Канто XII: Приезд в Регион Войны

Натлан. Дорога к Стадиону Священного Пламени. Карета. Тряска была мерной, почти убаюкивающей. Колеса скрипели по камням, воздух за плотными шторами дрожал от жары — не той, что в Снежной, а тяжелой, давящей, пропитанной запахом серы и пыли. Натлан не любил чужаков. Натлан вообще никого не любил. Капитано сидел, откинувшись на спинку сиденья. Его огромное тело в тяжелых доспехах занимало полкареты, но он даже не пытался жаться — ему было всё равно. Шлем, скрывающий лицо, был повернут к окну, но он не смотрел наружу. Он смотрел внутрь себя. Воспоминания приходили сами. Не просились — врывались. Каэнри'ах горел. Небо было черным, но не от ночи — от дыма. Земля трещала под ногами, здания рушились, люди кричали. Он стоял посреди этого ада, сжимая меч, который уже не мог поднять. Он был командиром. Он должен был защищать. Он не мог. «Беги», — сказал ему кто-то. Или он сказал это себе. Он не помнил. Вокруг падали его солдаты. Те, с кем он клялся защищать этот мир. А мир умирал. Он не побежал. Он стоял. Смотрел, как огонь пожирает всё, что он знал. Как небо обрушивается на землю. Как его народ превращается в пепел. Потом была тьма. Долгая, холодная, пустая. А потом — свет. И голос: «Ты нужен мне, Капитано. Ты нужен новому миру». Царица. Снежная. Новый дом. Но старый дом всё ещё горел в его памяти. Он знал их всех. Тех, кто был рядом. Тех, кто сражался. Тех, кто пал. Дайнслейф. Они не были друзьями — скорее соратниками, связанными общей целью. Капитано помнил его молчаливым, сосредоточенным, с глазами, которые видели слишком много. Помнил, как видел его в последний раз — идущим вместе с Путешественницей, той, что не была Путешественницей тогда. Дайн нёс свою ношу. Капитано — свою. Рери. Пять Грешников. Когда-то он был просто рыцарем, охотником на потомков Алой Луны. Капитано помнил его другим — до того, как Бездна забрала его. Помнил, как он сжимал в руке медальон с портретом той, кого любил. Помнил, как он смотрел на него перед тем, как шагнуть во тьму. В его глазах не было страха. Только решимость. Только надежда, что он сможет её спасти. Он не спас. Ни её, ни себя. Капитано не осуждал его. Он сам был готов на всё, чтобы спасти свой народ. Но Рери выбрал Бездну. И это сделало его врагом. — Трайн. Голос вырвал его из прошлого. Резко, как удар. Капитано медленно повернул голову. Напротив него сидел Даимон. Огромный, даже по меркам Натлана, бледный, с закрытыми глазами, с руками, скрещенными на груди. Он не смотрел на Капитано. Он просто сказал это слово. Спокойно. Будто ждал, что оно отзовется. — Трайн, — повторил Даимон. — Так ведь тебя звали. До того, как ты стал Капитано. До того, как ты пришёл в Снежную. До всего. Тишина. Только скрип колес и тяжелое дыхание лошадей. Капитано не ответил. Но внутри него что-то дрогнуло. Давно забытое имя. Имя, которое носил другой человек. Тот, кто верил, что может спасти свой народ. Тот, кто ошибся. — Откуда ты знаешь? — спросил он наконец. Голос его был глухим, как камнепад. — Моя работа — знать, — ответил Даимон, не открывая глаз. — Я — Дон Соннелин'о. Глава мафии Снежной. А в Снежной... много чего болтают. Даже о том, что было до неё. Капитано смотрел на него. Шлем скрывал его лицо, но Даимон чувствовал этот взгляд — тяжелый, прожигающий. — Ты не боишься меня, Десятый, — сказал Капитано. — Нет. — Почему? Даимон наконец открыл глаза. Посмотрел на него. В его взгляде не было страха. Не было вызова. Только спокойствие. — Потому что я знаю, кто ты, — сказал он. — Ты — не Грешник. Ты — солдат, который потерял всё. Как и я. — Ты не знаешь, что значит потерять всё, — сказал Капитано. — Знаю, — ответил Даимон. — Я потерял отца. Я потерял часть себя в Инадзуме. Я терял её дважды. Я знаю, что такое смотреть, как мир рушится, и не иметь сил это остановить. Капитано молчал. — Но ты, — продолжил Даимон, — ты потерял больше. Ты потерял родину. Ты потерял своих солдат. Ты носишь их в себе до сих пор. Капитано не ответил. Но его рука, лежащая на колене, чуть заметно сжалась. — Ты знал Дайнслейфа, — сказал Даимон. Не вопрос. Утверждение. Капитано молчал. — И Рери, — продолжил Даимон. — Пять Грешников. Ты знал их всех. — Я знал их, — сказал Капитано. Голос его был глухим, как гул земных недр. — Дайн был... правильным. Слишком правильным. Он верил, что можно спасти всех. — Он ошибся, — сказал Даимон. — Он не ошибся, — ответил Капитано. — Он просто не знал, что враг — не снаружи. Враг был внутри. Всегда внутри. Он замолчал. Воспоминания нахлынули снова. Дайн, идущий через пепел. Рери, исчезающий во тьме. Его собственные солдаты, падающие один за другим. — Я не знаю, зачем ты здесь, Десятый, — сказал Капитано. — И зачем тебе знать моё прошлое. Но если ты думаешь, что это сблизит нас — ты ошибаешься. — Я не ищу близости, — ответил Даимон. — Я ищу понимания. — Понимания? — Да. Чтобы знать, с кем я иду в бой. Чтобы знать, на кого могу положиться. Капитано смотрел на него долго. Потом его губы, скрытые шлемом, тронула усмешка. Первый раз за много лет. — Ты дурак, Десятый. — Знаю, — ответил Даимон. — Но я живой. И ты живой. А это уже что-то. Он снова закрыл глаза. Откинулся на спинку сиденья. Капитано смотрел на него. Потом отвернулся к окну. Воспоминания ушли. Не исчезли — затаились. Ждали своего часа. Он знал, что они вернутся. Они всегда возвращались. — Трайн, — тихо сказал Даимон. — Хорошее имя. — Было, — ответил Капитано. Карета продолжала свой путь, унося их в самое сердце войны. Натлан. Стадион Священного Пламени. Арена. Стадион был высечен в теле вулкана. Красный камень, остывшая лава, флогистоновые жилы, пульсирующие слабым светом. Трибуны были полны — воины Натлана, вожди племён, простые жители. Воздух дрожал от жары и напряжения. Капитано стоял в центре арены. Его огромная фигура в тяжёлых доспехах возвышалась над всеми. Шлем скрывал лицо, но каждый чувствовал его присутствие — тяжёлое, давящее, как грозовое небо перед бурей. Напротив него, на другой стороне арены, стояла Мавуика. Пиро Архонт. Высокая, с огненно-рыжими волосами, стянутыми в хвост, в простой боевой одежде без украшений. В её глазах горел не огонь — воля. Она не нуждалась в символах власти. Она сама была символом. — Именем Царицы Снежной, — голос Капитано разнёсся по стадиону, глухой и низкий, как гул земных недр, — я, Капитано, Первый из Одиннадцати Предвестников Фатуи, требую битвы за Пирo Гнозис. Мавуика усмехнулась. — Так ты и есть тот Предвестник Фатуи, Капитано? — спросила она, в её голосе слышалась сталь. — Я ждала тебя. Она сделала шаг вперёд. Её рука легла на эфес меча. — Принимаю твой вызов. --- Даимон стоял на трибуне, в тени, среди солдат Фатуи. Он наблюдал. Не вмешивался. Это был не его бой. Они сошлись с Капитано в одной карете по дороге сюда, но сейчас Капитано был один на один с Архонтом. Даимон — только свидетель. — Бой! — крикнул распорядитель. Капитано двинулся первым. Меч в его руке был огромным, как обломок скалы, но он держал его как перо. Его сила была не в скорости — в весе. Каждый удар обрушивался на Мавуику, как камнепад. Мавуика уходила, блокировала, отступала. Но она не отступала долго. В её глазах загорелось пламя — не Видения, самой сути Пиро Архонта. — Ты силён, Капитано, — сказала она, уклоняясь от очередного удара. — Но ты не знаешь Натлана. Ты не знаешь нашей земли. Нашего огня. Она контратаковала. Их клинки встретились. Искры разлетелись в стороны, поджигая воздух. Капитано держал блок одной рукой, другая была за спиной — он не воспринимал её как равную. Мавуика заметила это. Её глаза сузились. — Ты недооцениваешь меня, Первый. Она ударила снова — сильнее, быстрее, вкладывая в удар всю свою волю. Капитано принял удар, но на секунду его нога дрогнула. — Я не недооцениваю, — ответил Капитано. — Я проверяю. Он отступил на шаг, давая ей пространство. — Ты думаешь, что сможешь защитить Натлан одна? Что твоя сила — это всё, что нужно? — Моя сила — это воля моего народа, — ответила Мавуика. — И её достаточно. Она атаковала снова. На этот раз — в полную силу. Её меч вспыхнул алым, и воздух вокруг замер. Капитано поднял свой клинок, готовясь к удару. Их мечи встретились в последний раз. Удар был таким сильным, что по арене прошла ударная волна. Капитано отлетел назад, но устоял на ногах. Мавуика опустила меч. — Ты ранен, — сказала она. — Твоя рука... Капитано посмотрел на свою правую руку. Сквозь доспехи сочилась кровь. — Пустяки, — ответил он. — Это не пустяки, — сказала Мавуика. — Ты сражаешься как герой Натлана. Не как враг. Зачем ты здесь, Капитано? Зачем тебе Гнозис? Капитано молчал. Потом медленно убрал меч. — Я здесь, чтобы спасти Натлан, — сказал он. — Твоими методами. Мавуика смотрела на него. Долго. — Я не верю тебе, — сказала она. — Но я уважаю твою силу. Она развернулась и ушла. Капитано остался стоять в центре арены, глядя ей вслед. Его рука кровоточила, но он не обращал на это внимания. Даимон спустился с трибуны. Подошёл к Капитано. — Ты мог победить, — сказал он. — Мог, — ответил Капитано. — Но не стал. — Почему? Капитано повернулся к нему. Шлем скрывал лицо, но Даимон чувствовал его взгляд — тяжелый, прожигающий. — Потому что она нужна Натлану живой, — сказал он. — А Гнозис... Гнозис подождёт. Он пошёл к выходу. Даимон смотрел ему вслед. Потом перевёл взгляд на арену, где только что бились двое сильнейших воинов Тейвата. — Трайн, — тихо сказал он. — Ты изменился. Капитано не обернулся. Но его шаг замедлился на секунду. — Все мы меняемся, Десятый, — ответил он. — Вопрос только в том, во что. Он ушёл. Даимон остался стоять в пустой арене, глядя на следы битвы. Красный камень, остывшая лава, флогистоновые жилы. И кровь — чужая, но пролитая не за Гнозис. За что-то большее. Он не знал что. Но знал, что скоро узнает. Натлан. Лагерь Фатуи. Вечер. Костер догорал, угли шипели, и воздух был тяжёлым — от серы, от пепла, от жары, которая не уходила даже ночью. Натлан не любил чужаков. Натлан вообще никого не любил. Земля здесь дышала огнём, небо помнило пепел, а ветер приносил запахи войны — горелой плоти, разорванной стали, чужой крови, которая смешивалась с местной. Солдаты Фатуи сидели кто где — кто на ящиках, кто прямо на земле, кто на камнях, нагретых за день. Говорили мало. Война уставала не только от битв, но и от ожидания. Кто-то чинил доспехи, кто-то точил оружие, кто-то просто сидел, глядя в огонь, и молчал. Их лица были обветрены, глаза — пусты. Они видели слишком много, чтобы удивляться. Они были солдатами Снежной, а Снежная не посылала своих детей на курорты. Даимон вышел из палатки. Не спеша. Небрежно. Поправил красный галстук — единственное яркое пятно в его чёрно-белом образе. Федора с белой лентой сидела на его голове чуть набок, каштановые растрёпанные волосы выбивались из-под полей. Он не снимал её даже в помещении. Это была не шляпа — это была часть его лица. Часть его легенды. Он обвёл лагерь ленивым взглядом. Холодные голубые глаза, внимательные и настороженные, скользнули по солдатам. Те вытянулись. Не по уставу — инстинктивно. Потому что когда этот человек смотрит на тебя, хочется либо бежать, либо падать ниц. Даимон не улыбнулся. Он вообще редко улыбался. Усмехался — да. Криво, одними уголками губ. Этого хватало. Он прошёл мимо костров, мимо палаток, мимо часовых, которые замирали при его приближении. Его длинное тёмное пальто почти не шевелилось — он двигался с той особенной плавностью, которая бывает у крупных хищников, уверенных в своей силе. Ни одного лишнего движения. Ни одного случайного взгляда. Он свернул к костру, где горели последние угли, и замер. У огня сидела Люмин. Путешественница. Светлые волосы, заплетённые в косу, бледное лицо, золотистые глаза. На ней была дорожная одежда, пыльная, потрёпанная, но она умудрялась выглядеть так, будто сошла с картины. Она сидела на камне, поджав ноги, и грела руки над углями. Рядом, как всегда, парила Паймон. Маленькая фея, которая обычно трещала без умолку, сейчас молчала. И смотрела на Даимона с выражением, которое он видел раньше. Страх. Не перед врагом — перед тем, что невозможно победить. Перед тем, что не умрёт. Перед тем, что заморозит и не заметит. Даимон стоял в тени. Секунду. Другую. Третью. Мог уйти. Мог развернуться и вернуться в палатку, не показываясь. Люмин не заметила бы его — он умел быть незаметным, когда хотел. Но он не ушёл. Он шагнул в свет костра. Сначала услышали шаги — тяжёлые, уверенные, неспешные. Потом увидели его. Огромный мужчина, как Варка, но без его открытости. В нём была не сила воина — сила хозяина. Человека, который привык, что ему подчиняются. Не потому что он просит — потому что так надо. Потому что так правильно. Потому что порядок — это единственное, что отличает людей от зверей. — Путешественница, — сказал он. Голос низкий, с тем самым акцентом, от которого у Люмин по спине пробежали мурашки. Не от страха — от того, что этот голос обещал. Что-то опасное. Что-то тёмное. Что-то, от чего хотелось слушать дальше, даже зная, что лучше уйти. Он говорил на языке Ли Юэ с лёгкой, почти незаметной тягучестью — букву «р» выкатывал с ленивой грацией, а гласные растягивал так, что они становились гуще, тяжелее. Люмин подняла голову. Её лицо осталось спокойным — она умела скрывать эмоции. Но в глазах что-то дрогнуло. Пальцы, лежащие на коленях, чуть заметно сжались. Она узнала его. Она помнила его. — Даимон, — ответила она. — Я думала, ты в Снежной. — Был, — сказал он, и это «ы» прозвучало так, будто он пробовал слово на вкус, будто ему нравилось, как оно звучит на этом чужом, горячем языке. — Теперь я здесь. Он сел на другой камень, напротив. Не близко — на расстояние удара. Или поцелуя. Его длинное тёмное пальто распахнулось, открывая классический костюм, безупречный, но поношенный. Словно он носил его годами. Словно не было времени и желания менять. Словно каждая складка, каждая потёртость были частью его истории, и он не собирался от них отказываться. Паймон попятилась. Её крылья трепетали, как у испуганной птицы, но она не улетела. Она осталась. Упрямая. — Ты... ты что здесь делаешь?! — голос её дрожал, но звучал громко. — Опять следишь за нами? Думаешь, мы тебя боимся? Люмин теперь... Даимон перевёл взгляд на неё. Медленно. Лениво. Как кот, который смотрит на мышь и решает, стоит ли играть. Его холодные голубые глаза задержались на её лице на секунду дольше, чем следовало. Паймон замолчала на полуслове. — Я не слежу, — сказал он. — Я здесь по приказу Царицы. — И что Царица забыла в Натлане? — спросила Люмин. В её голосе не было страха — только напряжение. Она ждала подвоха. Он не давал. — Войну, — ответил он. — Бездну. И то, что останется после. — А после? — После... — Он сделал паузу. — После будет новый порядок. Как всегда. Люмин смотрела на него. В её глазах — вопрос. Много вопросов, которые она не задавала вслух, потому что знала — ответы не будут простыми. Они никогда не были простыми с ним. — Синьора? — спросила она. — В Снежной, — сказал Даимон. — Живёт. Дышит. Ждёт. — А ты? — А я воюю. Паймон высунулась из-за плеча Люмин. Она всё ещё дрожала, но в её глазах появилось что-то новое. Любопытство. Или надежда. Или просто усталость от страха. — И ты... ты не вернёшься? — спросила она. Даимон усмехнулся. Криво, лениво, одними уголками губ. Лёгкая щетина на его лице подчеркнула усмешку — измождённость и опыт, которые не спрятать. — Вернусь, — сказал он. — Всегда возвращаюсь. Он перевёл взгляд на Люмин. Его холодные голубые глаза смотрели внимательно, настороженно. Как на партию в шахматах, которую он уже просчитал. Как на сделку, условия которой ещё не озвучены, но исход уже ясен. — А ты, Путешественница, — сказал он, и его голос стал тише, гуще, как смола, — ты изменилась. Стала... интереснее. Он не делал резких движений. Он просто смотрел. Но от этого взгляда у Люмин перехватило дыхание. На секунду. Только на секунду. — Не флиртуй со мной, Даимон, — сказала она. Голос её был ровен, но она чувствовала, как щёки начинают гореть. — А я и не флиртую, — ответил он. — Я констатирую факт. Он встал. Развернулся и ушёл в темноту, не прощаясь. Его длинное пальто качнулось, федора осталась на месте — ни один мускул не дрогнул. Он просто исчез, как тень, как призрак, как человек, который всегда появляется там, где его не ждут, и исчезает, когда о нём начинают думать. Люмин смотрела ему вслед. Паймон прижалась к её плечу. — Люмин, — сказала она тихо. — Он... он... — Знаю, — ответила Люмин. — Он страшный. — Знаю. — Но... но почему у меня мурашки? Люмин не ответила. Она смотрела в темноту, где исчезла его огромная фигура, и чувствовала, как сердце колотится быстрее обычного. Она не боялась его. Она боялась того, что он заставлял её чувствовать. --- Натлан. Статуя Пиро Архонта. Глухая ночь. Даимон не пошёл в лагерь. Он пошёл к статуе. Она стояла на вершине утёса, возвышаясь над долиной, где ветер носил пепел и серу. Чёрный камень, красные прожилки флогистона, пульсирующие слабым, почти незаметным светом. И тишина — не та, что в Снежной, где снег укрывает всё живое, убаюкивая его вечным сном. Другая. Тяжёлая, давящая, как жар перед грозой, когда небо уже почернело, а воздух застыл в ожидании удара. Он подошёл к ней один. Капитано не пошёл — он не верил в ритуалы. Он верил в меч, в силу, в волю. А Даимон не верил в ритуалы тоже. Но он верил в то, что видел. Он видел, как Люмин подходила к статуям Архонтов. В Мондштадте, где ветер играл с её волосами, и она касалась камня, и Анемо отзывалось. В Ли Юэ, где земля дрожала под ногами, и Гео вставало на её защиту. В Инадзуме, где молнии рвали небо, и Электро признавало её. В Сумеру, где джунгли шептали её имя, и Дендро расцветало. В Фонтейне, где вода помнила всё, и Гидро принимало её. Он не следил за ней — он просто знал. Его работа — знать. Знать всё о тех, кто может стать угрозой или союзником. О тех, кто меняет мир. И он знал, что она прикасалась к камню и получала новую силу. Стихии сменяли одна другую, и она становилась сильнее. Не потому что боги любили её — потому что она была открыта. Потому что она не закрывалась. Потому что она принимала. Он не понимал тогда. Думал, это дар богов. Привилегия избранных. Теперь стоял у статуи Пиро Архонта и смотрел на её каменное лицо. Федора с белой лентой съехала на затылок, открывая лоб. Каштановые волосы растрепались сильнее обычного — от ветра, от усталости, от того, что он провёл в Натлане уже несколько дней. — Она так делала, — сказал он тихо. — Прикасалась. И получала. Статуя молчала. Он протянул руку. Коснулся холодного камня. Перчатки скрипнули по шершавой поверхности. Под ними — бинты, под бинтами — старые раны. Вся его фигура излучала сдержанность и скрытую опасность. Но сейчас, в этот момент, он был просто человеком. Огромным, опасным, но человеком. Ничего. Он ждал. Секунду. Другую. Минуту. Пять минут. Ветер нёс пепел, оседал на его пальто, на его шляпе, на его лице. Он не отворачивался. — Почему ей можно, а мне нет? — спросил он. — Она — не бог. Она — человек. Как я. Статуя молчала. Он не убирал руку. — Я не прошу силы, — сказал он. — Я прошу шанса. Понять. Как она. Тишина стала глубже. Казалось, даже ветер замер, прислушиваясь. Потом жар. Не снаружи — внутри. В груди, там, где он носил свой лёд. Флогистон отозвался. Не на просьбу — на упрямство. На то, что он не убрал руку. На то, что не ушёл. Он почувствовал, как огонь вливается в его вены, смешивается с его льдом. Это было не больно. Странно. Как будто он пил горячее вино в холодную ночь. Как будто сжимал чужую руку и чувствовал, как она дрожит. Как будто он стоял на краю пропасти и смотрел вниз, и там, в глубине, горел огонь, который не мог потушить даже его лёд. Свет вспыхнул — и погас. Даимон стоял перед статуей, тяжело дыша. Его рука всё ещё лежала на камне, но теперь на пальцах горело пламя. Не красное, не жёлтое, не оранжевое — голубое. Ледяное. Холодное и жаркое одновременно. Противоречие, которое не могло существовать в природе, но существовало здесь, на его руке, на его пальцах, в его груди. Он поднял руку перед собой. Пламя отражалось в его холодных голубых глазах, делая их ещё более ледяными — или более живыми. Он не знал. Он смотрел на огонь, который не жёг, и чувствовал, как внутри него что-то меняется. — Она так делала, — повторил он. — Теперь я тоже. Он убрал руку. Пламя осталось — тлело на пальцах, как память. Как напоминание. Он повернулся и пошёл обратно в лагерь. Длинное пальто развевалось за ним, каштановые волосы трепал ветер, но он не обращал внимания. Ветер нёс пепел, но теперь он не оседал на пальто — таял, не долетая. Ледяное пламя сжигало всё, что приближалось. Капитано ждал его у палатки. Огромный, в своих доспехах, он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на Даимона из-под шлема. Его лица не было видно, но Даимон чувствовал его взгляд — тяжелый, прожигающий, оценивающий. — Получил? — спросил Капитано. — Получил, — ответил Даимон. Поправил красный галстук. Привычный жест. Успокаивающий. — Теперь ты как она? — Нет, — сказал Даимон. — Я как я. Просто сильнее. Капитано кивнул. Не спросил, какой ценой. Он знал, что Даимон не ответит — или ответит, но не так, как он ожидает. — Завтра — Ночные Дозорные Войны, — сказал Капитано. — Отдохни. Даимон кивнул. Вошёл в палатку. Сел на койку. Снял перчатки, открывая бинты на руках. Посмотрел на свои пальцы. Ледяное пламя всё ещё горело, слабо, почти незаметно, но оно было там. Он чувствовал его — как чувствовал свой лёд, как чувствовал холод в груди, как чувствовал пульс Синьоры, когда она спала рядом. — Спасибо, — сказал он. Не статуе. Ей. Люмин. За пример. За то, что она показала ему — даже человек может прикоснуться к божественному, если не боится сгореть. Он усмехнулся. Криво, одними уголками губ. — Интересная ты девка, Путешественница. Он закрыл глаза. Федора осталась на голове, съехав на глаза. Так он спал всегда. С тех пор как стал тем, кем стал. С тех пор как понял, что сон — это роскошь, которую не все могут себе позволить. Уснул. Впервые за много дней — без снов.