Канто VIII:Семья.

С прошлых событий прошел месяц...

Снежная встречала их молчанием. Не тем, что бывает перед бурей, и не тем, что приходит после неё. Это было другое молчание — глубокое, вековое, въевшееся в камни мостовых, в стены домов, в саму кровь тех, кто родился здесь. Город спал, укрытый плотным одеялом свежего снега, и только редкие фонари разгоняли тьму, отбрасывая длинные, дрожащие тени на стены особняков. Но что-то было не так. Даимон чувствовал это ещё на подходе. В воздухе — не просто холод. В воздухе — чужой запах. Новые машины у ворот. Другие лица в окнах. И тишина — не та, что бывает в доме, где ждут. Та, что бывает в доме, который захватили. Он сидел, откинувшись на спинку сиденья, и смотрел в окно на знакомые с детства улицы. Его лицо было непроницаемо, но Розалина, сидевшая рядом, чувствовала — внутри него что-то происходит. Что-то, чего она никогда не видела раньше. Не страх. Не усталость. Гнев. Холодный, выверенный, как удар ножа. — Что случилось? — тихо спросила она. Он не ответил сразу. Смотрел на проплывающие мимо ограды, на тёмные окна домов, на снежные шапки, укрывшие крыши. Потом повернулся к ней, и в его глазах, привычно ледяных, она увидела нечто странное. Ярость. Не ту, что сжигает. Ту, что замораживает. — Моя сестра, — сказал он. — Она вернулась. И она решила, что может взять то, что принадлежит мне. --- Особняк стоял на окраине города, там, где снег не убирали специально. Чтобы каждый помнил: здесь начинается территория, где чужие законы не работают. Высокие кованые ворота, за которыми — аллея старых елей, присыпанных снегом. Сам дом — тёмный камень, высокие окна, из которых льётся тёплый свет. Но сейчас ворота были открыты. Слишком широко. Слишком вызывающе. Как приглашение. Или как ловушка. Розалина вышла из кареты первой. Снег скрипнул под её каблуками, и этот звук показался ей оглушительным в ночной тишине. Она подняла голову, рассматривая фасад, и почувствовала — за каждым окном, за каждой шторой, за каждой тенью — чужие взгляды. Не те, что ждали Даимона. Те, что охраняли захваченную территорию. Даимон вышел следом. Встал рядом. Молчал. Смотрел на дом, и в его глазах — той самой ледяной пустоте, что была всегда, — появилось что-то новое. Признание. Он знал этот запах. Запах предательства. — Она взяла моих людей, — сказал он тихо. — Поставила своих. Розалина посмотрела на него. — Ты знал? — Знал. — Он кивнул. — Я всегда знал, что она попытается. Вопрос был только в том, когда. Он взял её за руку. Она почувствовала, как его пальцы холодны, как сталь. — Не бойся, — сказал он. — Это просто... семейные разборки. Он открыл дверь. --- Внутри было тепло. Но это тепло было чужим. Камин горел слишком ярко, свечи стояли не на своих местах, мебель была переставлена. Каждая деталь кричала: здесь больше не твой дом. В прихожей их встречали. Не слуги. Коллекторы Марии. Их было четверо. Такие же, как у Даимона, но — другие. Зеркальное отражение его семьи, искажённое, вывернутое наизнанку. Кирилл — вместо Бориса. Огромный, лысый, с лицом, изрезанным шрамами. Он стоял в центре, широко расставив ноги, и его глаза смотрели с вызовом. Борис — стена. Кирилл — таран. Анна — вместо Люсьена. Худая, быстрая, с длинными пальцами, которые грызли ногти. Она улыбалась — и в этой улыбке было что-то, от чего хотелось проверить, все ли зубы на месте. Люсьен — тень. Анна — игла. Дмитрий — вместо Яна. Сутулый, с вечно опущенными глазами, в руках — потрёпанная записная книжка. Ян — бухгалтер. Дмитрий — исповедник. Сергей — вместо Итана. Низкий, плотный, с руками, покрытыми татуировками. Итан — совесть. Сергей — безжалостность. Они стояли полукругом, перекрывая проход в гостиную. Не нападали. Ждали. Оценивали. — Дон, — Кирилл склонил голову, но в его голосе не было уважения. — Вы вернулись. А мы уж думали... — Думали, что я умер? — Даимон снял перчатки. Положил на столик у входа. Медленно, не торопясь. — Жаль вас разочаровывать. Он сделал шаг вперёд. Кирилл не двинулся. Только шире расставил ноги, перекрывая проход. — Извините, Дон, — сказал он, и в его голосе зазвучала сталь. — Но приказано никого не пускать. Пока хозяйка не скажет. Даимон остановился. В полумраке прихожей его лицо было непроницаемо, но те, кто знал его, почувствовали — что-то изменилось. Воздух стал тяжелее. Холоднее. — Хозяйка, — повторил он. Голос его был тих, но каждое слово падало, как капля расплавленного свинца. — Здесь одна хозяйка. И это не твоя Мария. Он сделал ещё шаг. Кирилл не отступил. Его огромная рука легла на плечо Даимона — тяжело, нагло, вызывающе. — Я сказал — нельзя. Это было последнее, что он сказал. Даимон двинулся. Не просто ударил — въехал. С левой, с разворота, вложив в удар всю тяжесть своего огромного тела, всю ярость двух лет изгнания, всю силу человека, который дрался с богиней и выжил. Кулак встретился с челюстью Кирилла. Звук был мясной. Влажный, хрустящий, как перелом сухой ветки. Кирилл не упал — его отбросило. Он врезался в стену, оставив в штукатурке вмятину, и сполз вниз, оставляя кровавый след на обоях. Его глаза закатились, челюсть висела неестественно — выбита, сломана, размолота в пыль. Тишина. Такая, что слышно, как капает кровь на паркет. Даимон стоял над поверженным Кириллом, и его огромная фигура заслоняла свет. Он даже не запыхался. Он медленно повернул голову к остальным коллекторам Марии — Анне, Дмитрию, Сергею. Его глаза были пусты. Абсолютно пусты. — Ещё кто-то хочет проверить, кто здесь хозяин? — спросил он тихо. Анна попятилась. Её пальцы перестали грызть ногти — они дрожали. Дмитрий прижался к стене, его записная книжка упала на пол. Сергей, тот, кто никогда не отступал, сделал шаг назад. Потом другой. Потом развернулся и ушёл в коридор, не оглядываясь. Даимон шагнул через распростёртое тело Кирилла. Не обошёл. Перешагнул. Как над вещью. Как над тем, кто больше не имеет значения. — Проводите дам в гостиную, — бросил он своим людям, не оборачиваясь. — А этого... уберите. Он пошёл вперёд, в глубь дома. Борис, Люсьен, Ян и Итан двинулись за ним, оставляя позади кровавый след на паркете и четверых коллекторов Марии, которые поняли: они играли не в ту лигу. Розалина шла последней. Она смотрела на спину Даимона — широкую, прямую, несущую всю тяжесть этого дома, этой семьи, этой войны. И впервые за долгое время она не боялась. Потому что он — её. А он — не проигрывает. --- Даимон вошёл в гостиную первым. Остановился. В комнате было тихо. Камин горел, отбрасывая пляшущие тени на стены. Книги на полках стояли ровно, мебель не была сдвинута. Только одно кресло — то, что всегда стояло у окна, — было повёрнуто к двери. Как будто тот, кто в нём сидел, ждал. Василиса поднялась, когда он вошёл. Высокая, прямая, в тёмном платье, которое сидело на ней как доспехи. Светлые волосы с едва заметной проседью убраны в тугой узел. Лицо — аристократическое, с высокими скулами, прямым носом, тонкими, чуть поджатыми губами. И глаза. Тёмные, глубокие, в которых отражалась вся мудрость и боль прожитых лет. Она смотрела на сына. И улыбалась. — Ты вернулся, — сказала она. Не вопрос. Констатация. Но в её голосе, ровном, спокойном, дрожало что-то, чего она не могла скрыть. Радость. — Вернулся, — кивнул Даимон. Она подошла к нему. Её шаги были бесшумны, но каждый чувствовал их тяжесть. Она остановилась в шаге. Смотрела на его лицо, на шрамы, на усталость, въевшуюся в черты. — Мой мальчик, — прошептала она. Её рука поднялась. Пальцы коснулись его щеки — легко, почти невесомо. — Ты стал выше, — сказала она. — И старше. И сильнее. Она улыбнулась. — И такой же красивый, как отец. Она обняла его. Крепко, по-матерински. Даимон замер на секунду, потом медленно поднял руки и обнял её в ответ. — Я скучала, — сказала она. — Каждый день. Каждую ночь. Я смотрела на юг и ждала, когда ты вернёшься. — Я вернулся, — сказал он. — Мама. Она отстранилась. В её глазах блестели слёзы, но она улыбалась. — Я знаю, — сказала она. — Я всегда знала. Она перевела взгляд на Розалину, которая стояла в дверях, не смея войти. — А это, — сказала Василиса, — та, ради кого ты полез под молнии? Даимон кивнул. — Розалина. — Он произнёс её имя с той особенной интонацией, которую слышала только она. — Моя... — он замолчал, подбирая слово. — Женщина, — закончила Василиса. — Я знаю. Она подошла к Розалине. Та стояла, чувствуя, как горит лицо, как путаются мысли, как где-то глубоко внутри просыпается давно забытое чувство — смущение. Василиса была прекрасна. Не той красотой, что бывает у молодых, — другой. Той, что приходит с годами, с умом, с силой. Розалина вдруг почувствовала себя неуместной. Слишком обычной. Слишком простой. Василиса взяла её за руки. Холодные, но не ледяные. Живые. — Спасибо, — сказала она. — Спасибо, что он вернулся. Спасибо, что он жив. Розалина не знала, что ответить. — Он... он спас меня, — сказала она, и её голос дрогнул. — Я не... — Знаю, — перебила Василиса. — Я знаю, кто он. И я знаю, что без тебя он бы не вернулся. Она обняла Розалину. Розалина замерла. В её теле не было памяти о таких прикосновениях. Только холод, только битвы, только одиночество. Но сейчас — тепло. Чужое, непривычное, но настоящее. — Добро пожаловать в семью, — прошептала Василиса. --- — Не торопись, — раздался голос из глубины комнаты. — Ещё не всё. Григорий сидел у камина. В глубоком кресле, которое, казалось, помнило его ещё молодым. Старый, ссохшийся, с лицом, изрезанном морщинами, как карта давно забытых дорог. На руках — старческие пятна, пальцы скрючены, но один из них — указательный — лежал на рукояти ножа, который он держал на коленях. Он смотрел на Розалину. Долго. Очень долго. — Огненная, — сказал он. — Редкость в нашем доме. Розалина чувствовала его взгляд на себе. В этом старике было что-то первобытное, лесное, что не подчинялось городским законам. — Дед, — сказал Даимон. — Мы дрались с богиней. С Райдэн Эи. Она хотела убить Розалину. Я закрыл её собой. Григорий сжал нож. Потом медленно разжал пальцы. — И? — спросил он. — Я выжил. Она выжила. Мы вернулись. Григорий смотрел на внука. В его глазах, выцветших от времени, вдруг вспыхнуло что-то. Не гнев. Не радость. Уважение. — Дурак, — сказал он. — Но молодец. Он поднялся. Медленно, опираясь на трость. Подошёл к Розалине. Смотрел на неё снизу вверх. — Ты его выбрала, — сказал он. — Или он тебя? — Оба, — ответила Розалина, стараясь не дрожать. Григорий кивнул. Повернулся к Даимону. — Не теряй, — сказал он. — Такие — редкость. Он ушёл. Медленно, тяжело, но его спина была пряма. --- Дверь в гостиную распахнулась. Мария стояла на пороге. Её платье было не по погоде лёгким, будто она всё ещё ждала лета, которого в Снежной не бывало. Волосы распущены, в руках — бокал с вином. Она пила. Много. Но не была пьяна. Её глаза — ясные, острые, бешеные — смотрели на брата. — Сестра, — голос Даимона стал тише. Ледянее. — Я не ждал тебя. — Я знаю, — она улыбнулась. Криво, пьяно. — Я хотела посмотреть на неё. На ту, ради кого ты готов умереть. Её взгляд скользнул по Розалине. Оценивающий, насмешливый, враждебный. — Хороша, — сказала она. — Но не наша. Никогда не будет нашей. — Мария, — предупредила Василиса. — Что? — Мария сделала шаг в комнату. — Я просто говорю правду. Она — чужая. Она не выдержит в этом доме. Не выживет. — Я выдержала богиню, — голос Розалины прозвучал тихо, но твёрдо. — Выдержу и это. Мария смотрела на неё. В её глазах — удивление. Потом — усмешка. — Посмотрим, — сказала она. Она подошла к Розалине. Остановилась в шаге. Её голос стал тихим, почти ласковым — и от этого ещё более страшным. — Ты думаешь, он тебя спасёт? — прошептала она. — Он спасёт тебя от меня? От нас? От того, что мы делаем с теми, кто не наш? Она наклонилась ближе. — Я следила за тобой, — сказала она. — Я знаю, где ты была. Знаю, что ты делала. Знаю, кого ты убила. И если ты сделаешь что-то, что навредит моему брату... я сделаю так, что ты пожалеешь, что родилась на свет. Она улыбнулась. Холодно, красиво, смертельно. — Добро пожаловать в семью, дорогая. Мы тебя не отпустим. Она отступила. Повернулась к Даимону. — А теперь, брат, — сказала она. — Давай поговорим. По-настоящему. Она бросила бокал. Тот разбился о каминную решётку, осколки брызнули в стороны. — Ты забрал у меня всё, — сказала она, делая шаг к нему. — Отца. Клан. Жизнь. А теперь привёл сюда какую-то чужую. Чтобы она заняла моё место. — Твоего места нет, — голос Даимона стал тише. Ледянее. — Ты сама его лишилась. Она замерла. В её глазах что-то сломалось. — Тогда докажи, — прошипела она. — Докажи, что ты достоин быть Доном. Она атаковала. --- Она бросила бокал. Тот разбился о каминную решётку, и осколки брызнули в стороны, зазвенев о каменный пол, как тысячи маленьких колокольчиков смерти. Красное вино растеклось по тёмному дереву, впитываясь в полировку, оставляя тёмные, влажные пятна, похожие на кровь. Мария стояла напротив брата, её грудь тяжело вздымалась, руки были сжаты в кулаки так, что ногти впивались в ладони, оставляя полумесяцы ран. Её платье, лёгкое, почти невесомое, казалось насмешкой над этим домом, над его тяжёлой мебелью, над его вековым холодом. — Ты забрал у меня всё, — сказала она, и её голос был ровен, но в нём звенела сталь. — Отца. Клан. Жизнь. А теперь привёл сюда какую-то чужую. Чтобы она заняла моё место. — Твоего места нет, — голос Даимона стал тише. Ледянее. — Ты сама его лишилась. Она замерла. В её глазах что-то сломалось. Что-то, что держалось годами ссылки, годами вина, годами тихой, бешеной ненависти. — Тогда докажи, — прошипела она. — Докажи, что ты достоин быть Доном. Здесь. Сейчас. Как в старые времена. Она бросилась на него. Удар пришёлся в корпус — быстрый, злой, вложенный всем телом. Даимон принял его на блок, но Мария не остановилась. Она била снова и снова, не давая ему времени на контратаку. Её кулаки врезались в его руки, в плечи, в грудь. Каждый удар был пропитан годами ненависти, обиды, унижения. Она вкладывала в них всё — свою ссылку, свою боль, свою потерянную жизнь. Даимон отступал, не отвечая. Он уходил от ударов, блокировал, уклонялся, но не поднимал рук. Его лицо было непроницаемо, но в глазах — что-то, похожее на усталость. — Female, stand your ground, — сказал он, и в его голосе не было насмешки. Только признание. Она была достойна. Но это слово только разозлило её. Она зарычала, низко, зверино, и её атака стала ещё яростнее. Она била коленями, локтями, головой — всем, чем могла. Её кулак врезался в его скулу, и Даимон пошатнулся. Кровь выступила на разбитой губе. — OLD STEAL! — крикнула она, пытаясь захватить его в клинч. Он разорвал дистанцию, но она была быстрее. Её рука вцепилась в его воротник, пальцы сжались на ткани так, что побелели костяшки. — GOTCHA! — прошипела она, нанося удар ногой в корпус. Даимон принял его на руку, но пошатнулся. Кровь с его разбитой губы капала на белую рубашку, оставляя алые пятна. — Stay still, — сказал он, и его голос стал тише. Ледянее. Она не слушала. Она била. Снова. Снова. Снова. Её кулак снова нашёл его скулу. Даимон отступил на шаг, вытирая кровь тыльной стороной ладони. Его глаза потемнели. — YOU'RE MINE! — закричала Мария, бросаясь вперёд с последним, отчаянным ударом. Даимон двинулся. Это был не просто удар. Это был удар Дона. Вложенный всем телом, всей силой, всей яростью двух лет изгнания, всей мощью человека, который дрался с богиней и выжил. Его кулак, размером с голову ребёнка, сжатый в стальной кастет, который он не снимал с тех пор, как надел в день возвращения, описал короткую, смертоносную дугу. Первый удар пришёлся в солнечное сплетение. Кости хрустнули. Воздух вырвался из лёгких Марии с влажным, сдавленным звуком. Её тело сложилось пополам, как бумажная кукла, но Даимон не дал ей упасть. Его левая рука схватила её за волосы, рванула вверх, заставляя смотреть в лицо. Второй удар пришёлся в челюсть. Не в полную силу — он мог бы убить её. Но достаточно, чтобы у неё потемнело в глазах, чтобы кровь брызнула из разбитых губ, чтобы зубы заскрежетали, сдвигаясь с места. — I'm like knocking out teeth, — сказал он тихо, почти ласково, и в его голосе не было торжества. Только усталость. Она упала на колени, хватая ртом воздух. Кровь из разбитого рта капала на паркет, смешиваясь с пролитым вином, делая пол скользким, тёмным, как болото. Она смотрела на него снизу вверх, и в её глазах, залитых кровью, не было страха. Только бешенство. — Don't move, — приказал он, отступая на шаг. Она не послушалась. С диким, нечеловеческим криком она бросилась на него снова, и на этот раз он не стал уклоняться. Он встретил её, схватил за горло и приподнял над полом. Её ноги болтались в воздухе, пальцы царапали его руку, оставляя кровавые полосы, но он не отпускал. Его лицо было в сантиметре от её. — Ты проиграла, — сказал он. — Как тогда. Как всегда. Его кулак летел прямо в её лицо. В этот момент в гостиной раздался другой звук. Тихий. Но он перекрыл всё. Стук трости об пол. — Хватит, — сказала Василиса. Даимон замер. Кулак остановился в сантиметре от лица сестры. Мария застыла, не дыша, чувствуя на своей коже его холодное дыхание. — Я сказала — хватит, — повторила Василиса. Она стояла в дверях, высокая, прямая, её лицо было непроницаемо, но в глазах — буря. Даимон медленно опустил руку. Разжал пальцы. Мария упала на пол, закашлялась, хватая воздух широко открытым ртом, разбитым, кровавым. Василиса подошла к ним. Её шаги были бесшумны, но каждый чувствовал их тяжесть. Она остановилась между детьми. Посмотрела на Даимона — на его разбитую губу, на кровь на рубашке, на его руки, всё ещё сжатые в кулаки. — Ты мог убить её, — сказала она. — Мог, — кивнул он. — Почему не убил? Он смотрел на сестру. На её разбитое лицо, на кровь, капающую на паркет, на её глаза — бешеные, но полные чего-то, чего он не мог назвать. — Она — моя сестра, — сказал он. — Она — Соннелин'о. Василиса кивнула. Потом повернулась к Марии. — А ты, — голос её дрогнул. — Ты носишь имя Соннелин'о. Ты родилась в этом доме. Ты выросла на историях о том, как твой дед строил эту империю. И ты пришла сюда с чужими людьми, чтобы отнять то, что принадлежит твоему брату? Мария подняла голову. Её лицо было разбито, волосы растрёпаны, платье в крови. Но в её глазах — не ненависть. Усталость. — Я... я хотела, — прошептала она. — Я хотела быть главой. Как отец. — Твой отец, — Василиса наклонилась к ней, взяла её за подбородок, заставляя смотреть в глаза, — твой отец был дураком, который верил в честь и умер из-за этого. Твой брат — умнее. И сильнее. И он — Дон. А ты — никто. Она отпустила её. Выпрямилась. — Уходи, — сказала она. — Забирай своих людей. Забирай свои деньги. И не возвращайся. Мария медленно поднялась. Шатаясь, держась за стену, она пошла к выходу. На пороге остановилась. Обернулась. Посмотрела на Розалину, которая всё это время стояла в углу, не смея пошевелиться. — Ты, — сказала Мария. Её голос был хриплым, разбитым, но в нём всё ещё звенела сталь. — Ты думаешь, он тебя спасёт? Он спасёт тебя от меня? От нас? Она улыбнулась. Кроваво, страшно. — Я следила за тобой. Я знаю, где ты была. Знаю, что ты делала. Знаю, кого ты убила. И если ты сделаешь что-то, что навредит моему брату... я сделаю так, что ты пожалеешь, что родилась на свет. Я найду тебя. Где бы ты ни была. И тогда... тогда ты узнаешь, что значит быть Соннелин'о. Она ушла. Её шаги затихли в коридоре. Потом хлопнула входная дверь. Потом тишина. Розалина стояла, чувствуя, как дрожат колени. Кровь на паркете уже застывала, становясь тёмной, почти чёрной. В воздухе пахло вином, железом и страхом. Василиса повернулась к ней. — Не бойся, — сказала она. — Она не вернётся. Не сегодня. — Я не боюсь, — ответила Розалина, и это была правда. Василиса посмотрела на неё. Долго. Потом кивнула. — Хорошо, — сказала она. — Значит, ты и правда наша. Она повернулась к Даимону. — А ты, сын. Иди. Залечи раны. И чтобы я больше никогда не видела такого в этом доме. Она ушла. Её шаги затихли в коридоре. Даимон стоял посреди разгромленной гостиной. Кровь капала с его разбитой губы на белую рубашку. Он смотрел на дверь, за которой исчезла сестра. — Ты... — начала Розалина. — Не сейчас, — сказал он. — Пожалуйста. Она подошла к нему. Взяла его за руку. Кровь на его костяшках уже засохла, но была ещё тёплой. — Пойдём, — сказала она. — Надо прибраться. А то она нас убьёт. Он посмотрел на неё. Усмехнулся. Криво, устало, но усмехнулся. — Пойдём. Они вышли из гостиной, оставляя позади разбитую мебель, кровь на паркете и тишину, которая больше не была тяжёлой. --- Позже. Они сидели в его кабинете на втором этаже. Здесь пахло кожей, старыми книгами и табаком. Стол, за которым работал его отец. Кресло, в котором он, наверное, просиживал ночи. Розалина сидела на диване, обхватив себя руками. Она всё ещё не могла прийти в себя после угрозы Марии. — Твоя сестра... — начала она. — Она не тронет тебя, — сказал Даимон. — Я не позволю. — Я не боюсь. — Я знаю. — Он подошёл к ней. Встал рядом. — Но ты должна знать. Она — Соннелин'о. Она не прощает и не забывает. Но и я — Соннелин'о. И я не позволю никому причинить тебе вред. Даже своей крови. Она смотрела на него. В его глазах — лёд. Но в этом льду — что-то живое. — Твоя мать... — сказала она. — Она... удивительная. — Она рада, — кивнул он. — Очень рада. — Она красивая, — Розалина сказала это с трудом. — Она выглядит моложе меня. Даимон усмехнулся. — Ревнуешь? — Нет, — она отвела взгляд. — Просто... я думала, что привыкла к холоду. А тут... — Тут настоящая Снежная, — закончил он. — Здесь все такие. Она посмотрела на него. — И ты такой. — Я стараюсь не быть, — сказал он. — Ради тебя. Она встала. Подошла. Взяла его за руку. — Не старайся, — сказала она. — Будь собой. Я уже выбрала. Он смотрел на неё. Долго. Потом его губы тронула улыбка. Не кривая, не усталая. Настоящая. — Ты сильная, — сказал он. — Сильнее, чем думаешь. — Знаю, — она усмехнулась. — Я же выбрала тебя. --- Они стояли у окна. За стеклом — снег. Белый, пушистый, падающий медленно, как в замедленной съёмке. Город спит. Дом спит. Только они двое — и тишина. — Я боялась, — сказала она. — Когда вошла. Думала, они меня съедят. — Они и съели бы, — усмехнулся он. — Если бы я не был рядом. — Наглец. — Соннелин'о. Она смотрела на него. В его глазах — отражение снега. И что-то ещё. То, чего она никогда там не видела. — Ты счастлив? — спросила она. Он молчит. Долго. Потом поворачивается к ней. — Я жив, — говорит он. — Я вернулся. Ты здесь. Наверное, это и есть счастье. Она улыбнулась. — Наверное. --- Утро пришло неожиданно. Розалина проснулась от того, что кто-то ходил по коридору. Тихо, осторожно. Даимон спал рядом. Впервые за долгое время — спокойно. В дверь тихо постучали. Розалина встала. Открыла. На пороге стояла Василиса. В простом домашнем платье, без украшений, но всё такая же прекрасная. В руках — поднос с чаем и горячими булочками. — Доброе утро, — сказала она тихо. — Я подумала, вы голодны. Розалина смотрела на неё. На поднос. На теплоту в глазах. — Спасибо, — сказала она. — Я... я не знаю, как... — Ничего не надо знать, — перебила Василиса. — Ты теперь наша. А мы своих не бросаем. Она протянула поднос. Розалина взяла. Их пальцы встретились. Василиса улыбнулась. — Он счастлив, — сказала она. — Я давно его таким не видела. Спасибо. Она ушла. Розалина стояла в дверях, держа поднос, и чувствовала, как по лицу текут слёзы. Не от боли. Не от страха. От чего-то, что она не могла назвать. За спиной зашевелился Даимон. — Что там? — спросил он сонно. Она обернулась. Улыбнулась сквозь слёзы. — Завтрак, — сказала она. — Твоя мать принесла. Он сел на кровати. Посмотрел на поднос. На неё. На её слёзы. — Ты плачешь, — сказал он. — Да, — она кивнула. — Впервые за много лет. Хорошими слезами. Он встал. Подошёл. Обнял. Просто обнял. Без слов. Снег за окном продолжал падать. Тихий. Белый. Спокойный. Дом. Наконец-то дом. ---