Канто IX: Акт I: Жемчужина в тени

Снежная. Дворец Царицы. Личные покои. Здесь не было той ледяной торжественности, что царила в Зале Совета. Здесь было тихо. Камин горел, отбрасывая тёплые, живые блики на стены, покрытые инеем. Пахло воском, старым деревом и чем-то ещё — тем, что не имело названия, но называлось «домом». Для тех, у кого он был. Высокие окна выходили на заснеженный сад, где вековые ели стояли, как молчаливые стражи. Снег падал медленно, крупными хлопьями, и в этой тишине каждый звук казался слишком громким. Свечи в тяжёлых подсвечниках мерцали, отбрасывая танцующие тени на стены, покрытые тончайшим слоем инея. Воздух был холодным, но не тем, что пробирает до костей — тем, что напоминает: здесь ты гость, даже если тебя звали. Даимон и Арлекино стояли перед троном. Не на коленях — Предвестники не преклоняют колени. Но головы склонены. Он чувствовал тяжесть этого места каждой клеткой. Его Крио Видение пульсировало в такт с сердцем, откликаясь на присутствие той, чья воля замораживала моря и останавливала время. Рядом с ним Арлекино стояла так же прямо, как и он, но он знал — она тоже чувствует. Она всегда чувствовала. Царица сидела в кресле, которое помнило больше, чем любой из живущих. Его дерево потемнело от времени, но не потрескалось — казалось, сам холод законсервировал его, сохранив форму на века. Её лицо было скрыто вуалью, но взгляд — ледяной, пронзительный — чувствовался даже сквозь неё. Платье цвета вечной мерзлоты струилось по полу, сливаясь с инеем, покрывающим мрамор. Она смотрела на них долго. Очень долго. В углу комнаты, у камина, стоял Пьерро. Директор Фатуи. Его лицо скрыто маской, руки сложены за спиной. Он не произносил ни слова, но его присутствие чувствовалось — тяжёлое, неумолимое, как сама судьба. Огонь камина отражался в его маске, создавая иллюзию живого лица, но под этой иллюзией была только сталь и память о том, что никто уже не помнит. — Фонтейн, — наконец сказала Царица. Её голос был тих, но каждое слово врезалось в сознание, как ледяной клинок. — Арлекино, ты знаешь, что там происходит. — Знаю, Ваше Величество, — Арлекино подняла голову. Её крестовидные красные глаза смотрели прямо. Чёрно-белый костюм сидел на ней безупречно, но плечи были чуть напряжены — признак, который могли заметить только те, кто знал её достаточно долго. — Пророчество. Суд над Фокалорс. Наш человек в городе пропал. — Не пропал, — поправила Царица. — Его нашли. В канале. С вырезанными глазами. Тишина. Даже камин, казалось, замер. Снег за окном падал всё так же медленно, но теперь его тишина казалась зловещей. Даимон чувствовал, как кровь стынет в жилах — не от холода, от осознания. Убийство агента Фатуи в Фонтейне было не просто преступлением. Это был вызов. А вырезанные глаза — послание. «Мы смотрим на вас. Мы знаем. И мы не боимся». — Это не просто убийство, — голос Пьерро раздался из угла, глухой, ровный, без эмоций. — Это послание. Кому-то не нравится, что Фатуи смотрят в сторону Фонтейна. Царица кивнула, не оборачиваясь к нему. — Вы отправитесь в Фонтейн, — продолжала она, глядя на Даимона и Арлекино. — Оба. Разберётесь. Узнаете, что происходит. И если нужно — напомните этому городу, кто платит за их моду на справедливость. Она сделала паузу. Её взгляд скользнул по Даимону, по его перевязанной руке, по следам недавней драки на лице. — Но добираться вам придётся самим. — В её голосе появилась лёгкая, почти неуловимая усмешка. — Как? Меня не ебет. Арлекино чуть заметно усмехнулась. Даимон — нет. Он уже думал. — Ваше Величество, — сказал он. — Мы можем взять любого, кого сочтём нужным? Царица смотрела на него долго. Потом перевела взгляд на Пьерро. Тот медленно кивнул. — Любого, — сказала она. — Кто согласится. Она поднялась. Движение было плавным, почти невесомым, но воздух в комнате сгустился. Аудиенция была окончена. Даимон и Арлекино склонили головы и направились к выходу. Шаги их гулко отдавались в мраморном полу, каждый звук казался слишком громким в этой ледяной тишине. — Десятый, — окликнул Пьерро, когда они уже взялись за дверную ручку. — Сестра твоя... она ушла? Даимон обернулся. Встретился взглядом с маской Пьерро. — Ушла, — сказал он. — Не сейчас. — Хорошо, — кивнул Пьерро. — Не нужно, чтобы в Снежной было неспокойно. Не сейчас. Он отвернулся к камину. Аудиенция была окончена окончательно. --- Снежная. Порт. Час спустя. Снег падал крупными хлопьями, укрывая пирсы белым, пушистым одеялом. В порту было тихо — слишком тихо для такого утра. Только ветер гудел в снастях пришвартованных кораблей, да редкие матросы перекрикивались на дальних причалах. Небо было низким, свинцовым, и казалось, что сам воздух застыл в ожидании. Арлекино шла по пирсу, её чёрный плащ развевался за спиной, как крыло. Высокие каблуки оставляли в снегу глубокие, аккуратные следы. Она была спокойна, но внутри — напряжение. Она не любила просить. И сейчас ей предстояло просить. — Ты уверена, что он согласится? — спросил Даимон, идя рядом. Его дыхание вырывалось клубами пара, оседая на воротнике. Он шёл легко, несмотря на свой огромный рост, почти бесшумно — привычка, которую он выработал за годы в Фатуи. — С нами — нет, — ответила Арлекино, не глядя на него. — С тобой — возможно. Он уважает только тех, кто не пытается им командовать. — Я и не собираюсь. — Знаю. Поэтому ты здесь. Она остановилась. Перед ними стоял корабль. Чёрный, без флага, с тёмными парусами, которые казались чёрными дырами в снежной пелене. На форштевне — едва заметная снежинка, вырезанная в дереве. Единственное, что выдавало его принадлежность. Корпус был обшит тёмным деревом, покрытым слоем льда, и казался частью самого моря — хищной, скользкой, опасной. Палуба была чисто выскоблена, канаты аккуратно смотаны, медные детали начищены до блеска. Корабль жил своей жизнью, даже стоя на приколе. На пирсе, у сходней, стоял Гашарпун. Он не обернулся, когда они подошли. Стоял, широко расставив ноги, руки скрещены на груди. Его механическая правая рука тихо шипела пневматикой — влажность действовала на неё, заставляя иногда барахлить. Но он не обращал на это внимания. Он смотрел на свой корабль, как смотрят на женщину, которую любят и знают, что она не подведёт. Шкиперская шапка сдвинута на затылок, русые волосы треплет ветер, лицо обветрено, щетина на скулах и подбородке. Гарпун на плече — массивный наруч с тремя зубцами — поблёскивал в тусклом свете, готовый в любой момент раскрыться в смертоносное копьё. — Мадам, — сказал он, когда они остановились в трёх шагах. Не обернулся. — Десятый. Не ждал. — Врёшь, — усмехнулась Арлекино. В её голосе не было злости — скорее, усталая привычка. Она стояла, сложив руки на груди, её чёрный плащ развевался за спиной, и она казалась частью этого снега, этого холода, этого города. Гашарпун наконец повернулся. Его серо-голубые глаза, чуть прищуренные, скользнули по ней, потом по Даимону. Остановились на его перевязанной руке, на следах недавней драки на лице. — Живой, — констатировал он. — Не удивлён. — Джон, — Даимон посмотрел на него спокойно, без вызова. В его голосе не было просьбы — только факт. — Нам нужно в Фонтейн. Быстро. Тихо. И без лишних вопросов. Гашарпун усмехнулся. Не спешил отвечать. Механическая рука чуть заметно дёрнулась — он постучал по ней гаечным ключом, который всегда носил с собой, успокаивая пневматику. Потом перевёл взгляд на Арлекино. Его глаза задержались на ней чуть дольше, чем требовалось. Совсем чуть-чуть. Настолько, что заметить это мог только тот, кто знал, куда смотреть. Арлекино не отвела взгляд. Она стояла прямо, её крестовидные красные глаза смотрели на него с обычным холодным спокойствием. Но её пальцы — те, что висели вдоль тела, — чуть заметно сжались. Она ненавидела это. Ненавидела, что он всё ещё мог заставить её хоть что-то чувствовать. — А ты, мадам? — спросил Гашарпун. — Тоже плывёшь? — Плыву, — ответила Арлекино. Её голос был ровен, без интонаций. — С ними. Он смотрел на неё долго. Очень долго. Потом медленно кивнул. — Вопросов не задаю, — сказал он. Повернулся к Даимону. — Но один всё-таки будет. — Спрашивай. — Ты уверен, что хочешь плыть сейчас? Когда твоя сестра... — Мария не вернётся, — оборвал Даимон. — Не сейчас. Гашарпун кивнул. Не спорил. Он знал, когда можно давить, а когда — нет. Этот навык он выработал за годы на море, где одна ошибка в оценке человека могла стоить корабля. — Тогда на борт. — Он развернулся и пошёл к трапу. — Я не жду, даже таких гостей. Он поднялся на палубу. Повернулся, глядя на них сверху вниз. Его взгляд на секунду задержался на Арлекино — и она снова почувствовала это. Тот самый взгляд, который она научилась игнорировать много лет назад. Или думала, что научилась. — Погода дрянь. Ветра нет. Дойдём за три дня, если повезёт. Если нет — за пять. Есть возражения? Даимон посмотрел на Арлекино. Та чуть заметно покачала головой. — Нет, — сказал он. — Тогда забирайтесь. Он отдал команду, и матросы забегали по палубе, готовясь к отплытию. Снег падал всё сильнее, укрывая пирс белым саваном. Канаты отдали, паруса наполнились ветром — слабым, но достаточным, чтобы вывести корабль из гавани. Арлекино поднялась на борт последней. Она не смотрела на Гашарпуна, но чувствовала его взгляд на своей спине. И ненавидела себя за то, что этот взгляд всё ещё мог её согреть. Корабль медленно отчаливал, оставляя берега Снежной позади. Впереди был Фонтейн. Впереди были тайны, опасности и суды, где справедливость была товаром. --- Корабль Гашарпуна. Северное море. Первый день пути. Вода за бортом была тяжёлой, маслянистой, цвета старого свинца. Небо сливалось с морем в бесконечную серую пелену, и только изредка из тумана выныривали льдины, глухо ударяясь о борт. Корабль шёл ровно, без крена, но в воздухе чувствовалось напряжение — не штормовое, другое. То, что бывает, когда несколько хищников оказываются в одной клетке. Гашарпун стоял у штурвала, его механическая рука сжимала дерево, гарпун на плече поблёскивал в тусклом свете. Он не смотрел на гостей — смотрел вперёд, на бесконечную водную гладь. Но его голос разносился по палубе легко, как будто он обращался ко всему миру сразу. — Я жемчужина среди всех, — сказал он, и в его голосе не было хвастовства. Только констатация факта. — А остальные... остальные просто море. Глупое, слепое, солёное море. Арлекино, стоявшая у борта, не обернулась. Её пальцы сжимали поручни. Ветер трепал её чёрные волосы с белыми прядями, и она казалась частью этого серого, холодного мира. — Ты всегда так о себе думал? — спросила она. — Всегда, — ответил Гашарпун, не моргнув глазом. — И пока что жизнь не дала мне повода думать иначе. Он сделал паузу, глядя вперёд. Потом добавил, тише: — Во всём виновата ты, Ишмаэль. Это ты привела их на мой корабль. Арлекино наконец повернулась. Её крестовидные красные глаза смотрели на него холодно. — Я не Ишмаэль, — сказала она. — Знаю, — усмехнулся Гашарпун. — Просто думал, тебе понравится сравнение. Ты ведь любишь истории о тех, кто идёт против природы. Против судьбы. Против всего. — А ты? Он посмотрел на неё. В его серо-голубых глазах — что-то, похожее на вызов. — Я не иду против природы. Я — её часть. Этому морю я — Капитан. А капитаны не воюют со стихией. Они её используют. Он отвернулся к штурвалу, давая понять, что разговор окончен. Но Арлекино осталась стоять у борта, и он чувствовал её присутствие. Всегда чувствовал. --- Позже. Кормовая часть. Синьора стояла у борта, глядя на воду. Она не заметила, как Гашарпун подошёл сзади. Ветер трепал её светлые волосы, плащ развевался за спиной, и она казалась призраком — тем, кто уже однажды умер и теперь плывёт между мирами. — Восьмая, — сказал он, и она вздрогнула. Она обернулась. Он стоял в трёх шагах, руки скрещены на груди, механическая рука тихо шипела пневматикой. Гарпун на плече поблёскивал, отражая тусклый свет. — Что тебе нужно, капитан? — спросила она холодно. Гашарпун смотрел на неё долго. Потом усмехнулся. — Знаешь, что я вижу, когда смотрю на тебя? — спросил он. — Не горю желанием знать. — Я вижу тех, кто жёг и разрывал твоё сердце на части. — Его голос стал тише, но острее. — Те бездумные грешники, что сломали тебя до того, как ты стала Предвестником. И знаешь что? Он шагнул ближе. — А плохой здесь я? Синьора сжала кулаки. В её глазах вспыхнуло пламя — не Видения, ярости. Пламя, которое она носила в себе с тех пор, как превратилась в пепел и восстала из него. — Ты ничего не знаешь, — прошипела она. — Знаю, — кивнул Гашарпун. — Я знаю, что ты умерла там. В Мондштадте. В тот день. А всё, что было после — это уже не жизнь. Это... догорающий факел. Он отступил. Его лицо было спокойно, но в глазах — что-то, похожее на жалость. Или на презрение. Сложно было понять. — Твоё самодовольство тебя и сгубит, — сказал он. — Однажды. Ты думаешь, что пережила худшее. А худшее — впереди. Синьора молчала. Её пальцы дрожали. Гашарпун развернулся и пошёл к штурвалу, бросив через плечо: — На кой тебе вторая жизнь, когда ты и первой не достойна? Синьора стояла у борта, глядя ему вслед. Ветер стих. Вода за бортом казалась чёрной, бездонной, и она смотрела в неё, как в зеркало, в котором отражалось всё, что она пыталась забыть. --- Ночь. Каюта Гашарпуна. Даимон сидел на сундуке, глядя на капитана, который возился с механической рукой. Пневматика шипела, металлические пальцы дёргались, и Гашарпун, чертыхаясь, стучал по ним гаечным ключом. Его каюта была тесной, но каждый предмет в ней имел своё место — карты на столе, секстант на полке, бутылка рома, закреплённая ремнями, чтобы не упала при качке. — Не лезет, — сказал он. — Влажность. Вечно она лезет. — Джон, — позвал Даимон. — Что? — Ты зачем сказал это Синьоре? Гашарпун замер. Потом медленно поднял голову. В его глазах — не раскаяние. Упрямство. — Правду, — сказал он. — Жестокую. — Правда всегда жестока. — Он вернулся к руке. — Особенно для тех, кто думает, что уже всё пережили. — Она пережила достаточно. — Пережила, — кивнул Гашарпун. — И что? Она жива. А те, кто сжёг её сердце — нет. Это делает её сильнее? Или слабее? Даимон молчал. Он знал ответ. Он видел Синьору в Инадзуме, когда молнии рвали небо, когда она стояла на коленях, готовая принять смерть. Она была сильной. Но эта сила была выкована из пепла, а пепел не держит форму. — Я видел таких, — продолжал Гашарпун. — Они думают, что их боль делает их особенными. Что мир им должен. А мир... — он усмехнулся, — мир не должен никому ничего. Даже мне. А я — жемчужина среди всех. Он поднялся. Подошёл к иллюминатору, глядя на тёмную воду. За стеклом была только тьма, но он смотрел в неё так, будто видел что-то, чего не видели другие. — Ты её любишь, — сказал он. — Я это вижу. Но любовь не спасёт её от неё самой. Она будет умирать снова и снова. И каждый раз ты будешь вытаскивать её из огня. А потом? Он повернулся к Даимону. — А что, когда смерть настигнет её вновь? Приползёт к тебе за третьей? Четвёртой? Тишина. Только шипение пневматики и далёкий плеск волн. — Тогда я вытащу её снова, — сказал Даимон. Гашарпун смотрел на него долго. Потом усмехнулся. — Дурак, — сказал он. — Самый настоящий дурак. Он отвернулся к окну. — Но таких, как ты, я уважаю. Даимон встал. Подошёл к двери. Остановился. — Джон, — сказал он. — Ишмаэль. Что с ней стало? Гашарпун не обернулся. — Живёт в Ли Юэ, — ответил он. — Торгует рыбой. Боится смотреть на море. — Ты простил её? Гашарпун усмехнулся. В этой усмешке не было злости. Только усталость. — Я — жемчужина среди всех, — сказал он. — А жемчужины не прощают. Они просто... помнят. Даимон кивнул и вышел. --- Утро. Второй день. Туман сгустился, скрыв горизонт. Ветер упал, и корабль двигался медленно, почти бесшумно. Команда говорила шёпотом — в такие дни даже моряки, привыкшие ко всему, чувствуют себя неуютно. Арлекино стояла на носу, глядя в белую мглу. Она не слышала, как Гашарпун подошёл. Он всегда умел двигаться бесшумно, когда хотел. Сейчас он хотел. — Туман, — сказал он, вставая рядом. — Глупый, слепой, солёный туман. — Ты говоришь о нём, как о живом, — заметила она. — Всё живое, — ответил он. — Вода, ветер, лёд. Они просто не говорят на нашем языке. Но они есть. И они помнят. Он замолчал. Потом добавил тише: — Все эти звери... Одно лишь зло — и это моя заповедь, моя религия, моя вера и моё кредо. Арлекино повернулась к ним. В её крестовидных красных глазах — холод. — Ты говоришь загадками, капитан. — Я говорю правду, — ответил он. — Просто вы не хотите её слышать. Он шагнул ближе. Совсем близко. Она чувствовала его дыхание на своей щеке. Пахло от него морем, металлом и чем-то ещё — тем, что она не могла назвать, но что заставляло её сердце биться быстрее. — Я видел, как ты смотришь на меня, мадам, — сказал он. — И я знаю, что ты чувствуешь. — Ничего я не чувствую, — ответила она, и её голос был ровен, как лёд. — Врёшь, — усмехнулся он. Она смотрела на него. Долго. Потом отвернулась к туману. — Держи курс, капитан, — сказала она. — Мы плывём в Фонтейн. Он не ответил. Но остался стоять рядом. И когда через минуту она бросила на него короткий взгляд — он всё ещё смотрел на неё. --- Полдень. Второй день. Вода за бортом потемнела, стала глубже, тяжелее. Команда замерла. Даже матросы, привыкшие к Гашарпуну, перестали перекрикиваться. Тишина была такой плотной, что можно было услышать, как капли воды падают с парусов. Гашарпун стоял у штурвала, вглядываясь в воду. Его механическая рука сжимала дерево так, что пальцы скрипели. Пневматика затихла — даже она, казалось, чувствовала, что что-то не так. — Что там? — спросил Даимон, подходя. Он вышел из каюты бесшумно, но Гашарпун знал, что он там. Он всегда знал, кто на его корабле. Гашарпун не ответил сразу. Смотрел в воду. Потом его губы тронула усмешка. — Кит, — сказал он. — Старый, глупый, слепой кит. Забыл, что здесь не его место. Он повернулся к рулевому: — Рулевой, бери курс на того кита. — Капитан, но... — Я сказал, бери курс, — голос Гашарпуна не повысился, но в нём зазвенела сталь. Сталь, которую не перебить. Корабль развернулся. Вода вспенилась. И в тумане, в сотне метров от борта, показалась тень. Огромная, тёмная, неторопливая. Она двигалась медленно, величественно, как будто весь мир принадлежал ей. Гашарпун знал это чувство. Он сам был таким. Гашарпун подошёл к борту. Гарпун на его плече раскрылся — металлические зубцы разошлись в стороны, превращаясь в трёхметровое копьё. Механическая рука зашипела громче, готовясь к броску. — Этому морю — я Капитан, — сказал он, глядя на тень. — А киты плавают там, где я им позволю. Он поднял гарпун. Целился долго. Спокойно. Весь мир сузился до точки на спине кита, до линии между его глаз, до того мгновения, когда сталь встретится с плотью. Потом бросил: — Да, пронзит твоё сердце мой гарпун! Металл сверкнул в тусклом свете, рассекая воздух. Вода взорвалась фонтаном брызг. Тень дёрнулась, ушла в глубину, оставляя за собой кровавый след, который медленно растворялся в солёной воде. Гашарпун стоял у борта, глядя на расходящиеся круги. Его механическая рука дымилась, пневматика шипела, остывая. — ТЕ БЕЗДУМНЫЕ ГРЕШНИКИ, ЧТО ЖГЛИ И РАЗРЫВАЛИ ТВОЁ СЕРДЦЕ НА ЧАСТИ, — крикнул он в туман, и в его голосе не было гнева. Только уверенность. Та уверенность, которая рождается только у тех, кто потерял всё и понял, что это не конец. — А плохой здесь я? Тишина. Туман медленно рассеивался, будто сам испугался этого голоса, этого безумия, этой правды. — КАКОЙ НАИВНЫЙ! — рассмеялся Гашарпун. — КАКОЙ НАИВНЫЙ! ХАХАХАХА! Он повернулся к команде. Его лицо было спокойно, но в глазах — бешеный, дикий огонь. Тот, что бывает только у тех, кто смотрел смерти в лицо и сказал ей: «Не сегодня». — Этот клинок должен был пронзить моё сердце... — он коснулся груди, туда, где под курткой прятался старый шрам, который он никогда никому не показывал. — МОЁ! Он шагнул к штурвалу. Взял его механической рукой. Пневматика снова зашипела, пальцы сжались, и корабль вздрогнул, как живой. — А теперь, — сказал он, глядя вперёд, — полный вперёд. Фонтейн ждёт. Корабль рванулся вперёд, рассекая воду. Туман таял на глазах, и вдалеке, на горизонте, уже угадывались очертания берега — неясные, расплывчатые, но настоящие. Фонтейн ждал. Арлекино стояла у борта, глядя на Гашарпуна. В её глазах — холод. Но пальцы, сжимающие поручни, чуть заметно дрожали. Она смотрела на него, на этого безумца, который только что бросил гарпун в кита и смеялся, как дьявол, и чувствовала то, что не должна была чувствовать. — Идиот, — прошептала она. Он услышал. Усмехнулся. — Я жемчужина среди всех, мадам. — Он повернулся к ней, и в его глазах — на секунду, на одно короткое мгновение — промелькнуло что-то живое. Не вызов. Не насмешка. Что-то, что она не могла назвать. — А жемчужины не бывают идиотами. Просто... эксцентричными. Она не ответила. Но не отвела взгляд. --- Корабль Гашарпуна. Вечер второго дня. Солнце садилось в воду, окрашивая небо в багровые тона. Фонтейн был уже близко — чувствовалось по воде, по воздуху, по тому, как изменился ветер. Гашарпун стоял на носу, глядя вперёд, на линию горизонта, где небо встречалось с водой. Даимон подошёл к нему. Встал рядом. Молчал. Гашарпун знал это молчание. Он сам часто молчал, когда нужно было сказать что-то важное. — Джон, — наконец сказал Даимон. — Что? — Ты знаешь, почему я попросил тебя взять нас? Гашарпун усмехнулся. — Потому что я лучший. — Потому что ты надёжный, — поправил Даимон. — Когда всё рушится, когда предают те, кому ты верил, когда остаётся только холод и вода... ты всё равно идёшь. Я знаю это чувство. Гашарпун молчал. Смотрел на воду. — Ишмаэль была права, — сказал он вдруг. — В том, что я должен был утонуть. Капитаны не выживают в таких штормах. Только... я не капитан. Я — жемчужина. Он повернулся к Даимону. В его глазах — усталость. Та, что бывает только у тех, кто слишком долго носит свою маску. — Я не простил её, — сказал он. — Но я перестал её ненавидеть. Это... это уже что-то. Даимон кивнул. — Это много, — сказал он. Гашарпун смотрел на него долго. Потом усмехнулся. — Дурак, — сказал он. — Самый настоящий дурак. Но с тобой, почему-то... легко. Не надо притворяться. Они стояли на носу, глядя на приближающийся берег. Ветер стих. Вода была спокойной, и казалось, что весь мир замер в ожидании. --- Корабль Гашарпуна. Ночь второго дня. Арлекино не спала. Она стояла у борта, глядя на воду, и думала. Думала о Фонтейне, о задании, о том, что ждёт их в этом городе судов и справедливости. Но мысли возвращались к нему. Всегда к нему. — Не спится, мадам? Она не обернулась. Она знала, что это он. Она всегда знала. — Не твоё дело, капитан. Он подошёл. Встал рядом. Не близко. Но достаточно, чтобы она чувствовала его присутствие. Его запах — море, металл, что-то ещё, что она не могла назвать, но что заставляло её сердце биться быстрее. — Я знаю, что ты чувствуешь, — сказал он. — Ты ничего не знаешь. — Знаю. — Он повернулся к ней. В его серо-голубых глазах — что-то, чего она никогда там не видела. Не вызов. Не насмешку. Что-то другое. — Я знаю, что ты боишься. Не Фонтейна. Не задания. Меня. Она молчала. Её пальцы сжимали поручни так, что побелели костяшки. — Ты права, — сказал он. — Я ничего не знаю. О тебе, о том, что ты пережила, о том, почему ты стала такой. Но я знаю одно. Он шагнул ближе. Совсем близко. Она чувствовала его дыхание на своей щеке. — Ты — жемчужина. Такая же, как я. Она смотрела на него. В её крестовидных красных глазах — холод. Но в этом холоде — что-то живое. То, что она пыталась скрыть годами. — Идиот, — прошептала она. Он усмехнулся. — Я уже слышал это сегодня. От тебя. Кажется, это становится традицией. Она не ответила. Но не отступила. Они стояли так долго. В тишине. В темноте. Корабль тихо покачивался на волнах, и казалось, что весь мир замер, чтобы не мешать. Потом Арлекино отвернулась. Сделала шаг назад. — Держи курс, капитан, — сказала она. — Завтра мы будем в Фонтейне. Он не ответил. Но остался стоять. И когда она уходила, она чувствовала его взгляд на своей спине. И не ненавидела себя за это. Впервые за долгое время — не ненавидела. --- Корабль Гашарпуна. Утро третьего дня. Фонтейн появился из тумана неожиданно. Сначала — шпили, острые, как иглы, вонзающиеся в небо. Потом — крыши, черепичные, разноцветные, не такие, как в Снежной. Потом — каналы, мосты, улицы, по которым текли люди, как вода. Город гидро. Город судов. Город, где справедливость была товаром, а правда — предметом торга. Даимон стоял на носу, глядя на приближающийся берег. Рядом — Синьора, молчаливая, бледная, но живая. Арлекино — чуть позади, её крестовидные красные глаза изучали город, ища угрозы, просчитывая маршруты. Гашарпун — у штурвала, спокойный, уверенный, как всегда. — Ну что, — сказал он, когда корабль вошёл в гавань. — Фонтейн, сукины дети, встречай гостей. Он повернулся к Даимону. — Дальше — сами. Моя работа — доставить. Доставил. Даимон кивнул. — Спасибо, Джон. Гашарпун усмехнулся. — Не благодари. Я жемчужина среди всех. Мне не нужна благодарность. Он посмотрел на Арлекино. Долго. Потом сказал тише: — Береги себя, мадам. Она не ответила. Но, сходя на берег, обернулась. На секунду. Всего на секунду. И он увидел в её глазах то, что она никогда не говорила вслух. Потом она отвернулась и пошла в город. Гашарпун стоял на палубе, глядя ей вслед. Его механическая рука сжимала штурвал, гарпун на плече поблёскивал в утреннем солнце. — Прощай, Ишмаэль, — прошептал он. — Прощай. Он усмехнулся, развернул корабль и ушёл обратно в море. Фонтейн ждал. --- Фонтейн. Порт. Утро. Город встретил их не шумом, а тишиной. Не той, что бывает в Снежной, где снег укрывает всё живое, а другой — тягучей, влажной, как вода в каналах. Она стояла в воздухе, пропитанном солью, паром и чем-то ещё — тем, что называют «справедливостью». Здесь каждый камень, каждая арка, каждый мост были частью огромного механизма, где слова решали больше, чем клинки, а правда была просто товаром, который можно купить или продать. Даимон сошёл на берег первым. Его ноги коснулись мокрого камня, и он почувствовал, как чужой город смотрит на него. Не враждебно. Оценивающе. Как смотрят на товар, прежде чем назвать цену. Его огромная фигура — 299 сантиметров чистой, холодной силы — возвышалась над толпой, и люди расступались, не глядя, просто чувствуя, что перед ними не тот, с кем можно играть в обычные игры. Синьора вышла следом. Её платье было строгим, тёмным, волосы собраны в тугой узел, но под этой маской чувствовалось напряжение. Она не любила Фонтейн. Не любила эту влажность, этот запах цветущей воды, эту вечную игру в справедливость. Здесь она была чужой. Все они были чужими. Арлекино сошла последней. Её чёрный плащ развевался за спиной, как крыло, крестовидные красные глаза изучали город, ища угрозы, просчитывая маршруты. Она знала Фонтейн. Она здесь уже была. И знала, что этот город никогда не прощает ошибок. — Ну что, — сказала она, оглядывая порт. — Фонтейн, сукины дети, встречай гостей. Гашарпун остался на корабле. Он стоял у штурвала, его механическая рука сжимала дерево. Гарпун остался на корабле — он снял его перед тем, как сойти на берег. В городе, где всё решают слова, сталь была бесполезна. Или он так думал. Он смотрел на Арлекино, и в его глазах было что-то, чего он не показывал. — Я вернусь, — сказал он, когда она обернулась. — Знаю, — ответила она, и в её голосе не было вопроса. Она повернулась и пошла в город. Даимон и Синьора — за ней. --- Фонтейн. Час спустя. Улицы города. Они шли молча. Арлекино вела, Даимон и Синьора — за ней. Город жил своей жизнью — люди спешили по делам, торговцы выкрикивали цены, где-то вдалеке слышалась музыка. Но они были чужими здесь. Их одежда, их лица, их походка — всё выдавало в них пришельцев из другого мира. — Нам нужно разделиться, — сказала Арлекино, остановившись у моста. — Слишком много внимания. Четверо Предвестников в одном месте — это вызов. — Что ты предлагаешь? — спросил Даимон. — Я иду к Линни, Линнет и Фремине. — Арлекино посмотрела на него. — Они знают город. У них есть связи. Они помогут нам найти того, кто убил нашего человека. Синьора нахмурилась: — Линни? Тот самый фокусник? — Тот самый, — кивнула Арлекино. — И его сестра. И их брат. Они из Дома Очага. Они работают на нас. — Я с тобой, — сказала Синьора. Арлекино посмотрела на неё. В её крестовидных красных глазах — что-то, похожее на одобрение. — Хорошо. Твоё пламя может пригодиться. В этом городе слишком много воды. Она повернулась к Даимону: — А ты? Что будешь делать? Даимон молчал. Он уже думал. Он всегда думал. — Я ищу Навию. Арлекино подняла бровь: — Президент «Потерянных душ»? Думаешь, она поможет? — Если кто-то знает, что происходит в этом городе, — ответил Даимон, — это она. Или её враги. В любом случае, я узнаю. — Осторожнее, — сказала Арлекино. — Навия не прощает ошибок. — Я всегда осторожен, — ответил Даимон. Арлекино усмехнулась: — Знаю. Она повернулась и ушла. Синьора — за ней. Даимон остался один. --- Фонтейн. Улицы. Гашарпун. Он шёл по городу без гарпуна, без оружия, только механическая рука, которая тихо шипела на влажном воздухе. Он искал мастерскую, где можно было найти деталь. Фонтейн славился своей алхимией и механикой. Здесь точно должно быть то, что нужно. Он свернул в переулок и сразу понял — ошибся. Переулок был узким, грязным, пахло рыбой и стоячей водой. И в этом переулке была она. Люмин. Путешественница. Стояла у стены, рассматривая вывеску на двери. Рядом — Паймон, которая что-то щебетала, как всегда. Гашарпун остановился. Они не видели его. Он мог уйти. Мог обойти. Но что-то — не злость, не любопытство, что-то другое — удержало его. Он шагнул вперёд. Паймон увидела его первой. — Ой! — пискнула она. — Люмин, смотри, какой здоровый! Люмин обернулась. Увидела его. Её лицо осталось спокойным, но глаза сузились. — Капитан, — сказала она. — Вы потерялись? Гашарпун усмехнулся. Его механическая рука зашипела, пальцы сжались и разжались. — Не потерялся, — ответил он. — Ищу деталь. А вы? Что делают великие герои в таких грязных местах? — Ищем правду, — ответила Люмин. — Как всегда. Паймон вылетела вперёд, заслоняя собой Люмин. — Эй, ты! С железной рукой! — заверещала она. — Ты что, следишь за нами? Думаешь, мы тебя боимся? Люмин сражалась с драконами, с богами, с... — С кем угодно, — перебил Гашарпун. — Я знаю, кто она. — Он шагнул ближе. — И я знаю, кто я. Паймон не отступала. Она парила перед ним, маленькая, громкая, наглая. — А кто ты? Пират без корабля? Моряк без моря? Или просто здоровый мужик с куском железа вместо руки, который пугает девушек в переулках? Гашарпун смотрел на неё. Его лицо не изменилось, но в глазах что-то зажглось. Не гнев. Интерес. — Маленькая, — сказал он тихо. — Очень маленькая. И очень громкая. Ты всегда такая? — Всегда! — гордо заявила Паймон. — А что, не нравится? — Не нравится, — сказал Гашарпун. Он шагнул вперёд. Один шаг, и Паймон отлетела назад, инстинктивно уворачиваясь от его огромной фигуры. Но он не тронул её. Он смотрел на Люмин. — Твоя подруга, — сказал он. — Она думает, что слова защищают. Что громкость заменяет силу. — Она просто заботится обо мне, — ответила Люмин. — Заботится, — кивнул Гашарпун. — И это делает её уязвимой. Он сделал ещё шаг. Теперь он стоял так близко, что Люмин чувствовала запах моря и металла, исходивший от него. Его механическая рука поднялась, пальцы сжались в кулак, но он не ударил. Он просто поднял её, коснулся её плеча. — Что ты делаешь? — голос Люмин был спокоен, но внутри всё сжалось. — Смотрю, — ответил Гашарпун. — Изучаю. Паймон заметалась вокруг, но не могла подлететь ближе — его фигура заслоняла всё пространство. — Люмин! — закричала она. — Люмин, я сейчас... я... — Лети, — сказал Гашарпун, не оборачиваясь. — Зови помощь. Если успеешь. Паймон замерла. Посмотрела на Люмин. Та чуть заметно кивнула. — Лети, — повторила Люмин. Паймон рванула вверх, в небо, исчезая за крышами. Гашарпун смотрел ей вслед. Потом перевёл взгляд на Люмин. — Ты отпустила её, — сказал он. — Зачем? — Чтобы она не мешала, — ответила Люмин. Он усмехнулся. Его рука всё ещё лежала на её плече, тяжёлая, холодная, неумолимая. — Умно, — сказал он. — Ты знаешь, что я не трону тебя. Не здесь. Не так. Но она не знает. И это будет мучить её. Думать, что она могла помочь, но не успела. — Ты жесток, — сказала Люмин. — Я честен, — ответил Гашарпун. — Это разные вещи. Он убрал руку. Отступил на шаг. — Я жемчужина среди всех, Путешественница, — сказал он. — А жемчужины не опускаются до насилия. Им достаточно просто быть рядом. Просто смотреть. Просто... быть. Он смотрел на неё. Она смотрела на него. В переулке было тихо, только вода капала где-то вдалеке. — Ты красивая, — сказал он вдруг. — И опасная. Редкое сочетание. — Ты говорил это уже сегодня? — спросила Люмин. — Говорил, — кивнул Гашарпун. — Но не тебе. Он шагнул к ней. Она не отступила. — Знаешь, что я вижу, когда смотрю на тебя? — спросил он. — Что? — Я вижу ту, кто думает, что её боль делает её особенной. Что мир ей должен. — Он усмехнулся. — А мир не должен никому ничего. Даже мне. А я — жемчужина среди всех. Он протянул руку. Не механическую — живую. Коснулся её щеки. Легко. Почти невесомо. — Не бойся, — сказал он. — Я не причиню тебе вреда. Я просто хочу, чтобы ты запомнила этот момент. Этот взгляд. Эту тишину. Люмин стояла не двигаясь. Её тело было напряжено, но она не отступала. Она знала: если покажет страх, он выиграет. — Ты не первый, кто пытается меня запугать, — сказала она. — Я не пугаю, — ответил Гашарпун. — Я предупреждаю. Он убрал руку. Отступил. В его серо-голубых глазах — не злость, не насмешка. Что-то, похожее на уважение. — В следующий раз, когда твоя маленькая подруга откроет рот, помни: слова могут ранить. Но молчание — защищает. Он развернулся и пошёл прочь. Его механическая рука шипела, пальцы сжимались и разжимались, и казалось, что сам воздух расступался перед ним. Люмин стояла в переулке, глядя ему вслед. Её плечо всё ещё помнило тяжесть его руки, щека — прикосновение его пальцев. Она не боялась. Но она запомнила. Паймон прилетела через минуту. С ней была Клоринда — дуэлянт, с мечом на поясе, с холодными глазами. — Где он? — спросила Клоринда. — Ушёл, — ответила Люмин. — Что он сделал? — Ничего, — сказала Люмин. — Просто... был. Клоринда смотрела на неё долго. Потом кивнула. — Гашарпун, — сказала она. — Я слышала о нём. Капитан без флага. Он опасен. Но он не насильник. Он просто... нарцисс. Ему нужно, чтобы его боялись. Чтобы помнили. — Я запомнила, — сказала Люмин. Клоринда усмехнулась. — Тогда идём. Навия ждёт. --- Фонтейн. Квартал «Потерянных душ». Здание стояло на набережной, недалеко от Оперного театра. Оно было старым, но ухоженным, с высокими окнами и тяжёлой дубовой дверью. Над входом — вывеска: «Агентство по расследованию "Потерянные души"». Даимон постучал. Дверь открылась. На пороге стояла Навия. Высокая, с длинными светлыми волосами, в строгом костюме, который сидел на ней как доспехи. Её глаза — голубые, как вода в каналах, — смотрели на него с холодным любопытством. — Фатуи, — сказала она. — Я права? — Права, — кивнул Даимон. — Тогда тебе придётся говорить быстро, — сказала Навия. — Я не люблю ваших. — Я и не прошу любить, — ответил Даимон. — Я прошу сказать, кто убил вашего человека. И моего. Навия смотрела на него долго. Потом усмехнулась. — Заходи, — сказала она. — Расскажешь. А я посмотрю, стоит ли тебе помогать. Даимон вошёл. --- Фонтейн. Дом Линни, Линнет и Фремине. Он стоял в стороне от главных улиц, в квартале, где жили артисты, музыканты и те, кто зарабатывал на жизнь не тяжёлым трудом, а ловкостью рук. Трёхэтажное здание с большими окнами, занавешенными тёмными шторами, с дверью, на которой висела табличка: «Частные выступления по предварительной записи». Арлекино постучала. Три удара. Пауза. Два. Свой. Дверь открыл Линни. Молодой, с рыжими волосами и улыбкой, которая могла означать что угодно — от радости до презрения. Он увидел Арлекино, и его улыбка стала чуть шире. — Мадам, — сказал он. — Не ждали. — Врёшь, — ответила Арлекино. Он рассмеялся и отступил, пропуская её. Синьора вошла следом. Внутри было тепло, пахло воском и чем-то сладким — духами Линнет, которая стояла в углу комнаты, сложив руки на груди. Её кошачьи уши чуть заметно дёрнулись, когда она увидела Синьору. — Восьмая, — сказал Линни. — Два Предвестника в одном месте. Похоже, дело серьёзное. — Серьёзное, — кивнула Арлекино. — Нашего человека убили. В канале. С вырезанными глазами. Улыбка исчезла с лица Линни. — Фремине, — позвал он. Из соседней комнаты вышел Фремине. Молодой, бледный, с глазами, которые смотрели в одну точку и видели больше, чем другие. В руках — механический пингвин, который тихо пищал. — Что случилось? — спросил он. — Убийство, — сказал Линни. — Нашего. Фремине посмотрел на Арлекино. Потом на Синьору. — Кто? — Не знаем, — ответила Арлекино. — Поэтому мы здесь. Линни кивнул. Его лицо стало серьёзным. — Мы поможем, — сказал он. — Но нужно время. — Времени нет, — ответила Арлекино. — Но оно у вас будет. Она повернулась к Синьоре: — Ты остаёшься с ними. Поможешь, если понадобится. Синьора кивнула. — А ты? — спросила она. — У меня есть ещё одно дело, — ответила Арлекино. Она развернулась и вышла. Линни смотрел ей вслед. — Она всегда так? — спросил он у Синьоры. — Всегда, — ответила та. Линни усмехнулся. — Тогда начинаем. --- КОНЕЦ ГЛАВЫ