II

      10 сентября       Гул голосов, сопровождающийся топотом, смехом и хлопаньем дверей стал почти неразличимым серым шумом. Режущий сознание писк в ушах перекрыл звуки окружающего мира. Обычно я бы постаралась скорее избавиться от него, потерев уши, но не сегодня. Сегодня мне хочется, чтобы он перешел в колокольный звон и затопил собой все.       -…моя мама работала в тот день. Прикинь, она вышла из палаты вся в крови, — девочка на класс младше моего замолкает, когда я прохожу мимо нее, безразлично смотря перед собой. Прошло уже две недели, но я не верю, что тот день был в реальности.       Все ведь было иначе, правда? Мы позавтракали, сели в машину, мама повезла меня на занятие по английской литературе двадцатого века, а потом мы с Люком пошли в кафе, гуляли в парк, смеялись весь день. Вечером он набрался смелости и поцеловал меня. Я вцепилась в его мятую клетчатую рубашку и поцеловала в ответ. А придя домой я узнала, что мама родила моего брата. Мы с отцом и сестрой поехали посмотреть на ее уставшее, но светящееся от счастья лицо. В тихой маленькой палате она укачивала спящего розовощекого малыша.       Если достаточно часто представлять себе эту картинку, то можно сбежать от воспоминаний. Забыть запах больницы и крови, ее липкость на пальцах, выражение лица сестры, когда мы вернулись из больницы с ребенком, но без мамы. Рыдания Вики в коридоре и стук головы о стену в истерике. Все это сон.       -Эй, ты сделала доклад? — миловидное округлое лицо лучшей подруги возникло перед глазами и вырвало меня из воспоминаний. Несмотря на то, что я ужасно рада ее видеть, но мне хочется остановиться посреди коридора и заорать.       Нет, я не сделала чертов доклад. Откладывала его вечно до самого августа, думала, что успею сделать за последнюю неделю, хотя мама постоянно ругалась и напоминала о нем. А потом доклад стал такой же бессмысленной частью мира, как визитки-календари и ручки с помпонами. Я могу его сделать, мне не сложно. Просто зачем? Какой смысл?       Социальный работник посмотрит на меня печально и попросит его сдать, может выпишет замечание. Отец отмахнется, лишь бы не встречаться со мной взглядом лишний раз. Он и раньше меня сторонился, но теперь откровенно игнорирует. Само мое присутствие тяготит его. Я вижу, как он напрягается каждый раз, когда я захожу в комнату.       -Сделаю сегодня. Может зайдем к тебе после уроков? — хочется как можно дольше оттягивать возвращение домой. Особенно после вчерашней ссоры с Вики. Сложно не заметить, что Анна колеблется. Она сжимает руки в замок перед собой, как всегда, когда хочет рассказать важную новость или задать вопрос, на который я не захочу отвечать. Хотя прошло уже две недели с того дня, я все еще не готова о нем говорить. Не знаю, буду ли когда-нибудь готова.       -Лили, я не хотела спрашивать, но ты уже с кем-то обсуждала произошедшее? — ее вопросы всегда оказываются в самую точку. Вот почему я люблю сближаться с людьми. Для тех, кто ближе всех мы оказываемся самыми уязвимыми.       -Нет, — я отвела взгляд в сторону, чтобы не показывать, какие чувства и воспоминания всколыхнул ее вопрос.       Школьный коридор теряет четкость. Глаза моей любимой мамы, всегда такие теплые, теперь выражают ровным счетом ничего. Смотрят сквозь меня, когда я подхожу подхватить ребенка. И этот ужасный писк приборов.       Мне пришлось поменять мелодию будильника, чтобы не возникало желание рыдать каждый раз с утра из-за схожести звука.       Кто-то сильно толкнул меня плечом. Проходящий мимо Джереми спрятал хохот в рукаве спортивной толстовки. Для него нет ничего святого. Ничего, я переживу.       Мы остановились возле кабинета математики. Взгляд по-детски голубых глаз Анны наполнился такой явной жалостью, что я закатила глаза и посмотрела на нее укоризненно.       Мне не нужно, чтобы меня жалели. Достаточно базового сочувствия. Вот, что мне сейчас нужно это пространство. Больше свободы и тишины.       -Прости, — она пристыженно опустила взгляд.       -Ничего, ты не виновата, — я знаю, что это ее искренняя реакция, но от выражения жалости на лицах людей мне хочется плакать. А я не готова плакать пока, — Просто я могу и сама расчувствоваться, глядя на тебя.       -Я понимаю, — в ее глазах застыли слезы, — Может, ты сегодня вечером расскажешь о том дне? Если тебе не…- Анна закончила на полуслове, заметив выражение моего лица.       -Прости, я не готова, — я с силой сжала руки, держащие учебник по ненавистному предмету и решила сменить тему, — Так что насчет похода к тебе?       -Давай. Только нужно будет успеть до прихода отца, — теперь настала моя очередь смотреть сочувственно. Иногда мне кажется, что мы сошлись на теме проблемных отцов. Или это такая своеобразная ирония у судьбы.       В последнее время дела у Найджела, отца Анны, идут все лучше. Но как ни парадоксально, он стал чаще приходить с работы раздраженным и взведенным, словно набитая порохом пушка. Достаточно неправильно поставить стакан и сказать пару слов, чтобы произошел взрыв. Насколько я знаю, руки он держит при себе, но Анна и ее мама стали чахнуть на глазах. Пару дней назад он кинул стакан в стену, около которой стояла жена.       Они обе выглядят напуганными и сбитыми с толку. Это все заставило меня задуматься. Каково это чувствовать постоянную опасность в своем собственном доме? Бояться одного из самых близких людей? Того, кто должен тебя защищать.       Мы расходимся по кабинетам, но сочувствующий взгляд Анны преследует меня весь день. Часы занятий пролетают стремительно, оставляя за собой лишь дымку из спутанных образов. Мир вокруг погрузился во мрак не собирается возвращаться в норму.       Урок литературы в этот раз оказался пыткой. Мы разбирали образ осени почти час и каждое слово напоминало мне о потере. О человеке, который познакомил меня с книгами, который ушел навсегда вместе с летом.       После занятия ко мне подошла Мелисса, чтобы узнать, приду ли я на сбор эко-кружка. Раньше я бы ни за что его не пропустила, но теперь… Как найти слова, чтобы выразить свои чувства? Меня буквально душит вина за то, что я хочу попробовать вернуться к прежней жизни. К тому же, если я поплыву по течению привычной рутины, то обману сама себя. В этом уже нет ничего привычного. Все не так, как было прежде. И всегда теперь будет не так.       К Анне мы все-таки решили не идти. Вместо этого купили по стаканчику кофе и сели на любимую лавочку в небольшой аллее. Центральная площадь города, окруженная старинными красно-кирпичными домами, живо напоминала о давно минувших временах, когда город состоял всего из нескольких улиц. Весь центр освещался масляными фонарями и по утрам наполнялся шумом почтовых карет и повозок.       Я глубже вдохнула прохладный воздух — на узких улочках витал сладкий аромат созревших яблок. Раньше он мне нравился — теперь это знак. Знак того, что наступила первая осень без нее. Закатное солнце окрасило туман и все вокруг в теплые рыжеватые тона. Можно было бы даже попробовать забыть о всех проблемах, когда вокруг так красиво. Последние лучи солнца играют пятнышками на окнах и мелькают в кронах старых деревьев.       Я только сейчас осознала, что правда наступила осень. Все предыдущие дни я сидела дома безвылазно. За исключением одного дня — похорон. Но в тот день я не особо смотрела по сторонам. С полудня 26 августа время для меня замерло в одном жутком моменте. Оказалось трудным узнать, что мир продолжает жить и просто движется вперед. Поежившись и укутавшись поплотнее в легкое пальто, я прислонилась к плечу подруги в поисках тепла.       Вдалеке, заслоненное несколькими трехэтажными домами, стоит здание больницы, единственной в городе. Ее серебристая крыша, поблескивая от заката, привлекает мое внимание снова и снова, насылая непрошенные воспоминания.       Мы уже час сидим здесь, пытаясь придумать вступление моего доклада, но что-то вечно не клеится. Слова разваливаются, отказываясь собираться в осмысленные предложения. В конце концов я решила вернуться домой и поработать над докладом там, в тепле и тишине моей комнаты.       Обнявшись на прощание, мы разошлись в разные стороны. Дом Анны был совсем недалеко. Двухэтажный особняк кажется воплощением мечты, стоит целое состояние, но завидовать этому просто невозможно, глядя на то, с каким видом она шагает в его сторону. Наш же дом, простой, без изысков, но просторный и сделанный со вкусом. Еще в прошлом веке он был с любовью возведен мамиными родителями. Раньше я не променяла бы его ни на что другое, так мне дороги его стены. Но сегодня меня в нем ждали лишь холод и молчание.       На самом деле, я бы с радостью сбежала от него куда-нибудь далеко-далеко, но эти стены — самое живое напоминание о том, что когда-то, вот совсем недавно, у меня была мама.       Тяжелая старая дверь закрывается со скрипом, внутри гуляет сквозняк. На месте только одна пара ключей, значит отец еще на работе. Малыш Сэм — так хотела назвать его мама, сейчас с няней. Проходя мимо комнаты Виктории, я заглянула робко в приоткрытую дверь. Сестра сразу же почувствовала мое присутствие, взметнулась с кровати и яростно захлопнула дверь перед самым моим лицом.       Ее слова, камнем брошенные мне в день похорон, застыли между нами непробиваемой стеной «Ты должна была ее спасти! Почему ты дала ей умереть?!»       Все попытки объяснить ей, что ребенок появился за считанные минуты, были бесполезны. Виктория продолжала считать меня виноватой в смерти матери, как бы абсурдно это ни было. Отец раз за разом разъяснял ей, что это не моя вина, но и сам словно в это не верил. Он утешает младшую дочь, стал для нее единственной опорой. Так старается, хоть и сам тяжело переживает потерю. А я осталась в стороне. Для меня не осталось места в их отношениях. Мама была моим самым близким человеком. И теперь я осталась одна. Никто не сможет ее заменить.       Накинув на плечи любимую толстовку и натянув теплые клетчатые штаны от старой пижамы, я почувствовала себя снова собой. Блокнот в руках сам по себе начал заполняться образами, выпадающими из подсознания на шершавую бумагу. Мягкий карандаш стал продолжением рук и вывел на листе контуры здания больницы, старое дерево с центральной площади, лист клена, большой, распахнутый в ужасе глаз на всю страницу — внутри него оказалось все, нарисованное ранее.       Жуткие рисунки перестали меня пугать уже через неделю, теперь я нахожу в них отдушину. С одной стороны мне страшно вспоминать то, что произошло. Но с другой, я отчаянно нуждаюсь в этом. Мне нужно вспоминать и как-то перерабатывать то, что произошло.       Упав лицом на мягкую кровать, я совершала свой вечерний ритуал — плакала навзрыд, пряча звуки в клубке подушек и одеял. Вот и подошел к концу мой первый учебный день в десятом классе. И хотя школа дала мне две недели на то, чтобы восстановиться после потери, этого мало. Катастрофически мало — потому что от такого невозможно прийти в себя. Эта боль теперь со мной навсегда.       Несмотря на полное опустошение, спать совсем не хочется. Одна навязчивая мысль беспокоит меня все сильнее каждый вечер, проведенный в комнате в одиночестве. Это даже не мысль, а чувство. Нужно спуститься в гостиную. Именно там я часто проводила вечера вместе с мамой, когда нам обеим не спалось. Мы просто сидели рядом, каждая в своем любимом кресле, и читали книги. Нужно попробовать побыть там вечером без нее. Смогу ли я?       В гостиной темно. Лунный свет выхватывает очертания всех тех вещей, что раньше давали мне ощущение дома. Я снова и снова в задумчивости глажу спинку кресла у окна. Когда-то оно было моим любимым, теперь даже сидеть на нем кажется неправильным. Немного поколебавшись, я все же опускаюсь в него медленно. Это глупо, но мне кажется, что оно вот-вот исчезнет, как исчезла она. Теперь я стараюсь реже говорить слово «мама» даже про себя, это слишком болезненно. Теперь все чаще это «она».       Я включаю небольшой торшер и он заливает пространство мягким желтым светом. Пустое кресло напротив выделяется на фоне темного и холодного коридора. Ее кресло. Идеальное — обитое бежевым велюром, ткань красивыми складками стянута к орехового цвета каркасу из твердого дерева. Здесь мы сплетничали о мальчиках, делали сложные школьные проекты и играли в карты. Здесь она сидела, читая журнал, когда все расходились по своим делам. Здесь я находила ее вечерами, когда гложущая тревога побеждала. И не зря. А я не верила.       Пытаясь игнорировать кричащую пустоту внутри, я беру в руки книгу и смотрю на ее обложку так, словно это мой спасательный круг.       Вообще-то, я никогда не была фанаткой чтения. С самого детства мне прививали навык правильного восприятия прочитанного и уважение к книжным страницам. Но я никогда не видела в них чего-то особенного.       Книги были для меня как копилки. Только вместо денег в них хранятся знания и истории. Я быстро научилась их уважать, но полюбила лишь недавно, найдя первую подростковую антиутопию. Потом в ход пошли пост-апокалипсисы и истории о параллельных вселенных. Все, что угодно, чтобы сбежать от реальности.       В какой-то момент я пресытилась ими и перешла на сериалы. Но вот теперь мне кажется, что если я снова возьму в руки книгу, то забуду о своей потере. О дыре в своей жизни размером с человека.       Едва открыв пролог, я моментально тону в сюжете. Истории, изложенные на сотнях страниц дают мне возможность прожить десятки жизней, таких, которые даже выдумать сложно.       Спустя час мне становится холодно и я решаю, что пора сделать чай. По пути захватив ароматические свечи и теплый плед, я возвращаюсь в гостиную и вижу, что книга упала на пол страницами вниз. Так странно, я точно помню, как положила ее прямо на середину столика рядом с лампой.       В доме непривычно тихо. Мама всегда включала музыку на радио, когда готовила. Или пластинки с классикой, когда садилась читать. Даже детского крика не слышно. Она хотела, чтобы братика назвали Сэм в честь моего дедушки по отцовской линии, но они с отцом вечно спорили о звучании имен. Маме хотелось, чтобы имя было мягким и приятным на слух, а отцу — чтобы оно было с древним происхождением и интересным значением. Профдеформация во всей красе.       Они так и не приняли окончательное решение, думали выбрать после родов. Теперь на его первом в жизни одеяльце вышито имя Сэмюель. Сэм.       Первые дни отец пытался за ним ухаживать сам. Теперь малыш и ночи тоже редко проводит дома. Отец сутками напролет работает. Ему должно быть тоже тяжело видеть ребенка без матери. Это ужасно, что он за ним не ухаживает, но я не могу его винить. Сэм все время у нянь, то одной, то другой. Я вижу их иногда, когда они заносят его домой или забирают. Но чаще отец сам отвозит его по пути на работу.       Смотря на его огромные глаза, так похожие на мамины, я начинаю гадать, а видится ли с ним Вики? Заходит ли она в детскую по ночам, как я? Сэм такой маленький, что почти все время спит или тихонько лежит, завернутый в пеленки и одеяльце. Каждый раз прежде чем войти в детскую, я задерживаю дыхание, словно подготавливаясь к предстоящей душевной боли. Впервые я увидела его в ту секунду, что умерла мама. Смогу ли я когда-нибудь об этом не вспоминать при взгляде на брата?       По вечерам становится прохладнее, поэтому обратно в кресло я сажусь, уже завернувшись в кокон из пледа. На то, чтобы поставить пластинку сил сегодня не хватит, поэтому просто включаю подборку песен на ютубе. В тепле и с чашкой чая сложнее быть несчастной. Наконец, я поднимаю упавшую книгу и замечаю, что уголок страницы помят, около него оказалась пара пятен. Странной текстуры, словно угольные. Пять минут назад их не было, я бы заметила. К тому же, эта книга совсем новая. Я забрала ее из маминого книжного несколько дней назад.       Пятно ужасно похоже на чье-то кривое подчеркивание и я с удивлением отмечаю, что подчеркнуты оказались слова «что в тени». В книге они использованы в совершенно другом контексте. Но выделенные вот так на бумаге, они наводят на иные мысли. Что это, предостережение? Что за глупости! От кого? Домового?       Моя любимая тактика, когда становится не по себе, продолжать притворяться, что все окей. Со временем мозг начинает в это верить и тени вокруг перестают сгущаться, удивившись твоей невозмутимости. Поэтому я продолжаю сидеть и упорно пытаюсь продолжить чтение как ни в чем ни бывало. В конце концов, это лишь страница книги, испачкавшаяся при падении на пол.