Канто Х: АктII

Фонтейн. Офис «Потерянных душ». Ночь. Здание стояло на набережной, недалеко от Оперного театра. Оно было старым, но ухоженным, с высокими окнами и тяжёлой дубовой дверью. Над входом — вывеска: «Агентство по расследованию "Потерянные души"». Внутри пахло старыми бумагами, воском и чем-то сладким — духами, которые оставила предыдущая посетительница. Даимон сидел напротив Навии. Папка с делом об убитом агенте Фатуи лежала на столе, но он не открывал её. Он смотрел на неё — на эту женщину с длинными светлыми волосами и голубыми глазами, которые видели слишком много лжи. — У меня есть ещё одно дело, — сказал он. — Старое. Очень старое. Навия подняла голову. В её глазах — вопрос. — Моя бабушка, — сказал Даимон. — Её убили здесь. Двадцать лет назад. Официально — сердечный приступ. Но у неё были вырезаны глаза. Навия замерла. Она знала этот почерк. Она видела его в делах, которые вела её мать, а потом она сама. Те же раны. Та же жестокость. Та же вода. — Первозданная вода, — сказала она. — Те же, кто убивает девушек сейчас. И твоего агента. — Я хочу найти их, — сказал Даимон. — Не для Фатуи. Для себя. Для неё. Навия смотрела на него долго. Потом медленно кивнула. — Тогда работаем вместе, — сказала она. — Но знай: правда может быть страшнее, чем ты думаешь. И твоя бабушка... она знала, на что шла. — Я знаю, — ответил Даимон. — Она всегда знала цену правде. Навия открыла ящик стола, достала старую, пожелтевшую папку. — Здесь всё, что мы знаем о деле двадцатилетней давности, — сказала она. — Немного. Но это начало. Даимон взял папку. Его пальцы, огромные, покрытые шрамами, сжимали пожелтевшую бумагу. Он не открыл её. Он знал, что там внутри. Фотографии. Протоколы. Слова, которые не могли описать то, что он видел своими глазами. — Спасибо, — сказал он. — Не благодари, — ответила Навия. — Я не для тебя это делаю. Я для тех, кто не может уже ничего сказать. Он кивнул. Встал. Ушёл. Фонтейн. Улицы. Та же ночь. Даимон шёл по городу. Папки были спрятаны под плащом, но он чувствовал их тяжесть. Не бумаги — правды, которая лежала в них. Он шёл, не глядя по сторонам, и люди расступались перед ним. Не потому что он был огромен — 299 сантиметров чистой, холодной силы. Потому что от него исходило что-то, что заставляло инстинкты сжиматься. Даже те, кто не знал, кто он, чувствовали: перед ними не человек. Перед ними — стихия. Лёд, который помнит всё. Холод, который не прощает. Он свернул в переулок и остановился. Она стояла у стены. Светлые волосы, спокойное лицо, золотистые глаза, которые видели слишком много. Люмин. Путешественница. Рядом с ней, как всегда, парила Паймон. Но сейчас маленькая фея была тихой. Она прижалась к плечу Люмин и смотрела на Даимона с выражением, которое он видел раньше. Страх. Не перед врагом. Перед тем, что невозможно победить. Перед тем, что не умрёт. — Путешественница, — сказал Даимон. Его голос был тих, но в переулке он прозвучал как удар колокола. Люмин не двинулась. Она смотрела на него, и в её глазах было то же, что и у Паймон. Но она держалась. Она всегда держалась. — Даимон, — ответила она. — Я думала, ты в Снежной. — Я был, — сказал он. — Теперь я здесь. Она смотрела на него. Долго. Потом перевела взгляд на папки под его плащом. Её пальцы, лежащие на поясе, чуть заметно сжались. Она не боялась. Она знала, что он не тронет её. Но её тело помнило. Помнило тот вечер в Ли Юэ. Лёд на стенах. Его голос, который звучал так, будто он был везде. И его руку на своей голове — тяжелую, холодную, как приговор. — Ты что-то ищешь, — сказала она. — Или кого-то. — И то, и другое, — ответил он. — А ты? Она не ответила. И тут Даимон заметил. На её шее — царапины. Три полосы, свежие, ещё не зажившие. Не от меча. Не от когтей зверя. От механической руки. Он знал эти следы. Он видел их раньше, на дереве, на металле, на плоти тех, кто пытался встать на пути Джона Доу. Он шагнул ближе. Люмин не отступила. Паймон замерла, прижавшись к плечу. — Царапины, — сказал Даимон. Его голос был спокоен, но в нём появилось что-то новое. Не угроза. Вопрос. — Это сделал Джон? Люмин не ответила. Она не отвела взгляд, но её пальцы сжались сильнее. — Пират, — сказал Даимон, и в его голосе прозвучала лёгкая, почти незаметная усмешка. — С железной рукой и гарпуном на плече. Думает, что он — жемчужина среди всех. Он сделал паузу. Посмотрел на царапины, потом снова в её глаза. — Он крутой, — сказал Даимон. — Я разберусь с ним. Люмин смотрела на него. В её глазах — не облегчение. Вопрос. — Ты не собираешься его убивать? — спросила она. — Нет, — ответил Даимон. — Он мой капитан. Моя рука на море. Он нужен мне живым. Он сделал шаг назад, давая ей воздух. — Но я попрошу тебя, — сказал он, и в его голосе появилась сталь. — Не нападай на него. Не провоцируй. Не давай Паймон оскорблять его. Он не тронет тебя, если ты не тронешь его. Но если вы начнёте... Он не закончил. Не нужно было. Люмин знала, что он хотел сказать. Джон Доу не убивает. Он просто... бывает. И этого достаточно. — Ты просишь меня не защищаться? — спросила Люмин. — Я прошу тебя не давать ему повода, — ответил Даимон. — Он не враг. Он просто... нарцисс. Ему нужно, чтобы его боялись. Чтобы помнили. Если вы будете молчать, он уйдёт. Паймон вылетела вперёд. Она всё ещё дрожала, но в её глазах появился гнев. — Он чуть не... — начала она. — Он ничего не сделал, — оборвал Даимон. — Он просто был. Этого достаточно, чтобы ты испугалась. Но не достаточно, чтобы ты умерла. Он посмотрел на Паймон. Та замолчала. Она помнила его. Помнила тот вечер. Помнила, как он сжал бокал, и тот разбился в его руке, покрытой кровью и льдом. Она не хотела повторения. — Я поговорю с ним, — сказал Даимон. — Если он перейдёт черту... я его остановлю. Люмин смотрела на него долго. Потом медленно кивнула. — Хорошо, — сказала она. — Мы не будем нападать. Если он не нападёт первым. — Он не нападёт, — сказал Даимон. — Он — жемчужина среди всех. Жемчужины не опускаются до драки с теми, кто слабее. Он развернулся и пошёл прочь. Люмин смотрела ему вслед. Паймон вылетела вперёд, дрожа. — Люмин, — сказала она. — Он... он страшнее того, с железной рукой. Он... как бог. Как тот, кого нельзя убить. — Знаю, — ответила Люмин. — И он... он попросил нас не нападать. Не на того, кто чуть не... — Он попросил нас не давать повода, — поправила Люмин. — Это другое. — И что мы будем делать? Люмин посмотрела в сторону, куда ушёл Даимон. — Будем искать правду, — сказала она. — Как всегда. И надеяться, что он найдёт своего пирата раньше, чем мы столкнёмся с ним снова. Фонтейн. Квартал артистов. Дом Лини, Линнет и Фремине. Вечер. Дом стоял в стороне от главных улиц, в квартале, где жили артисты, музыканты и те, кто зарабатывал на жизнь не тяжёлым трудом, а ловкостью рук. Трёхэтажное здание с большими окнами, занавешенными тёмными шторами, с дверью, на которой висела табличка: «Частные выступления по предварительной записи». Арлекино сидела в кресле у окна. Её чёрный плащ был снят, но она оставалась в своём строгом чёрно-белом костюме, который сидел на ней как доспехи. Крестовидные красные глаза смотрели в темноту. Она не двигалась. Она ждала. Синьора стояла у камина. Её платье было строгим, тёмным, волосы собраны в тугой узел, но под этой маской чувствовалось напряжение. Она не любила Фонтейн. Не любила эту влажность, этот запах цветущей воды, эту вечную игру в справедливость. В её руке был лист бумаги — письмо, которое пришло сегодня утром. — Царица вызвала меня, — сказала она, не глядя на Арлекино. — Зачем? — Не знаю. Но вызов срочный. Я должна вернуться в Снежную. Арлекино медленно повернулась. В её крестовидных красных глазах — холод. — Ты уходишь. Сейчас. Когда у нас расследование, когда Гнозис ещё не передан, когда Даимон... — Даимон справится, — оборвала Синьора. — Он всегда справляется. — Ты уверена? Синьора подняла голову. В её глазах — усталость. Не та, что от битв. Та, что от жизни. — Я уверена, что если я ослушаюсь Царицу, это будет стоить нам всем больше, чем одно расследование. Арлекино смотрела на неё долго. Потом кивнула. — Тогда иди, — сказала она. — Я прикрою. — А Даимон? — С Даимоном я разберусь. Скажу, что ты ушла передать информацию. Этого достаточно. Синьора кивнула. Спрятала письмо в карман. — Береги его, — сказала она. — И себя. Она развернулась и вышла. Лини стоял в коридоре, прислонившись к стене. Он видел её лицо, когда она проходила мимо. И что-то в её глазах заставило его окликнуть её. — Мадам, — сказал он. Она остановилась. — Берегите себя, — сказал Лини. — И его. Синьора посмотрела на него. В её глазах — усталость. И что-то, похожее на благодарность. — Спасибо, — сказала она. Она ушла. Фонтейн. Порт. Ночь. Синьора стояла на пирсе. Корабль, который ждал её, уже готовился к отплытию. Она смотрела на воду, и в её голове была только одна мысль. Та ночь. Ли Юэ. Его руки на её бёдрах. Его дыхание у шеи. Тот миг, когда мир сузился до его тела, до его губ. А потом — стук в дверь. Она до сих пор помнила холод простыней после его ухода. Помнила, как лежала, сжимая подушку, и ненавидела весь мир. Она не была беременна. Но та ночь оставила след. Не в теле. В душе. Она поднялась на корабль. Не обернулась. Гашарпун, который возился с механической рукой у соседнего причала, проводил её взглядом. — Счастливого пути, Восьмая, — сказал он. — Передавай привет Царице. Она не ответила. Корабль отчалил. Фонтейн. Дворец Мермония. Ночь. Нёвиллетт стоял у окна, глядя на город, который только что спас от потопа. Вода в каналах успокоилась, люди выходили из укрытий, и казалось, что сам воздух стал чище. Но в его руках был предмет, который не имел права существовать в этом новом мире. Гидро Гнозис. Он смотрел на него долго. Вспоминал Эгерию, Фокалорс, Фурину. Вспоминал пятьсот лет лжи, которая спасла народ. И знал: этот камень не должен оставаться здесь. Не после всего. — Мадам Арлекино, — сказал он, не оборачиваясь. Она вошла бесшумно, как всегда. Чёрно-белый костюм, чёрные волосы с белыми прядями, крестовидные красные глаза. Она остановилась в трёх шагах, сложив руки за спиной. — Господин Нёвиллетт, — ответила она. Он повернулся. Гнозис лежал на его ладони — синий, пульсирующий, живой. — Я отдаю это вам, — сказал он. — Не потому что должен. Потому что это единственный способ, чтобы он не принёс беды этому городу. Арлекино смотрела на Гнозис. В её глазах — не жадность. Расчёт. — Вы знаете, что Фатуи сделают с ним? — спросила она. — Я знаю, что вы сделаете с ним, — ответил Нёвиллетт. — Остальное меня не касается. Он протянул руку. Арлекино взяла Гнозис. Камень был холодным, но в его глубине чувствовалась сила океана, сила, которая могла затопить мир или спасти его. — Благодарю, — сказала она. — Не благодарите, — ответил Нёвиллетт. — Просто... используйте его с умом. Она кивнула и вышла. Фонтейн. Улицы. Ночь. Арлекино шла по городу, сжимая в кармане Гнозис. Она чувствовала его силу, его тяжесть, его голос — голос воды, которая помнила всё. Это было не её. Это было слишком... мощно. Слишком опасно. Она нашла Даимона у канала. Он стоял, глядя на воду, его огромная фигура заслоняла свет фонарей. Он не обернулся, когда она подошла. — Ты знаешь, что я принесла? — спросила Арлекино. — Гнозис, — ответил он. — Я чувствую. Она достала камень. В темноте он светился мягким синим светом, и вода в канале отозвалась — тихо, почти неслышно. — Нёвиллетт отдал его мне, — сказала она. — Но я не могу его хранить. У меня нет... устойчивости. Он требует слишком многого. Даимон повернулся. Посмотрел на Гнозис. Потом на неё. — Ты хочешь, чтобы я взял его? — Я хочу, чтобы ты его хранил, — ответила Арлекино. — Ты — Крио. Твой лёд может сдерживать воду. Он не будет активен. Он просто... будет спать. Даимон взял Гнозис. Камень был холоднее, чем он ожидал. Он чувствовал его пульс, его память, его силу. Вода в канале взволновалась, и лёд на его пальцах начал покрывать Гнозис, сдерживая, замораживая, усмиряя. — Он не будет активен, — повторил он. — Пока ты не используешь его, — сказала Арлекино. — Если ты попытаешься взять его силу... он убьёт тебя. Гидро и Крио не созданы для одного тела. Они будут рвать тебя изнутри. Замораживать и топить одновременно. Даимон спрятал Гнозис во внутренний карман. Камень замер, успокоенный его холодом. — Я не буду использовать его, — сказал он. — Я просто буду хранить. Арлекино смотрела на него. В её глазах — вопрос. — Ты уверен, что сможешь? — спросила она. — Он будет звать тебя. Он будет обещать силу, власть, всё, что ты захочешь. Он будет ждать, когда ты ослабеешь. Даимон усмехнулся. Криво, устало. — Я уже носил в себе холод, который убивает, — сказал он. — Я выжил. Выживу и теперь. — Синьора ушла, — сказала Арлекино. — Её вызвала Царица. Срочно. Даимон молчал. Смотрел на воду. — Пусть едет, — сказал он наконец. — Я подожду. Арлекино кивнула. Развернулась и ушла. Даимон остался стоять у канала. Гнозис пульсировал в кармане, и он чувствовал его холод, смешанный с водой, которая жила внутри камня. Гидро и Крио. Вода и лёд. Смерть и жизнь. Он не будет использовать его. Он просто будет хранить. Как хранил боль отца, как хранил память о бабушке, как хранил надежду, что Синьора вернётся. Он пошёл в ночь, и вода в канале замерзала за ним, а потом таяла, не оставляя следов. Фонтейн. Порт. Район мастерских. День. Джон Доу шёл по городу. Механическая рука шипела на влажном воздухе, пальцы сжимались и разжимались. Ему нужна была деталь. Без неё рука могла отказать в самый неподходящий момент. Слухи привели его в район мастерских, где работали лучшие механики Фонтейна. Здесь пахло маслом, металлом и чем-то сладким — алхимическими растворами, которые использовали для обработки деталей. Он нашёл нужную мастерскую. Старая вывеска, потёртая дверь, внутри — тишина. Он толкнул дверь и вошёл. Внутри было темно. Столы завалены деталями, на полках — готовые протезы, механические руки, ноги, даже глаза. В углу — кузнечный горн, который давно не топили. — Есть кто? — спросил Гашарпун. Тишина. Потом из задней комнаты вышел старик. Сгорбленный, с руками, покрытыми шрамами от ожогов и порезов. Его глаза — серые, выцветшие — смотрели на Гашарпуна с интересом. — Капитан, — сказал старик. — Давно не видел таких, как ты. — Мне нужна деталь, — сказал Гашарпун. — Для руки. Фонтейнская. Старик подошёл. Посмотрел на механическую руку. Свистнул. — Хорошая работа, — сказал он. — Снежная? Или Фонтейн? — И то, и другое, — ответил Гашарпун. — Сможешь сделать? — Смогу, — кивнул старик. — Но не здесь. И не сейчас. — Где? Когда? Старик посмотрел на него. В его выцветших глазах — что-то, похожее на страх. — Внизу, — сказал он. — В Форте Меропид. Там есть мастерская. Лучшая в городе. Но туда просто так не попасть. — Меня трудно остановить, — сказал Гашарпун. — Тебя — нет, — усмехнулся старик. — Но твою руку — да. Она не выдержит ещё одной драки. Ей нужна деталь. А деталь — там. Гашарпун смотрел на него долго. Потом кивнул. — Тогда покажи мне дорогу, — сказал он. — Или я найду её сам. Старик покачал головой. — Ты как все, капитан. Думаешь, что сила решает всё. — А что решает? — спросил Гашарпун. — Вода, — ответил старик. — Вода помнит всё. И она не прощает ошибок. Он повернулся и ушёл в заднюю комнату. Гашарпун остался стоять, глядя ему вслед. — Форт Меропид, — сказал он себе. — Значит, туда. Он вышел из мастерской. На улице его ждали. Стражники. Много стражников. — Капитан Гашарпун, — сказал один из них. — Вы арестованы. Гашарпун посмотрел на них. Потом на свою руку, которая зашипела громче. — За что? — спросил он. — За нарушение общественного порядка. За сопротивление при задержании. За... — Я не сопротивлялся, — оборвал Гашарпун. — Теперь — да, — усмехнулся стражник. — Но тогда... вы сломали меч. И напугали стражника. Этого достаточно. Гашарпун смотрел на них. В его глазах — не страх. Скука. — Ведите, — сказал он. — Посмотрю, что у вас там, внизу. Стражники набросились на него, заламывая механическую руку, защёлкивая кандалы. Гашарпун не сопротивлялся. Он усмехался. — Я жемчужина среди всех, — сказал он. — А жемчужины не тонут. Даже в вашей воде. Его повели вниз, к каналам, к воде, которая помнила всё. Фонтейн. Улицы. Вечер. Даимон шёл по городу. Папки были спрятаны под плащом, Гнозис тихо пульсировал в кармане, успокоенный его льдом. Он думал о бабушке. О Навии. О том, что сказала Люмин. О царапинах на её шее. Он свернул в переулок и остановился. Тарталья сидел на парапете, болтая ногами, и грыз яблоко. Увидев Даимона, он расплылся в улыбке. — Десятый! — воскликнул он, спрыгивая на землю. — А я тебя ищу. — Зачем? — спросил Даимон. Тарталья подошёл ближе. Его глаза горели азартом, как у мальчишки, который нашёл новую игрушку. — Ты слышал про Лини? Фокусника? Он сегодня выступает в театре. Говорят, такое представление, что весь город с ума сходит. — Я не хожу по театрам, — сказал Даимон. — А зря! — Тарталья хлопнул его по плечу. — Там будет весело. Магия, трюки, может, даже драка. Ты же любишь драки? — Я люблю тишину, — ответил Даимон. Тарталья рассмеялся. — Тишина — это скучно. А там... там будет что-то грандиозное. Я чувствую. Ну же, Десятый, расслабься. Ты слишком много думаешь. Все эти папки, дела, убийства... Пойдём. Посмотрим на фокусника. Выпьем. Отдохнём. Даимон смотрел на него. Тарталья был молод, горяч, вечно искал приключений. В другой жизни, в другой реальности, Даимон, возможно, пошёл бы с ним. Но сейчас у него была цель. И не было времени на развлечения. — Нет, — сказал он. — Ну пожалуйста! — Тарталья заглянул ему в глаза. — Я уже два дня в этом городе, и мне скучно. Все только говорят, говорят, говорят... Никто не хочет драться. Никто не хочет веселиться. А ты — ты хоть что-то чувствуешь, кроме этого вечного холода? Даимон молчал. — Пойдём, — сказал Тарталья, и в его голосе появилось что-то новое. Не азарт. Что-то, похожее на одиночество. — Просто один вечер. Посмотрим на фокусника. А потом я оставлю тебя в покое. Обещаю. Даимон смотрел на него. Вспомнил, как сам был таким. Горячим. Живым. До того, как стал Доном. До того, как убил первого человека. До того, как лёд заморозил всё внутри. — Хорошо, — сказал он. — Один вечер. Тарталья просиял. — Отлично! — он хлопнул Даимона по спине. — Ты не пожалеешь, Десятый. Обещаю. Он пошёл вперёд, насвистывая. Даимон двинулся за ним. Папки под плащом, Гнозис в кармане, холод в груди. И где-то глубоко, подо льдом, что-то шевельнулось. Что-то, что помнило, каково это — быть живым. Фонтейн. Оперный театр. Вечер. Театр был полон. Люди в нарядных костюмах, сверкающие люстры, запах духов и цветов. Даимон чувствовал себя чужим в этом мире. Слишком большим, слишком холодным, слишком... настоящим. Тарталья увлёк его в ложу, откуда была видна вся сцена. Они сели в кресла, и Чайльд, как мальчишка, подался вперёд. — Смотри, — сказал он. — Сейчас начнётся. Свет погас. На сцену вышли Лини, Линнет и Фремине. Даимон смотрел на них, и в его голове крутились мысли. Арлекино говорила о них. Синьора была у них. Они — дети Дома Очага. Представление началось. Фонтейн. Улицы. Ночь. Даимон вышел из театра первым. Тарталья догнал его через минуту, всё ещё светясь от впечатлений. — Ну как? — спросил он. — Потрясающе, правда? Этот Лини — гений! А Линнет... она просто... — Противно, — оборвал Даимон. Тарталья замер. — Что? — Противно, — повторил Даимон. — Всё это. Мишура. Ложь. Люди, которые платят, чтобы их обманывали. И те, кто обманывает, потому что не умеют ничего другого. Тарталья смотрел на него. В его глазах — удивление, потом обида. — Ты чего? Это же просто представление. Веселье. — Это не веселье, — сказал Даимон. — Это бегство. От себя. От правды. От того, что реально. Он повернулся к Тарталье. В его глазах — усталость. Не та, что от битв. Та, что от жизни. — Слушай, Одиннадцатый, — сказал он. — Я ценю, что ты пытаешься... развлечь меня. Но мне не нужно веселье. Мне нужно, чтобы ты оставил меня в покое. Тарталья усмехнулся. Не весело. С вызовом. — А если нет? — Тогда придётся напомнить тебе, кто здесь десятый, — сказал Даимон. — А кто — одиннадцатый. Тарталья выхватил меч. Гидро засияло вокруг лезвия, вода закружилась в воздухе, превращаясь в копья. — Давно хотел попробовать, — сказал он. — Как ты, после Инадзумы. Говорят, ты там с самой Сёгун дрался. — Дрался, — кивнул Даимон. — И остался жив. — Посмотрим, как ты справишься со мной. Тарталья бросился вперёд. Меч свистнул в воздухе, вода обрушилась на Даимона стеной. Даимон не двинулся. Лёд вырос перед ним, встречая воду, превращая её в сосульки, которые падали на мостовую с хрустальным звоном. Тарталья атаковал снова. Серия ударов — быстрых, острых, как лезвия. Даимон уходил, блокировал, отступал. Его лёд встречал воду, гасил её, замораживал. Он не нападал. Только защищался. — Что, Десятый? — крикнул Тарталья, нанося удар за ударом. — Слабо? — Не хочу тебя калечить, — ответил Даимон. Тарталья взбесился. Он вложил в следующий удар всю силу, всю ярость, всю энергию. Меч летел прямо в грудь Даимона. Даимон поймал его. Ледяной рукой, покрытой инеем, толщиной в дюйм. Металл заскрежетал, вода зашипела, превращаясь в пар. Тарталья дёрнулся, пытаясь вырвать оружие, но лёд держал крепко. — Хватит, — сказал Даимон. — Не хватит! — Тарталья бросил меч, выхватывая кинжал. Даимон вздохнул. Шагнул вперёд. Его кулак, огромный, покрытый льдом, встретился с рукой Тартальи. Тот выронил кинжал, отлетел к стене. Даимон навис над ним, заслоняя свет. — Я сказал — хватит, — повторил он. Тарталья смотрел на него снизу вверх. В его глазах — не страх. Азарт. Но уважение. — Ты силён, — сказал он. — Сильнее, чем я думал. — Я просто старше, — ответил Даимон. — И устал. Он протянул руку. Тарталья посмотрел на неё, потом на Даимона. Усмехнулся. Взял. — Ладно, — сказал он, поднимаясь. — Оставлю тебя. На сегодня. Он подобрал меч, отряхнул плащ. — Но в следующий раз, Десятый, — сказал он, — я не отступлю. — В следующий раз я не буду сдерживаться, — ответил Даимон. Тарталья усмехнулся. Развернулся и ушёл, насвистывая. Даимон остался стоять в переулке. Лёд на руке таял, вода капала на мостовую. Гнозис в кармане пульсировал спокойно, убаюканный холодом. Он пошёл в ночь. Один. Папки под мышкой, Гнозис в кармане, бабушка в памяти. Фонтейн ждал. Вода помнила всё.