал. Итан усмехается, садится на палубу, прислоняясь спиной к борту. — Ага. Я сам пришёл. — Помнишь, как это было? — Помню, Дон. — Итан закрывает глаза. — Ты тогда только получил титул Десятого. Вся Снежная гудела. А я сидел в тюрьме за то, что убил человека, который тронул мою сестру. По закону — виноват. По совести — нет. Ты пришёл, посмотрел на меня и спросил: «Ты убил?» Я сказал: «Да». Ты спросил: «Жалеешь?» Я сказал: «Нет». Ты кивнул и сказал: «Выходи. Будешь работать на меня». Даимон кивает. — А ты знаешь, почему я это сделал? Итан открывает глаза, смотрит на него. — Потому что вы поняли. — Нет. — Даимон качает головой. — Потому что ты сказал «нет» без паузы. Без сомнения. Без желания оправдаться. Ты принял последствия, не пытаясь их смягчить. Это стоило дороже любой невиновности. Тишина. Только плеск волн и далёкий гром. Даимон делает последний глоток из фляги. Огненная вода почти кончилась. Он смотрит на пустую флягу, потом на своих людей. Борис, Люсьен, Ян, Итан. Все они здесь. Все живы. Все рядом. — Моя мать, — говорит он тихо, — учила меня, что семья — это не кровь. Семья — это те, кто остаётся, когда мир говорит «уходи». Он поднимает пустую флягу: — Вы остались. Никто не говорит. Борис кивает. Люсьен закуривает новую сигарету. Ян опускает глаза. Итан улыбается. — Мы с вами, Дон, — говорит Борис. — Всегда. Даимон отдаёт ему флягу. Забирает обратно. Прячет во внутренний карман. — Будем живы — ещё выпьем, — говорит он. — В доме. Он отворачивается к морю. Вдалеке, на горизонте, уже угадываются очертания берегов. Тёмные, суровые, но родные. — А теперь идите спать, — говорит он. — Завтра будем дома. Люсьен тушит сигарету. Ян убирает бумаги. Итан поднимается с палубы. Борис стоит рядом, не двигаясь. — Дон, — говорит он тихо. — Вы сами-то? — Я потом, — отвечает Даимон. — Мне ещё подумать надо. Борис кивает. Уходит последним. Даимон остаётся один. Стоит, смотрит на приближающийся берег. В груди — огненная вода, согревающая то, что было мёрзлым годами. Рядом — его люди, его семья, те, кого он собрал по кусочкам из портов, притонов, тюремных камер. Впереди — дом. Снежная. Холодная, суровая, но своя. Он делает глубокий вдох. Холодный воздух наполняет лёгкие. Его Крио Видение откликается — тихо, радостно, как старый друг, который заждался. — Мы дома, — шепчет он. — Мы живы. И впервые за много лет, в самой глубине ледяного сердца, шевелится что-то тёплое. Не огненная вода. Не память. Что-то другое. То, что называют надеждой. Корабль идёт к берегу. Дом близко. За окнами кают-компании — тьма. Не та, что была в открытом океане, где небо сливается с водой в бесконечную черноту. Другая. Более плотная, более тяжёлая. В ней чувствуется близость земли — не светом, не запахом, а каким-то глубинным, древним знанием, которое передаётся по крови. Земля рядом. Даимон сидит в кресле у печки. На коленях — раскрытая книга, но он не читает. Смотрит в огонь. Огонь — единственное, что сейчас не покрыто льдом. Всё остальное: стены, иллюминаторы, металлические поручни — в тонкой, едва заметной измороси. Его Видение не просило разрешения. Оно просто... дышало. Холодом. Предвкушением. Рядом, на подлокотнике, сидит Синьора. Её рука лежит на его плече. Она не спит, хотя должна бы. Тени под глазами стали почти чёрными, лицо белое, как снег за бортом. Но она здесь. С ним. Не уходит. — Не спится? — тихо спрашивает она. — Не могу, — отвечает он, не отрывая взгляда от огня. — Слишком близко. — Дом? — Дом. — Он делает паузу. — И всё, что после. Она сжимает его плечо. Чуть сильнее, чем нужно. — Боишься? — Нет. — Он качает головой. — Просто... привык, что в море можно не думать. Только плыть. А на берегу начинаются счёты. — Счёты, — повторяет она. — Ты всегда считаешь. — Привычка. — Он наконец поворачивается к ней. В его глазах — усталость, но не та, что от ран. Другая. Та, что от долгого пути. — Мать учила: «Цифры не врут. Врут люди между цифрами». Я научился не верить людям. Только цифрам. — А теперь? Он смотрит на неё долго. Очень долго. — А теперь я учусь верить. Она улыбается. Слабо, но искренне. — И что говорят цифры? — Цифры говорят... — он делает паузу, — что мы живы. Что мои люди живы. Что ты жива. Остальное — переменные. — А мы? — Мы — не переменные, — говорит он твёрдо. — Мы — постоянные. Она наклоняется, кладёт голову ему на плечо. Он не двигается. Только рука его, лежащая на колене, медленно поднимается, ложится поверх её пальцев. — Завтра будем дома, — шепчет она. — Завтра, — кивает он. --- Трюм. Та же ночь. Борис сидит на ящике, чистит оружие. Ружьё разобрано, детали разложены на тряпице. Он делает это медленно, с той особенной, почти ритуальной тщательностью, которая приходит только с годами. Каждое движение — привычное, отточенное. Он мог бы делать это с закрытыми глазами. Рядом, на соседнем ящике, сидит Ян. Он не спит. Перебирает бумаги, хотя всё уже пересчитано сто раз. Его пальцы двигаются быстро, но без прежней лихорадочной спешки. Усталость. Или спокойствие. — Ян, — зовёт Борис, не поднимая головы. — Что? — Ты боишься? Ян замирает. Смотрит на свои руки. — Нет. — Он делает паузу. — А ты? — Нет. — Борис наконец поднимает голову. В его маленьких, глубоко посаженных глазах — что-то, похожее на улыбку. — Я уже всё перебоялся. В Инадзуме, когда молния ударила в палубу в трёх шагах... Я подумал: «Вот и всё». А потом увидел, как Дон встаёт. И понял: не всё. Ян кивает. — Я тоже думал, что умру, — говорит он тихо. — Когда мы вошли в тронный зал. Когда она подняла копьё. Я подумал: «Долг не отдан». Отец должен был умереть. Дон дал мне шанс. А я... — Ты жив, — обрывает его Борис. — Долг отдан. Ян молчит. Потом медленно кивает. — Отдан, — повторяет он. — Теперь можно... жить? — Теперь можно жить, — кивает Борис. — Дон сказал. Они замолкают. В трюме тихо, только скрип корабля и далёкий плеск волн. --- Каюта Люсьена и Итана. Та же ночь. Люсьен стоит у иллюминатора, курит. Дым тонкой струйкой уходит в темноту. За стеклом — чернота, но он смотрит туда, где завтра появится берег. Итан лежит на койке, закинув руки за голову. Не спит. — Люсьен, — зовёт он. — Что? — Ты веришь, что мы правда вернулись? Люсьен усмехается, выпускает дым: — А ты? — Не знаю. — Итан смотрит в потолок. — Всё время кажется, что это сон. Что сейчас проснусь, а вокруг — вода, дым, молнии. А мы всё ещё там. — Не проснёшься, — говорит Люсьен. — Мы дома. — Откуда знаешь? Люсьен поворачивается к нему. В его глазах — усталость, но и что-то ещё. Спокойствие. — Потому что если бы это был сон, Дон не пил бы огненную воду на палубе. Не рассказывал бы про мать. Не смотрел бы на неё... — он замолкает, подбирая слово. — Как? — спрашивает Итан. — Как на что-то, ради чего стоит возвращаться, — заканчивает Люсьен. — Во сне так не бывает. Итан молчит. Потом медленно кивает. — Ты прав, — говорит он. — Не бывает. Они замолкают. В каюте тихо, только сигаретный дым медленно тает в темноте. --- Палуба. Предрассветный час. Даимон выходит на палубу один. Небо на востоке начинает светлеть — едва заметная полоска серого на чёрном. Ветер стих. Море спокойное, почти гладкое. Он смотрит вперёд. Там, за горизонтом, — дом. Он чувствует его. Не видит, но чувствует. Холод становится другим — не врагом, не стихией, а чем-то родным. Знакомым. Его Видение пульсирует в такт с сердцем, и впервые за долгое время ему кажется, что он слышит голос Снежной. Ты вернулся. — Я вернулся, — шепчет он в темноту. За спиной — шаги. Тихие, но он их узнаёт. — Не спишь? — спрашивает Синьора. — Не могу, — отвечает он, не оборачиваясь. — Слишком близко. Она подходит, встаёт рядом. Кутается в плащ, но всё равно дрожит. Не от холода. От слабости. Или от волнения. — Я тоже, — говорит она. — Всю ночь не спала. Всё думала. — О чём? — О доме, — она делает паузу. — О том, что будет, когда вернёмся. О том... — она замолкает, подбирая слова. — О чём? — поворачивается он. Она смотрит на него. В её глазах — что-то, чего он никогда там не видел. Страх? Нет. Надежда. — О том, что я не хочу больше тебя терять, — говорит она тихо. — Никогда. Он молчит. Смотрит на неё долго, очень долго. Потом его рука, тяжёлая и тёплая, ложится на её щёку. — Не потеряешь, — говорит он. — Я обещал. — Ты много чего обещал, — она прижимается к его ладони. — Танец. Вернуться. Жить. — Выполню, — кивает он. — Всё. Она закрывает глаза. Они стоят так, на палубе, в предрассветном холоде, и ветер, кажется, стихает, чтобы не мешать. На востоке, за горизонтом, медленно разгорается рассвет. Серый, холодный, но свой. Дом близко. --- Утро. Последние часы. Корабль идёт быстрее. Ветер попутный, море спокойное. На палубе — все. Борис у штурвала, Люсьен курит на корме, Ян перебирает бумаги (уже не считает, просто держит в руках, чтобы успокоиться), Итан сидит на баке, болтая ногами. Даимон и Синьора стоят у носового ограждения, глядя вперёд. — Вижу! — кричит вдруг Итан, показывая рукой. Все смотрят. На горизонте — тёмная полоса. Неровная, зубчатая. Сначала кажется облаком, но нет. Это берег. Снежная. — Земля, — выдыхает Люсьен. — Родная. Борис молчит. Но его рука, сжимающая штурвал, чуть заметно дрожит. Ян откладывает бумаги. Просто смотрит. — Дон! — Итан оборачивается к Даимону. — Дон, смотрите! Даимон смотрит. Берег приближается. Уже видно шпили города, уже угадываются очертания порта, уже можно различить фигурки людей на пирсе. Маленькие, едва различимые, но живые. Он делает глубокий вдох. Холодный воздух наполняет лёгкие, и его Крио Видение откликается — тихо, радостно, как старый друг, который заждался. — Мы дома, — говорит он. Синьора сжимает его руку. — Дома, — шепчет она. Корабль медленно заходит в порт. Вода вокруг становится спокойнее. Волны стихают. Даже ветер, кажется, затихает, чтобы встретить их. Они возвращаются. ——— Снежная. Порт. Рассвет. Из-за склада выходит Пулóния. Огромный механический гуманоид, его металлические ноги оставляют в снегу глубокие следы. Глаза горят красным. На его раскрытой ладони, как на троне, сидит Сандроне. Она смотрит на прибывших сверху вниз. — Десятый, — голос её холоден, — живой. Какая... Она замолкает. Потому что Даимон спускается по трапу, и ей приходится поднять голову. Он огромен. Не просто высок — огромен. Его голова почти на одном уровне с плечами Пулóнии. Он смотрит на неё не снизу вверх, а почти прямо. Она на механической руке — он на ногах. Сандроне не привыкла смотреть на кого-то снизу вверх. Её лицо на секунду теряет высокомерное выражение. — Что, Седьмая, — голос Даимона течёт густо, как смола, — не ожидала? Она быстро берёт себя в руки. Усмехается. Но в её глазах — что-то новое. Интерес. — Просто... удивилась, — говорит она. — Обычно я смотрю на всех сверху. — Привыкай, — усмехается Даимон. — Я не все. ––– Снежная. Дворец Царицы. Зал Совета. Зал круглый, как арена. В центре — пустота. Вдоль стен — кресла, каждое из которых стоит особняком, на расстоянии вытянутой руки от соседнего. Чтобы никто не мог напасть внезапно. Чтобы каждый чувствовал себя одиноким, даже в толпе равных. Стены покрыты инеем. Не потому что холодно — потому что здесь собираются те, чьи Видения заставляют сам воздух замирать. Но сегодня в центре зала стоит нечто иное. Два гроба. Чёрное дерево, серебряная оковка, траурные ленты с гербами Восьмой и Десятого. Их поставили здесь три дня назад. На тот случай, если Царица прикажет хоронить с почестями. Если вообще будет что хоронить. Они пусты. Но пока никто этого не знает. --- Пьерро сидит во главе. Директор Фатуи. Высокий, сутулый, в длинном тёмном пальто, которое скрывает его фигуру, делая похожим на тень. Его лицо скрыто маской, из-под которой торчат лишь седые пряди. Говорят, он старше любого из присутствующих. Говорят, он помнит Каэнри'ах. Он не подтверждает и не опровергает. Его руки, сложенные на столе, неподвижны. Только пальцы чуть сжимаются. Справа от него — Капитано. Первый Предвестник. Огромный, в тяжёлых доспехах, которые никогда не снимает. Его лицо скрыто шлемом, но все знают: под ним — шрамы, которые он получил в сотнях битв. Он не шевелится. Только его рука, лежащая на подлокотнике, чуть сжата. Слева — Пульчинелла. Пятый Предвестник. Маленький, сгорбленный, в тёмном костюме, который сидит на нём мешковато. Его лицо — острые черты, длинный нос, маленькие, глубоко посаженные глаза, которые всегда смотрят пристально, оценивающе. Он стар. Он мудр. И он опаснее, чем кажется. Сейчас он сгорбился сильнее обычного, трость дрожит в пальцах. Он не смотрит на гробы. Смотрит в пол. Панталоне развалился в своём кресле. Девятый Предвестник. Высокий, стройный, в безупречном костюме, который, кажется, стоит больше, чем всё, что есть на остальных. Его лицо — красивое, с тонкими чертами и холодными, расчётливыми глазами. Он вертит золотую монету в пальцах — быстро, нервно. Монета падает. Он не наклоняется поднять. Тарталья сидит, подавшись вперёд. Одиннадцатый Предвестник. Молодой, рыжеволосый, с лицом, которое в другой жизни могло бы быть весёлым. Но сейчас в его глазах — не азарт. Что-то другое. Злое. Тоскливое. Его пальцы барабанят по подлокотнику. Арлекино стоит у колонны в тени. Четвёртая. Высокая, стройная, в чёрно-белом костюме, который сидит на ней как вторая кожа. Её волосы — чёрные, с белыми прядями спереди, собраны в тугой хвост. Её лицо — бледное, с острыми чертами, всегда серьёзное. Но главное — глаза. Красные, крестовидные. X-образные зрачки, которые смотрят на мир так, будто видят его насквозь. Сейчас они смотрят на гробы. Не отрываясь. Сандроне сидит на своей механической руке, поджав ноги. Седьмая. Бледная, хрупкая, в бело-красном платье, которое выглядит почти кукольным. На её спине, поверх платья, виден золотой заводной ключ. В руках — маленькая механическая кукла, которую она гладит, не глядя. Она смотрит на гробы. Её лицо непроницаемо. Все они здесь. Все, кто смог прийти. Те, кто ждал. Два дня назад пришло сообщение из Инадзумы: «Восьмая и Десятый пропали. Связи нет. Корабль не вышел на связь». Никто не сказал «погибли». Никто не сказал «живы». Просто — «пропали». Гробы поставили на всякий случай. На тот случай, если придётся прощаться. --- Пьерро поднимает голову. — Пора, — говорит он. Все замирают. Панталоне перестаёт вертеть монету. Капитано медленно выпрямляется в кресле. Арлекино делает шаг вперёд, из тени. Её крестовидные красные глаза вспыхивают в свете свечей. — Мы не знаем, — продолжает Пьерро, — живы они или нет. Но мы должны быть готовы. — К чему? — голос Тартальи звучит резко, почти вызывающе. — К тому, чтобы их похоронить? Пока они, может, ещё живы? — Одиннадцатый, — обрывает его Пульчинелла. Голос его скрипит, но в нём — сталь. — Мы все надеемся. Но надежда не отменяет долга. — Долга? — Тарталья вскакивает. — Какой долг? Им нужна помощь, а мы... — Сядь, — голос Капитано, глухой и низкий, как гул земных недр, разносится по залу. Тарталья замирает. Садится. Капитано медленно поднимается. Огромный, в своих доспехах, он кажется частью самого зала, его незыблемой структурой. — Если они живы, — говорит он, — они вернутся. Если нет... — он замолкает. — Если нет, мы их похороним, — заканчивает Арлекино. Её голос ровен, но в нём слышится что-то, чего никто не ожидал. Горечь. — С почестями. Как подобает Предвестникам. Панталоне наконец наклоняется, поднимает монету. Вертит в пальцах. — Панталоне, — зовёт его Пьерро. — Твоё слово. Панталоне поднимает глаза. Смотрит на гробы. — Они были... — он замолкает, подбирая слово. — Полезны. — Полезны? — переспрашивает Тарталья. — Это всё? — Не всё, — Панталоне отводит взгляд. — Но я не умею говорить о том, что не считается. Пульчинелла стучит тростью: — Мы все здесь. Мы ждём. Что дальше, Пьерро? Пьерро медленно встаёт. Подходит к гробам. Кладёт руку на крышку того, что с гербом Десятого. — Мы ждём ещё день, — говорит он. — Если завтра не будет вестей... Он не договаривает. Но все понимают. Дверь в зал открывается. Все оборачиваются. На пороге стоит посыльный. Молодой, бледный, с глазами, полными ужаса. Он смотрит на гробы, потом на Предвестников. — Говори, — приказывает Пьерро. — Корабль... — голос парня срывается. — Корабль Десятого... вошёл в порт. Тишина. Такая, что слышно, как потрескивает иней на стенах. — Живы? — голос Арлекино звучит тихо, но в нём — напряжение. — Живы, — кивает посыльный. — Оба. И его люди. Все. Тарталья вскакивает: — Я говорил! Я говорил, что он... — Сядь, — обрывает его Капитано. Но в его голосе — не злость. Что-то, похожее на облегчение. Панталоне вертит монету. Быстрее обычного. — Седьмая, — зовёт Пьерро. — Встреть их. Сандроне поднимает голову. Её механическая рука медленно опускает её на пол. Она встаёт, поправляет платье. Кукла в её руках чуть заметно кивает. — Хорошо, — говорит она. — Я встречу. Она выходит. Механическая рука плывёт за ней, как верный пёс. Тишина в зале становится другой. Не тяжёлой, не траурной. Ожидающей. Пульчинелла смотрит на гробы. — Убрать? — спрашивает он. Пьерро смотрит на них долго. Потом качает головой. — Нет, — говорит он. — Пусть постоят. Напоминанием. — О чём? — спрашивает Тарталья. Пьерро поворачивается к нему. В его глазах, скрытых маской, — что-то, похожее на улыбку. — О том, что даже когда мы готовимся к худшему — наши не умирают. Он возвращается на своё место. Садится. Все ждут. --- Спустя время. Дверь открывается. Сандроне входит первой. Она не смотрит на Предвестников. Смотрит на гробы. В её глазах — странное выражение. Механическая рука остаётся снаружи. За ней — Даимон. Он идёт медленно, опираясь на трость. Бледный, под глазами тени, но идёт сам. Его костюм — свежий, насколько это возможно в порту, но всё равно помят. Он смотрит на гробы. Долго. Очень долго. Рядом — Синьора. Она держится за его руку, идёт, прижимаясь к плечу. Бледная, но живая. Её глаза смотрят прямо. Она не опускает взгляд. Они переступают порог. Вдвоём. Живые. Тишина. Тарталья вскакивает первым: — Вы... вы живы?! Вы оба?! Даимон смотрит на него. Усмехается. Криво, устало. — Живы, Одиннадцатый. Вопреки всему. Панталоне вертит монету. Монета падает. Он даже не смотрит на неё. — Красивые, — говорит Даимон, кивая на гробы. — Дорогие. Спасибо, что не сэкономили. Пульчинелла медленно поднимается. Его трость дрожит, но голос твёрд: — Мы думали... — Знаю, — обрывает Даимон. — Я тоже думал. Не вышло. Капитано поднимается. Подходит к Даимону. Останавливается перед ним. Смотрит сверху вниз. Даимон смотрит снизу вверх. Не отводит взгляда. Капитано медленно протягивает руку. Кладёт тяжёлую ладонь ему на плечо. Сжимает. — Живой, — говорит он. — Живой, — кивает Даимон. Капитано возвращается на своё место. Ни слова больше. Но все поняли. Арлекино выходит из тени. Её красные крестовидные глаза смотрят на Синьору. Долго. Очень долго. — Ты... — начинает она. — Жива, — заканчивает Синьора. — Видишь? Арлекино кивает. Её лицо не меняется, но в глазах — что-то тёплое. Почти незаметное, но есть. — Хорошо, — говорит она тихо. Она возвращается в тень. Но теперь — с лёгкой улыбкой. Пьерро поднимается. Подходит к ним. Смотрит на обоих. — Царица будет рада, — говорит он. — Очень рада. Он делает паузу. Смотрит на гробы. — Уберите, — тихо говорит он. — Они больше не нужны. Даимон смотрит на гробы. Потом переводит взгляд на Пьерро. — Не надо, — говорит он. Все замирают. — Оставьте, — говорит Даимон. — Пусть стоят. — Зачем? — спрашивает Панталоне. Даимон усмехается. В его глазах — лёд, но в этом льду — что-то живое. — Напоминание, — говорит он. — Для всех. Что мы — не умираем. Он поворачивается к выходу. Синьора — рядом. — Идём, — говорит он ей. — Нас ждут. Они выходят. Дверь закрывается. В зале тишина. И два пустых гроба, которые остаются стоять. Панталоне наклоняется, поднимает монету. Вертит в пальцах. — Ну и... — выдыхает он, — ну и сука же он. — Живая сука, — поправляет Пульчинелла. — Самая лучшая. Тарталья смотрит на дверь и улыбается: — Надо будет с ним подраться. Когда оклемается. Капитано молчит. Но его рука, сжимавшая подлокотник, медленно разжимается. Арлекино смотрит на дверь. В её крестовидных красных глазах — тень улыбки. Сандроне гладит свою куклу. — Живые, — шепчет она. — Оба. Пьерро смотрит на два пустых гроба. — Передайте Царице, — говорит он. — Десятый и Восьмая вернулись. Пауза. — Живыми.