Канто XI: АктIII

Фонтейн. Пирс. Раннее утро. Туман висел над водой, как мокрая простыня. Он не клубился, не двигался — просто лежал, тяжелый и холодный, оседая на камнях, на канатах, на воротниках плащей. Гавань ещё не проснулась. Рыбацкие лодки покачивались у причалов, пустые, мокрые. Где-то вдалеке кричала чайка, и этот крик был единственным звуком, кроме тихого плеска воды. Корабль Гашарпуна стоял у пирса, втиснутый между двумя ржавыми баржами. Чёрный, без флага, без герба, без единой нашивки, которая выдала бы его принадлежность. Только снежинка, вырезанная на форштевне, тускло поблёскивала в сером свете — её не видно было с берега, но Гашарпун знал, что она там. Он сам вырезал её много лет назад, когда ещё верил, что флаги что-то значат. Паруса уже подняты, канаты отданы. Команда ждала на палубе, не показываясь — матросы знали: когда капитан стоит у борта и смотрит на берег дольше обычного, лучше не лезть. На пирсе стояли двое. Даимон — огромный, прямой, в чёрном плаще, который почти не шевелился на ветру. Его лицо было спокойным, как у человека, который видел слишком много, чтобы удивляться. Он не смотрел на корабль. Он смотрел на Арлекино. Арлекино стояла чуть впереди, у самого края пирса, там, где камень переходил в воду. Её чёрный плащ развевался за спиной, как крыло, и она не пыталась его придержать. Крестовидные красные глаза смотрели на корабль — или на человека за штурвалом — спокойно, холодно, без единой эмоции. Но её пальцы, сжатые в кулаки, побелели. Синьоры не было. Она ушла раньше — вчера вечером, по срочному вызову Царицы. Даимон провожал её до другого причала, молча, не спрашивая зачем. Он знал: если Царица вызывает, значит, нужно. И не обсуждается. Гашарпун стоял на палубе, опираясь на штурвал здоровой рукой. Механическая висела вдоль тела, пальцы сжаты в кулак, пневматика шипела ровно — деталь, которую он так долго искал, наконец-то стояла на месте, и рука не барахлила. Гарпун в сложенном состоянии покоился на плече, массивный наруч с тремя зубцами, и в сером свете утра он казался частью его самого — продолжением кости, сросшимся с телом. Он смотрел на пирс. Сначала на Даимона — коротко, оценивающе, как всегда. — Ну что, Десятый, — сказал он. Голос низкий, хрипловатый, с той особенной интонацией, которая появляется после долгих ночей без сна. — Доставил. Теперь — домой. Даимон кивнул. — Спасибо, Джон. — Не благодари. — Гашарпун усмехнулся, и усмешка вышла кривой, усталой. — Капитаны не работают за спасибо. Ты это знаешь. — Знаю, — ответил Даимон. — Поэтому я сказал. Гашарпун хмыкнул. Перевёл взгляд на Арлекино. И замер. Не на секунду. На несколько. Смотрел так, будто видел её впервые. Или в последний раз. Арлекино не отвела взгляд. Она стояла прямо, её крестовидные красные глаза смотрели на него с обычным холодом, но она не отворачивалась, не опускала голову, не делала вид, что не замечает. Она ждала. — Мадам, — сказал Гашарпун. — Капитан, — ответила она. Он отлепился от штурвала. Сделал шаг к борту. Механическая рука зашипела громче — от влажности, от волнения, чёрт его знает. Он постучал по ней гаечным ключом, который всегда носил в кармане, и шипение чуть утихло. — Знаешь, — сказал он, глядя не на неё, а куда-то в сторону, на воду, на туман, на горизонт, который уже начал светлеть. — В море есть закон. Не тот, что пишут в книгах. Старый. Пиратский. Арлекино нахмурилась. — Я не знаю пиратских законов. — Знаю, — сказал Гашарпун. — Поэтому я объясню. Он замолчал. Почесал подбородок — щетина давно уже не была щетиной, а превратилась в лёгкую бороду, которую он не брил уже несколько дней. Взгляд его ушёл в туман, будто он видел там что-то, чего другие не замечали. — Когда капитан уходит в море, он не знает, вернётся ли, — сказал он наконец. — Вода не спрашивает, кто ты. Не смотрит на титулы, не читает контракты. Не интересуется, сколько у тебя денег и кто за тобой стоит. Она просто берёт. Или не берёт. Он повернул голову, посмотрел на неё. — А перед отплытием, когда берег ещё виден, а туман не сомкнулся... капитан говорит то, что должен был сказать раньше. На случай, если не вернётся. Он сделал паузу. Механическая рука зашипела снова, но он не обратил на это внимания. — Я не знаю, вернусь ли в этот порт, мадам, — сказал он. — Не знаю, увижу ли тебя снова. Поэтому скажу сейчас. Он шагнул к борту. Наклонился. Теперь между ними было меньше метра — он на палубе, она на пирсе, но их лица разделяло расстояние, которое можно было преодолеть одним движением. — Ты — единственная, кто не пытается мной командовать, — сказал он. — Все хотят, чтобы я был их капитаном. Их оружием. Их инструментом. А ты просто... смотришь. Как на равного. Арлекино не отвела взгляд. Её крестовидные красные глаза смотрели на него спокойно, холодно, но в них не было обычной отстранённости. Она слушала. — Это плохо? — спросила она. — Это редкость, — ответил Гашарпун. — А редкое — дорогого стоит. Он замолчал. Ветер донёс запах соли и водорослей. Где-то закричала чайка — резко, пронзительно, как будто её резали. — Я не умею говорить красиво, мадам, — сказал он наконец. — Я — пират. Я умею бить, умею вести корабль, умею брать то, что моё. А говорить... не умею. Поэтому скажу просто. Он наклонился ещё ближе. Его голос стал тише — так, что слышала только она. — Ты нравишься мне, Арлекино. Не как союзник. Не как Предвестник. Как женщина. Он замолчал. Арлекино смотрела на него. В её глазах — холод. Но в этом холоде — что-то, чего она не могла скрыть. Растерянность? Удивление? Она не знала. Она не привыкла к таким словам. К ней никто никогда так не обращался. Не как к Предвестнику, не как к оружию, не как к угрозе. Как к женщине. — Что это значит? — спросила она. Гашарпун усмехнулся. Усмешка вышла кривой, почти виноватой. Он отступил на шаг, разрывая расстояние, и в его глазах снова появилась привычная насмешка — но мягче, теплее, чем обычно. — Забей, — сказал он. — Пиратский сленг. Не для чужих ушей. Он развернулся. Подошёл к штурвалу. Механическая рука сжала дерево, пальцы скрипнули по металлу. — Отчаливаем! — крикнул он, и матросы забегали по палубе. Корабль медленно отошёл от пирса. Вода за бортом взволновалась, закружилась воронками, забилась о камни. Канаты упали в воду, паруса наполнились ветром — слабым, но достаточным. Арлекино стояла на берегу, глядя ему вслед. Её лицо было непроницаемо, но пальцы, сжатые в кулаки, чуть заметно дрожали. Она не двигалась. Не говорила. Просто смотрела, как чёрный корабль медленно тает в тумане. Даимон подошёл, встал рядом. Не близко, но достаточно, чтобы его голос не потерялся в шуме воды. — Что он сказал? — спросил он. Арлекино не обернулась. — Не знаю, — ответила она. — Пиратский сленг. — И что это значит? Она помолчала. Корабль уже скрылся за пеленой тумана, только силуэт мачт ещё угадывался на горизонте — и через минуту исчез и он. — Забей, — сказала она. Она развернулась и пошла в город. Плащ развевался за спиной, каблуки стучали по мокрому камню. Она не оглядывалась. Даимон посмотрел на удаляющийся корабль. Потом на неё. Усмехнулся — не насмешливо, не зло, а так, как усмехаются, когда понимают то, чего другой не хочет признавать. Он пошёл за ней. Туман сомкнулся. Пирс опустел. СНЕЖНАЯ. ДВОРЕЦ ЦАРИЦЫ. ТРОННЫЙ ЗАЛ. Стены покрыты инеем. Свечи не горят — их заменили ледяные кристаллы, излучающие холодный, голубоватый свет. Тишина такая, что слышно, как дышит сам дворец. Даимон и Арлекино стоят перед троном. Между ними — Гидро Гнозис. Он больше не пульсирует. Он замер. Успокоенный. Усмирённый льдом Даимона. Царица сидит на троне. Её лицо скрыто вуалью, но взгляд — ледяной, пронзительный — чувствуется даже сквозь неё. — Вы вернули Гнозис, — говорит она. Голос тихий, но каждое слово врезается в сознание. — Это хорошо. Пауза. Такая долгая, что воздух в зале становится тяжелее. — Но ты, Десятый, использовал его. Даимон не отвечает. Отрицать бесполезно. Гнозис хранит память воды. Царица чувствует всё. — Ты рисковал не только своей жизнью. Ты рисковал тем, что Гнозис попадёт в чужие руки. Если бы ты умер, если бы лёд отпустил его... — Я не умер, — говорит Даимон. — Ты мог. Она смотрит на него долго. Потом переводит взгляд на Арлекино. — Ты знала. Почему не остановила? Арлекино поднимает голову. Её крестовидные красные глаза встречаются с вуалью Царицы. — Он бы всё равно пошёл. Остановить его можно было только убив. Я не хотела терять Десятого. Царица молчит. Потом её губы трогает усмешка — холодная, почти неуловимая. — Вы оба — идиоты. — Она встаёт. — Но идиоты, которые делают работу. Она подходит к ним. Берёт Гнозис. Камень оживает на секунду, вспыхивает синим, но Царица сжимает его, и он замирает. — Гнозис останется у меня, — говорит она. — А ты, Десятый... ты заслужил награду. Она машет рукой. Из тени выходит слуга с длинным свёртком, перевязанным чёрной тканью. — Это тебе. Даимон берёт свёрток. Разворачивает. Меч. Не фамильный. Не церемониальный. Боевой. Лезвие — из тёмного металла, с голубыми прожилками, которые пульсируют, как жилы. Гарда — в форме крыла, рукоять обмотана чёрной кожей. На эфесе — выгравирована снежинка. — Этот меч ковался в древних кузницах, — говорит Царица. — Он не ломается. Не тупится. Он помнит каждого, кто его держал. И он выбирает хозяина. Даимон берёт меч в руку. Лезвие вспыхивает голубым, прожилки загораются, и он чувствует, как холод перетекает из его тела в металл, а из металла — обратно. — Он принял тебя, — говорит Царица. — Теперь он твой. Она возвращается на трон. Садится. — Но прежде чем ты уйдёшь... есть ещё одно дело. Даимон замирает. — Капитано нужен в Натлане. Война. Бездна. Он справится, но ему нужен надёжный человек рядом. — Она смотрит на Даимона. — Ты поедешь с ним. Через неделю. — А Синьора? — Синьора остаётся. У неё другое задание. Даимон хочет возразить, но Царица поднимает руку. — Не обсуждается. Готовься. Она переводит взгляд на Арлекино. — Четвёртая, ты — в Фонтейн. Нёвиллетт просил тебя. Разберёшься на месте. Арлекино кивает. — Слушаюсь. Царица машет рукой. — Идите. Все. Даимон и Арлекино склоняют головы и выходят. --- СНЕЖНАЯ. КОРИДОРЫ ДВОРЦА. Арлекино идёт рядом с Даимоном. Молчит. Потом говорит: — Она права. Ты идиот. — Знаю, — отвечает Даимон. — Но теперь у тебя есть меч. Не теряй. — Не потеряю. Она останавливается. Смотрит на него. — Капитано — Первый. Он не болтлив. Не лезь к нему с разговорами. Делай, что скажет. И не умирай. Даимон смотрит на неё. В её глазах — не угроза. Что-то, похожее на уважение. — Спасибо, — говорит он. Она кивает и уходит. Даимон остаётся один. Меч в руке, Гнозис в руках Царицы, лёд в груди. Через неделю — Натлан. --- СНЕЖНАЯ. ОСОБНЯК СОННЕЛИН'О. НОЧЬ. Синьора ждала его в кабинете. Сидела в кресле у окна, глядя на снег. Услышав шаги, обернулась. — Ты получил меч, — сказала она. — Да. — Покажешь? Он протянул ей. Она взяла, крутанула в руках. Лезвие вспыхнуло — не холодом, а теплом. Её тепло отзывалось в металле. — Красивый, — сказала она. — Как ты. Она усмехнулась. Поставила меч к стене. — Царица недовольна. — Знаю. — Но дала тебе оружие. Значит, верит. — Или проверяет. Синьора смотрит на него. В её глазах — усталость. Но в этой усталости — что-то живое. — Капитано, — сказала она. — Ты поедешь с ним? — Через неделю. — А я? — Ты остаёшься. Она не спорит. Она знает: если Царица сказала — значит, так надо. — Вернёшься? — Всегда возвращаюсь. Она подходит. Берёт его за руку. — Тогда не умирай. — Не буду. Она улыбается. Слабо, устало, но искренне. — Дурак. — Самый настоящий. Он сжимает её пальцы. --- СНЕЖНАЯ. КАБИНЕТ ДАИМОНА. ПОЗДНЕЕ. Он сидит в кресле за столом. Ноги закинуты на столешницу, скрещены в щиколотках. Руки скрещены на груди. На лице — старата федора, та самая, из Ли Юэ. Шляпа съехала на глаза, закрывая их, но не нос, не губы. Он дышит ровно, медленно — спит. Не так, как спят в постели, когда ничто не угрожает. Так, как спят на войне, когда враг может быть где угодно, но ты настолько уверен в своих, что позволяешь себе закрыть глаза. На столе, в ногах у Даимона, сидят четверо. Борис и Итан — на краю стола, свесив ноги. Люсьен — на подлокотнике кресла, привалившись к спинке. Ян — на полу, скрестив ноги, с папкой бумаг на коленях. Перед ними — тарелки с едой. Борис уплетает жаркое — густое, сытное, с крупными кусками мяса, картофелем и пряными травами. Он ест медленно, с чувством, с толком — так едят люди, которые знают, что следующей горячей еды может не быть долго. Пар поднимается от тарелки, оседает на щетине, но он не обращает внимания. Итан рядом. В руках — кружка с горячим ягодным взваром с мёдом и корицей, который варит Василиса по семейному рецепту. На блюдце перед ним — хрустящие печенья, посыпанные сахарной пудрой. Он макает их в взвар, жуёт задумчиво, не спеша. Люсьен не ест. Он курит. Но перед ним — тарелка с холодной закуской, которую он привёз из Фонтейна. Он отправляет кусок за куском в рот, запивает тёмным, прямым квасом. Ян сидит на полу, прислонившись к ножке стола. Рядом — тарелка с мясными рулетиками, тонко нарезанная говядина, свёрнутая в трубочки, запечённая с сыром и зеленью. Он перебирает бумаги одной рукой, другой отправляет рулетики в рот, не глядя. Пальцы у него всегда двигаются — даже когда он ест. — Он спит? — тихо спрашивает Итан. — Нет, — отвечает Борис, не поднимая глаз. — Откуда знаешь? — Пальцы, — говорит Борис. — Когда он спит по-настоящему — расслаблены. Сейчас — сжаты. Итан смотрит на руки Даимона. Костяшки белые, напряжённые. — Может, приснилось что-то. — Может, — соглашается Борис. — Но он не спит. — Разбудить? — Нет. Люсьен выпускает дым. — Он знает, что мы здесь, — говорит он. — И не спит, потому что не хочет пропустить, что мы скажем. — А что мы скажем? — Ян поднимает голову. — Ничего, — отвечает Люсьен. — Поэтому он и не просыпается. Итан усмехается. — Ты философ, Люсьен. — Реалист, — поправляет Люсьен. — Философы ищут смысл. Я ищу выход. Затягивается. — Сейчас выход — сидеть тихо и жрать, пока Дон отдыхает. Борис кивает. Отправляет в рот кусок мяса. Ян перекладывает бумаги. — Он получил меч, — говорит он. — Знаем, — отвечает Итан. — Из древних кузниц. Такие не ломаются. Я читал. — Ты всё читаешь, — замечает Люсьен. — Это моя работа. — Твоя работа — считать. — Считаю и читаю, — парирует Ян. — Не мешает. Люсьен усмехается. Тушит сигарету о край тарелки, прячет окурок в карман. — Синьора внизу? — спрашивает Итан. — Внизу, — кивает Борис. — С Василисой. Пьют чай. Едят блины с мёдом. — Мирно? — Мирно. Итан смотрит на Даимона. Тот не шевелится. Дышит ровно, глубоко. Готов проснуться в любую секунду. — Думаешь, он счастлив? — спрашивает Итан. Борис замирает с вилкой у рта. Думает. — Не знаю, — говорит он. — Я не знаю, что такое счастье. Но он жив. Мы живы. Она жива. Наверное, это оно. — Это не счастье, — возражает Люсьен. — Это передышка. Но передышка — тоже хорошо. Ян поднимает голову. — Я читал, что счастье — это когда не ждёшь удара. — Он делает паузу. — Мы ждём. Значит, мы не счастливы. Но мы живы. И это лучше, чем быть мёртвым и счастливым. — Мёртвые не бывают счастливыми, — говорит Люсьен. — Откуда знаешь? — Итан хмурится. — Умерших не спрашивал, — отвечает Люсьен. — А ты? Итан замолкает. За окном снег падает всё гуще. В кабинете тихо. Только Борис жуёт, Итан пьёт взвар, Люсьен доедает закуску, Ян перебирает бумаги. Даимон дышит. — Знаешь, — вдруг говорит Итан, — я рад, что мы вернулись. — Я тоже, — говорит Борис. — Я тоже, — говорит Ян. — Я тоже, — говорит Люсьен. Они замолкают. Смотрят на снег. Слушают, как дышит их дон. — Он когда-нибудь скажет спасибо? — тихо спрашивает Итан. — Нет, — отвечает Борис. — Почему? — Потому что мы не за спасибо, — говорит Люсьен. Итан кивает. — Знаю, — говорит он. — Но всё равно. Даимон не шевелится. Но его пальцы на груди чуть заметно разжимаются. Они замечают. И не говорят ничего. --- СНЕЖНАЯ. КОРИДОРЫ ДВОРЦА. УТРО. Сборы Предвестников. Спешно. Без лишних слов. Пьерро стоит у карты, Пульчинелла опирается на трость, Панталоне пересчитывает монеты, Капитано — огромный, в доспехах — возвышается над всеми. Скарамуччи нет. Никто не помнит, был ли он вообще. Словно вычеркнули. Словно его никогда не существовало. Даимон не спрашивает. Он знает: в Фатуи не спрашивают о тех, кого больше нет. — Капитано, Десятый, — говорит Пьерро. — Через три дня вы отбываете в Натлан. Корабль ждёт в порту. Капитано кивает. Молча. Даимон кивает. — Война не ждёт, — добавляет Пульчинелла. — Бездна активизировалась. Будьте осторожны. — Я всегда осторожен, — говорит Капитано. Все смотрят на Даимона. — Я тоже, — говорит он. Панталоне фыркает, но не спорит. Даимон выходит. За ним — Капитано. --- СНЕЖНАЯ. ОСОБНЯК СОННЕЛИН'О. УТРО ПОСЛЕДНЕГО ДНЯ. Синьора стоит у окна. Меч Даимона прислонён к стене, начищенный, готовый. — Ты уезжаешь завтра, — говорит она. — Да. — Вернёшьсь? — Всегда возвращаюсь. Она оборачивается. — Я буду ждать. — Знаю. Он подходит. Берёт её за руку. — Береги себя, — говорит он. — Не учи. Она улыбается. Он тоже. За окном падает снег. Последний снег перед его отъездом. Снежная провожает своих. КОНЕЦ АРКИ КОНЕЦ СЦЕНЫ