Канто XVI: Тихая гавань

Снежная. Особняк Сонелин'ов. Столовая. Вечер. За длинным дубовым столом, за которым когда-то собирался весь клан, сейчас сидели только свои. Василиса — во главе. Хозяйка. Мать. Та, кто держал этот дом в порядке даже после смерти мужа, даже после того, как сын ушёл в Фатуи, даже после того, как дочь пыталась отобрать у него власть. Григорий — рядом с ней. Старый. Сухой. С руками, которые помнили больше боёв, чем любой из присутствующих. Нож лежал на столе рядом с тарелкой — на всякий случай. Привычка, от которой он не мог отказаться. Даимон — напротив матери. Федора на стуле рядом. «Ярость Льда» прислонена к стене у его места. Обе руки свободны — левая зажила, правая всегда была в порядке. Он ел правой, как привык с детства. Левой придерживал тарелку. Всё просто. Всё естественно. Розалина — рядом с Даимоном. Её волосы распущены, платье простое, домашнее. Без той надменной маски, которую она носила в Фатуи. Своя. Почти член семьи. И Мария. Сестра. Та самая, которая пыталась захватить клан, которая приводила чужих людей в этот дом, которая бросила вызов брату и проиграла. Она сидела на другом конце стола, подальше от Даимона, ближе к Василисе. Её платье было дорогим, но скромным — без прежней вычурности. Волосы убраны в тугой узел. Лицо спокойное. На скуле ещё виднелся бледный след от того удара — тот самый, от которого у неё потемнело в глазах. Она не пыталась его скрыть. И не смотрела на Даимона с ненавистью. Смотрела — в тарелку. Молчала. — Передай соль, — сказал Григорий, не глядя ни на кого. Мария взяла солонку. Протянула деду через стол. Молча. — Спасибо, — сказал Григорий. — Пожалуйста, — ответила Мария. Василиса посмотрела на дочь. Долго. Потом перевела взгляд на сына. — Я завтра уезжаю, — сказал Даимон в тишину. Все замерли. Розалина подняла голову, но не сказала ни слова. Она знала. Он сказал ей ещё вчера. — Куда? — спросила Василиса. — Нод-Край. Царица приказала. — Дотторе? — Григорий прищурился. — Сигма, — ответил Даимон. — Сегмент, который остался. Он там лабораторию устроил. Вышел из-под контроля. Царица хочет его усмирить. — Не убить? — уточнил Григорий. — Усмирить, — повторил Даимон. — Если получится. Григорий усмехнулся. Взял нож. Провёл пальцем по лезвию — не точа, просто привычно. — А если не получится? — Значит, получится не усмирить, — сказал Даимон. Все поняли. Мария подняла глаза. Посмотрела на брата. В её взгляде не было ни злобы, ни вызова. Было что-то другое. Что-то, чего Даимон не видел в ней много лет. — Долго будешь? — спросила она. — Не знаю. — Вернёшься? Даимон посмотрел на неё. Прямо. Холодно. Но не враждебно. — Всегда возвращаюсь. Мария кивнула. Снова опустила глаза в тарелку. — Не умирай, — сказала она тихо. Даимон не ответил. Но его губы чуть дрогнули. Не усмешка. Что-то другое. — Я прослежу, чтобы он не умер, — сказала Розалина. Её голос был твёрдым. Не просьба. Констатация. Василиса посмотрела на неё. Улыбнулась — той самой тёплой улыбкой, которая появлялась только за этим столом, только среди своих. — Хорошая ты девочка, Розалина. — Я не девочка, — ответила Розалина, но без обычной колкости. — Для меня — девочка, — сказала Василиса. Розалина покраснела. Чуть-чуть. Так, что заметил только Даимон. Григорий отложил нож. Взял вилку. Воткнул в кусок мяса. — В Нод-Крае сейчас опасно? — спросил он. — Было опасно, — ответил Даимон. — Рери уже запечатали. Арлекино и Гашарпун там. Дети Морозной Луны помогают. Сейчас затишье. — Затишье перед бурей, — сказал Григорий. — Возможно. Мария снова подняла голову. На этот раз — к матери. — Мам, — сказала она. — Мне завтра нужно в город. По делам гильдии. Я вернусь к вечеру. Василиса кивнула. — Ты предупредила. — Предупредила. Наступила тишина. Не та, тяжёлая и давящая, как в тронном зале Царицы. Другая. Домашняя. Почти уютная. Потом Григорий крякнул. Поднялся. Опираясь на трость, пошёл к выходу. Остановился в дверях. — Даимон, — сказал он. — Дед? — Береги «Ярость Льда». И себя. Мне правнуков нянчить. — Я помню, — сказал Даимон. Григорий вышел. Василиса тоже поднялась. Подошла к сыну. Положила руку на его плечо — здоровое, не на перевязи, потому что перевязи уже не было. — Сын, — сказала она. — Царица — это одно. Долг — это другое. Но семья — это третье. И оно важнее всего. Помни. — Помню, мам. Она наклонилась. Поцеловала его в лоб. Как в детстве. Как перед его первым боем. Как перед тем, как он впервые взял кастет. — Возвращайся. — Обязательно, — сказал Даимон. Василиса ушла. В столовой остались трое. Даимон. Розалина. Мария. Мария сидела на своём месте, не двигаясь. Смотрела на остатки еды на тарелке. Потом подняла глаза на брата. — Ты злишься на меня? — спросила она. — Нет, — ответил Даимон. — Должен был. — Я мафиози, Мария. Мы не злимся. Мы делаем выводы. Она усмехнулась. Грустно. Почти беззлобно. — И какой вывод ты сделал? — Что ты — Соннелин'о. Что ты не враг. Что ты просто... заблудилась. Мария опустила взгляд. Её пальцы — тонкие, с идеальным маникюром — сжались в кулак. Потом разжались. — Я тогда... наняла чужих людей, — сказала она. — Думала, они помогут. Думала, что смогу забрать то, что принадлежит мне по праву. А они... они просто хотели денег. Им было плевать на клан. На семью. На отца. На мать. Она посмотрела на Розалину. — Ты тогда сказала, что выдержишь. Я не поверила. А ты выдержала. И он выдержал. И вы... вы вместе. А я — одна. — Ты не одна, — сказал Даимон. — Ты в этом доме. Ты за этим столом. Ты ешь мамины пироги. Ты разговариваешь с дедом. Ты жива. И ты — моя сестра. Мария подняла на него глаза. В них блестели слёзы. Но она не заплакала. — Ты правда не злишься? — Нет, — сказал Даимон. — Но если ты ещё раз попытаешься забрать то, что моё — я не буду тебя останавливать. Я тебя убью. — Знаю, — ответила Мария. Она встала. Обошла стол. Остановилась рядом с Даимоном. Посмотрела на него снизу вверх — он сидел, но всё равно был выше. — Удачи тебе, брат, — сказала она. — И с тем... Сигмой. И с Царицей. И со всем. — Спасибо, — сказал Даимон. Мария посмотрела на Розалину. — Береги его, — сказала она. — Он единственный брат, который у меня есть. — Я знаю, — ответила Розалина. Мария вышла. Её шаги затихли в коридоре. Даимон остался сидеть. Розалина — рядом. — Она изменилась, — сказала Розалина. — Или притворяется, — ответил Даимон. — Ты веришь ей? — Не знаю. — Он взял её за руку. — Но я верю тебе. И маме. И деду. И своим людям. А она... она должна доказать. Розалина кивнула. — Завтра ты уезжаешь. — Завтра. — Я буду ждать. — Знаю. Она прижалась к его плечу. Он не перевязи — просто прижалась. Он обнял её здоровой рукой. Правой. — Дурак, — сказала она тихо. — Самый настоящий, — ответил Даимон. В столовой горел свет. За окнами падал снег. Где-то на кухне Василиса мыла посуду. Где-то в своей комнате Григорий ложился спать. Где-то наверху Мария смотрела в потолок и думала о том, как всё могло бы быть, если бы она не ошиблась. Даимон сидел за столом. Рядом с ним — Розалина. У стены — «Ярость Льда». На голове — федор а, которую он надел, даже не заметив. Каштановые волосы выбивались из-под полей. Холодные голубые глаза смотрели в огонь камина. Завтра он уезжал. Завтра начиналась новая война. Но сегодня — сегодня он был дома. Нод-Край. Нашгород. Таверна «Сперанца». Вечер. Два дня после битвы с Рери. Таверна гудела. После двух дней затишья народ начал понемногу вылезать из домов — кто за выпивкой, кто за едой, кто просто посмотреть на тех, кто спас город от Рери. В «Сперанце» было людно. Патрульные Фатуи сидели за одним столом, местные рыбаки — за другим, наёмники — в углу. Но в центре зала, за самым большим столом, расположились те, кто делал эту победу. Арлекино сидела во главе. Чёрный плащ снят, волосы распущены, в руке — стакан с чем-то крепким. Не пила. Смотрела. Её крестовидные красные глаза обводили зал, оценивали, запоминали. Гашарпун сидел рядом. Без куртки. Рукав рубашки закатан, механическая рука — новая, собранная наспех, но работающая — лежала на столе. Пальцы сжимались и разжимались с тихим, настойчивым шипением пневматики. Гарпун стоял у ноги, прислонённый к стулу. Люмин сидела напротив, ближе к окну. Паймон, как всегда, парила у её плеча, маленькая, белая, с огромными глазами, которые успели увидеть слишком много за последние годы. Паймон крутила головой, оглядывала таверну, но чаще всего её взгляд возвращался к Гашарпуну. Она не доверяла ему. Он был слишком громким, слишком злым, слишком непредсказуемым. Как шторм. Как тот самый шторм, в котором она однажды чуть не утонула. — Чего вылупилась? — спросил Гашарпун, не глядя на Арлекино. Голос низкий, хриплый. — Смотрю, — ответила она. — Это моя работа. — Работа — убивать, мадам, — сказал он, повернувшись к ней. Голос стал тише. Почти ласковым. Только для неё. — А не смотреть, как я жру. Он отправил в рот кусок мяса. Прожевал. Замер. Лицо его скривилось. — Какого хера? — спросил он. Ни к кому не обращаясь. — Какого хера это? Он ткнул вилкой в тарелку. — Что это за дерьмо? Это вообще мясо? — Паймон кажется, это мясо, — тихо сказала фея, выглядывая из-за плеча Люмин. — Я не у тебя спрашивал, летающая еда! — рявкнул Гашарпун. Паймон спряталась. Люмин положила руку на эфес меча. — Не трогай её, капитан, — сказала Люмин. Голос спокойный, но в нём слышалась сталь. — Не трогаю, Путешественница, не трогаю, — ответил Гашарпун. — Но если она будет лезть не в своё дело... — Она не лезет. Это ты орёшь. Гашарпун хотел ответить, но встретился взглядом с Люмин. Её золотистые глаза смотрели спокойно. Без страха. Он видел такие глаза раньше. У людей, которые не боялись умереть. Он усмехнулся. Отвернулся. — Вот в Снежной, — продолжил Гашарпун, уже громче, — одна женщина готовит. Василиса её зовут. — Кто? — спросил кто-то из патрульных Фатуи. Гашарпун медленно повернул голову к нему. Патрульный побледнел. — Ты меня перебивать будешь? — Нет, капитан. — Умный. Гашарпун откинулся на спинку стула. — Василиса. Мать Даимона Сонелин'о. Бывшая глава мафии. Женщина, которая держала в страхе весь преступный мир Снежной, пока её сын не вырос. А теперь она готовит. И готовит так, что у тебя душа из тела выходит. — Паймон хочет попробовать! — вырвалось у феи. Все замолчали. Паймон зажала рот руками. Люмин прикрыла глаза. — Ты, мелкая, — сказал Гашарпун. — Ты вообще о чём? Ты ешь как не в себя. Тебя только накорми — и ты счастлива. — Паймон не только ест! — возмутилась фея. — Паймон помогает! Паймон спасает! — Кого ты спасла? — усмехнулся Гашарпун. — Люмин! Много раз! — Ладно, — сказал Гашарпун. — Ладно. Проехали. Он отодвинул тарелку. Взял кружку. Осушил залпом. — Седьмая, — сказал он, обращаясь к Сандроне. — Ты как? — Нормально, — ответила та, не поднимая головы от деталей Пулóнии. — Врёшь. — Не твоё дело, капитан. — Моё, — ответил Гашарпун. — Потому что ты — наша. Сандроне подняла голову. Посмотрела на него. Кивнула. Снова опустила глаза в блокнот. В углу, в тени, сидели Коломбина и Дайлон. Коломбина укуталась в светящееся покрывало. Её огромные чёрные глаза были полуприкрыты. Она восстанавливалась медленно. Дайлон сидел на полу, прислонившись к её ногам. Крыло за спиной — чёрное с белым — было сложено. Он перебирал в пальцах монету. Дзынь. Дзянь. Дзынь. Динь. — Капитан, — сказал Дайлон. Голос тихий, спокойный. — Чего, мелкий? — Гашарпун даже не повернулся. — Ты ноешь. Тишина. Не та, которая бывает перед дракой. Другая. Та, когда все замирают, потому что кто-то сказал то, что нельзя говорить. То, что все думают. Но молчат. — Что ты сказал? — Гашарпун медленно повернул голову. Его глаза — серо-голубые, чуть прищуренные — смотрели на Дайлона. — Я сказал — ты ноешь, — повторил Дайлон. Он встал. Подошёл ближе. Крыло за спиной — чёрное с белым — слегка расправилось. — Ты полчаса говоришь о еде. О руке. О гарпуне. О том, что Василиса готовит лучше. А Василисы здесь нет. И пирогов её нет. И рука у тебя новая. И гарпун новый. А ты всё равно говоришь. — Ты, мелкий, охренел? — Гашарпун откинулся на спинку стула. Механическая рука зашипела громче. — Нет, — ответил Дайлон. — Я просто говорю правду. Ты её не любишь. Никто не любит. Но я говорю. — А кто ты такой, чтобы мне правду говорить? — Тот, кто не боится, — сказал Дайлон. Гашарпун засмеялся. Не весело. Страшно. Этот смех — низкий, рваный — заставил всех за столом замереть. — Не боится? — переспросил Гашарпун. Он встал. Стул отлетел назад. Кружка упала, разбилась. Осколки брызнули в стороны. — Ты знаешь, сколько человек боялись меня? Ты знаешь, сколько я убил? — Не знаю, — ответил Дайлон. — И не хочу знать. — А я скажу. — Гашарпун шагнул вперёд. — Я убивал в штормах. Я убивал в портах. Я убивал в море. Я убивал, потому что я — капитан. Он подошёл к Дайлону. Навис над ним — огромный, страшный, с дымящейся механической рукой. — А ты говоришь, что не боишься? — Не боюсь, — повторил Дайлон. Его голос не дрогнул. Пустая улыбка не исчезла. — Зря. Гашарпун схватил его за грудки — здоровой рукой. Пальцы впились в воротник брони. — ДЖОН! — Арлекино вскочила. — НЕ ЛЕЗЬ, МАДАМ! Он оттолкнул её. Не сильно — но достаточно, чтобы она пошатнулась. — ПУЛÓНИЯ! — крикнула Сандроне. Механический робот шагнул вперёд. Красные глазницы горели ярко. Он загородил Дайлона собой. — УБЕРИ РОБОТА! — заорал Гашарпун. — Не уберу! — крикнула Сандроне. — Ты его убьёшь! — Я НЕ УБЬЮ, Я ПРОСТО... Он ударил Пулóнию механической рукой. Металл зазвенел — гулко, больно. Робот пошатнулся. Из сочленений посыпались искры. Пулóния не говорил. Он никогда не говорил. Только двигался. Только защищал. — Пулóния! Стоять! — закричала Сандроне. Гашарпун оттолкнул робота. Тот сделал шаг назад. Второй. Красные глазницы мигнули. — Джон, хватит! — Арлекино вцепилась в его плечо. — ОТОЙДИ! Он вырвался. Выбежал на улицу. На улице было холодно. Пепел падал с неба — чёрный, липкий. Фонари горели тускло. Из окон соседних домов уже выглядывали люди — кто-то звал стражу, кто-то просто смотрел. Гашарпун швырнул Дайлона на мостовую. Дайлон кувыркнулся. Ударился спиной о брусчатку. Крыло подвернулось — хрустнуло. Очки упали, покатились. Монета вылетела из кармана — дзынь, закрутилась, упала. — ДАЙЛОН! — закричала Коломбина. Она выбежала следом. Не орала — закричала. Голос сорвался. Её светящееся покрывало упало на землю. Она бросилась к Дайлону, упала на колени, схватила его за руку, прижала к себе. Слёзы текли по её бледному лицу, но она не рыдала — просто сжимала его, боясь отпустить. Её силы иссякли после битвы с Рери. Она не могла защитить. Могла только держать. — Лежи, — прошептала она. — Пожалуйста, не вставай. Дайлон поднял голову. Кровь текла по подбородку, по шее, заливала воротник брони. — Я... должен, — прошептал он. — Не должен! Ничего ты не должен! Он отстранился. Попытался встать. Коломбина не удерживала — она знала, что бесполезно. Она смотрела на него, сжимая свои дрожащие руки, и ничего не могла сделать. Гашарпун навис над Дайлоном. Тяжело дыша. Механическая рука шипела. Живая сжата в кулак. — ДЖОН, НЕТ! — Арлекино выбежала следом. — НЕ ПОДХОДИ! Люмин выхватила меч. Ледяное пламя вспыхнуло на лезвии — голубое, холодное. Она встала между Гашарпуном и Дайлоном. — Отойди, Путешественница! — заорал Гашарпун. — Нет, — ответила Люмин. — Ты не тронешь его. — ТЫ МНЕ УГРОЖАЕШЬ? — Предупреждаю. Паймон прилетела к Люмин. Встала рядом. Маленькая, дрожащая, но не отступала. Её крылья трепетали, как у испуганной птицы. — ЛЮМИН! — закричала фея. — ЛЮМИН, ОСТАНОВИ ЕГО! ПОЖАЛУЙСТА! — Я пытаюсь! — ТЫ ПЫТАЕШЬСЯ! А НАДО СДЕЛАТЬ! Флинс выбежал следом, копьё в руках. — Капитан! Прекрати! Мы не враги! — ОТЪЕБИСЬ, ПАЦАН! Лаума выскочила с луком. — Ещё один шаг — я стреляю! — СТРЕЛЯЙ, СУКА! СТРЕЛЯЙ! Я И НЕ ТАКОЕ ВИДЕЛ! — ДЖОН! — Арлекино встала перед ним, развернулась к остальным. — НЕ ЛЕЗЬТЕ! — МАДАМ, УЙДИ! — НЕТ! ТЫ УСПОКОИШЬСЯ. ИЛИ Я ТЕБЯ УСПОКОЮ. — ТЫ НЕ СМОЖЕШЬ! — Смогу, — сказала Арлекино. — Потому что я хладнокровнее. Она смотрела на него. Он смотрел на неё. — МАДАМ... — Джон, — сказала она тихо. — Посмотри на него. Посмотри, что ты сделал. Гашарпун посмотрел на Дайлона. Тот лежал у стены. Коломбина держала его за руку. Кровь капала на мостовую. Крыло было вывихнуто. Очки сломаны. — Я... — начал Гашарпун. — Ты перешёл черту, — сказала Арлекино. — Остановись. Пожалуйста. Гашарпун опустил руку. Механическая зашипела тише. — Ладно, — сказал он. — Ладно, блядь. Он повернулся к Дайлону. — Мелкий... Дайлон поднял голову. Посмотрел на него. Кровь текла по подбородку. — Капитан, — сказал он. — Ты ударил меня. Я упал. Я встану. И скажу тебе правду снова. Потому что ты не умеешь её слушать. А кто-то должен говорить. Гашарпун сжал кулак. Механическая рука зашипела. — ЗАТКНИСЬ, МЕЛКИЙ! — Не заткнусь, — сказал Дайлон. — Ты — капитан. Ты — жемчужина среди всех. Жемчужины не бьют детей. — ТЫ НЕ РЕБЁНОК! — А кто? — спросил Дайлон. — Кто я, по-твоему? Гашарпун открыл рот — и закрыл. — Ты — подлиза херов, — сказал он тихо, зло. — Ты всем улыбаешься. Коломбине. Мадам. Путешественнице. А на самом деле ты просто мелкая тварь, которая ищет, к кому бы присосаться. Дайлон посмотрел на него. Спокойно. — Нет, — сказал он. — Я не подлиза. Я просто помогаю тем, кто нуждается. — А я нуждаюсь? — Ты нуждаешься в том, чтобы кто-то сказал тебе правду. Потому что все остальные боятся. А я нет. Гашарпун шагнул вперёд. — ДЖОН! — крикнула Арлекино. Он не слушал. Он схватил Дайлона за шкирку. Поднял над землёй. — Ты, мелкий пидор... — Капитан, — сказал Дайлон. Кровь капала с его подбородка на механическую руку. — Ударь меня. Если тебе станет легче — ударь. Гашарпун замахнулся механической рукой. И в этот момент — дверь таверны распахнулась с грохотом. Старая дубовая дверь ударилась о стену. Петли заскрипели. Все замерли. Из темноты вышел силуэт. Высокий. Прямой. Огромный. Даимон. Сердце Люмин упало. Паймон спряталась за её спину. Флинс отступил на шаг. Лаума опустила лук. Сандроне замерла, её пальцы застыли над блокнотом. Коломбина сжала Дайлона сильнее. Даже Арлекино — холодная, всегда спокойная Арлекино — напряглась. Гашарпун побледнел. — Даимон... — прошептал он. Фигура шагнула в свет фонарей. Без федоры. Люди замерли. Это был не Даимон. Борис. Огромный. Метр восемьдесят девять. В чёрном длинном пальто, распахнутом на груди. Лицо широкое, грубое — но сейчас в нём не было добродушия. Глаза — маленькие, глубоко посаженные — смотрели на Гашарпуна. Холодно. Тяжело. А на плечах у него сидел Итан. Маленький. Сто пятьдесят шесть сантиметров. В дешёвом костюмчике. Очки на носу. В одной руке — блокнот. Другой он держался за голову Бориса. — Опускай, — сказал Итан. Борис кивнул. Аккуратно, осторожно опустил Итана на землю. Итан поправил очки. Огляделся. Посмотрел на Дайлона — в крови, с разбитым крылом, в руках у Коломбины. Посмотрел на Гашарпуна — тяжело дышащего, с дымящейся механической рукой. Посмотрел на Арлекино, на Люмин, на Паймон, на Флинса, на Лауму, на Сандроне. Паймон вылетела из-за спины Люмин. — Это они! — закричала фея. — Это люди Даимона! Паймон видела их в Инадзуме! Они помогали Даимону! Они хорошие! Люмин выдохнула. — Борис. Итан, — сказала она. Итан кивнул. — Путешественница, — сказал он. — Снова приятно видеть. Он взял её руку. Коснулся губами тыльной стороны ладони. — Итан Винсент, — сказал он. — К вашим услугам. Паймон вспыхнула. — Паймон помнит, как ты целовал руку! Это неприлично! — Это этикет, — ответил Итан. — Извините. Он отпустил руку Люмин. Повернулся к Гашарпуну. — Капитан Джон Доу Гашарпун, — сказал он. — Меня зовут Итан. Я — секретарь Даимона Сонелин'о. А это — Борис. Его правая рука. — Даимон... — начал Гашарпун. — Он... — Босс будет через три часа и сорок семь минут, — перебил Итан. — Мы — авангард. Гашарпун смотрел на них. Потом на Дайлона. Потом на свои руки. — Он... знает? — Босс всегда знает, — ответил Итан. Гашарпун побледнел ещё сильнее. Борис шагнул к нему. — Ты, — сказал Борис. — Найди кого-то своих габаритов. И ударил. Коротко. Жёстко. В солнечное сплетение. Гашарпун согнулся, выдохнул с хрипом. — Бить детей — не мужское дело. Второй удар — в механическое плечо. Пневматика зашипела сбито. — Ты — капитан. Веди себя как капитан. Третий — в корпус. Гашарпун отлетел к стене. — Я... — начал он. — Молчи, — сказал Борис. — Босс будет недоволен. Гашарпун закрыл глаза. Механическая рука опустилась. — Ладно, — сказал он тихо. — Ладно, блядь. Арлекино подошла к нему. Взяла за руку — здоровую. — Пойдём, — сказала она. — Пойдём, мадам. Они пошли в таверну. Борис встал у двери. Скрестил руки на груди. Как стена. Итан подошёл к Коломбине и Дайлону. Опустился на корточки. — Ты как, парень? — спросил он. — Живой, — ответил Дайлон. — Это хорошо, — сказал Итан. — Держись. Он поднялс я. Посмотрел на часы. — Босс... — Итан сделал паузу. — Задержится. — На сколько? — спросила Лаума. — На три часа и сорок семь минут, — ответил Итан. — Как и планировалось. Он поправил очки. — А теперь — всем отдыхать. Завтра будет тяжёлый день. Гашарпун сидел на земле, прислонившись к стене таверны. Механическая рука висела плетью — он отключил её сам, чтобы не шипела. Живая рука лежала на колене. Он смотрел на неё. На чужую кровь. На свои разбитые костяшки. Все стояли в стороне. Не приближались. Не говорили. Только смотрели. — Я вам расскажу, — сказал он тихо. — Раз уж всё равно вы видели. Он поднял голову. Глаза — серо-голубые — были пустыми. Не пьяными. Пустыми. Как колодцы, в которые давно никто не заглядывал. — Я не всегда был таким. Я не всегда пил. Я не всегда бил тех, кто слабее. Но во мне... во мне сидит кое-что. Старое. Капитанское проклятие. Мне его передали, когда я впервые встал за штурвал. Предыдущий капитан — старый хрыч, который уже не мог ходить — положил руку мне на плечо и сказал: «Ты теперь капитан. А капитаны несут в себе шторм. Шторм будет пытаться вырваться. Не дай ему. Потому что если он вырвется — ты убьёшь тех, кого любишь». Он усмехнулся. Криво. Кроваво. — Я тогда не понял. Думал, старик бредит. А старик не бредил. Это проклятие всегда во мне. Оно спит, когда я трезвый. Когда я спокоен. Когда я на корабле, и ветер дует в паруса, и вода плещется за бортом — оно спит. Потому что море — это его дом. А море — мой дом. Мы в одном доме живём, я и это проклятие. Он опустил голову. — А на берегу... на берегу оно просыпается. Особенно когда я пью. Когда я пью слишком много — оно выходит наружу. И начинается... запах. Паймон втянула носом воздух. Потом чихнула. — Паймон чувствует. Как железо. Как... как кровь. — Это оно, — кивнул Гашарпун. — Оно пахнет сталью. Ржавчиной. Смертью. Это проклятие — как зверь. Оно голодное. Ему нужна драка. Ему нужна боль. Чужая. Своя. Неважно. Оно хочет, чтобы я бил. Чтобы я крушил. Чтобы я убивал. Он поднял механическую руку. Посмотрел на неё. — Я потерял свою руку в шторме. Лет десять назад. Волна пришла с левого борта, сорвала лебёдку, и трос... трос перерезал мне руку, как нитку. Кровь хлестала. Я думал, что умру. Но проклятие не дало мне умереть. Оно сказало: «Ты капитан. Капитаны не умирают от тросов. Капитаны умирают в море. А ты ещё не в море». И я выжил. Но руку не вернуть. И проклятие... оно стало злее. Потому что я стал слабее. А оно не терпит слабости. Он опустил руку. — Когда я пью, оно забирает меня. Я перестаю быть собой. Я становлюсь... им. Зверем. Который не помнит, кто он. Который не помнит друзей. Который не помнит мадам. Который не помнит, что есть дети, которых нельзя бить. Он посмотрел на Дайлона. — Я тебя бил, мелкий. Я тебя бил, и мне было всё равно. Потому что в тот момент тебя не существовало. Ты был просто... целью. Чем-то, что можно ударить. И я ударил. И я хотел ударить снова. И снова. Пока ты не перестанешь двигаться. — Но ты остановился, — сказал Дайлон. — Не я. Оно. Оно отпустило. Потому что я... кончился. Я выпил всё, что было. Я ударил всех, кого мог. Во мне не осталось ничего. Пустота. А пустоте не нужна драка. Пустоте нужна тишина. И тогда я услышал. Море. — Море? — переспросил Флинс. — Море, — кивнул Гашарпун. — Оно всегда во мне. Даже когда я не на корабле. Оно говорит со мной. Голосом волн. Голосом ветра. Голосом тех, кто утонул. Оно сказало: «Ты — капитан. Ты — жемчужина среди всех. Жемчужины не бьют детей. Жемчужины не теряют себя. Ты потерял себя. Найди. Иначе ты больше никогда не поднимешься на борт». Он закрыл глаза. — Я не знаю, как с ним бороться. Я только знаю, что когда я пью — оно выходит. И чем больше я пью, тем сильнее оно. А я пью много. Потому что без этого — я слышу его постоянно. Шёпот. «Убей. Уничтожь. Сломай». Оно хочет, чтобы я стал монстром. И иногда... иногда я боюсь, что однажды оно победит. Он открыл глаза. Посмотрел на Арлекино. — Поэтому я прошу тебя, мадам. Если я когда-нибудь снова начну терять себя — останови меня. Убей меня, если придётся. — Не убью, — ответила Арлекино. Её голос был ровным. Но в нём слышалось то, чего никто не слышал раньше. — Я не умею убивать тех, кого... Она замолчала. — Кого? — спросил Гашарпун. — Неважно. Она отвернулась. Гашарпун усмехнулся. Устало. Почти счастливо. — Ладно, мадам. Ладно. Он откинул голову на стену. Закрыл глаза. — Проклятие... оно как шторм. Его нельзя остановить. Можно только переждать. И не умереть. Он замолчал. Дыхание стало ровным. — Уснул? — спросил Флинс. — Отключился, — ответил Итан, проверяя пульс. — Жив. Просто вырубился. Организм не выдержал. — Отнести его в таверну? — спросил Борис. — Да, — ответил Итан. — И проследи, чтобы он не напился больше. До приезда Босса. Борис подхватил Гашарпуна под мышки. Поволок к таверне. Арлекино пошла рядом. Они все пошли в таверну. Пепел падал с неба. Нод-Край затихал.