III

      18 сентября       На следующее утро я просыпаюсь со странным ощущением предчувствия. Оно не хорошее и не плохое, просто окутывает все возникающие в голове мысли. Меня не беспокоит беспочвенная уверенность в том, что что-то вот-вот произойдет. Люблю это чувство. В отличие от тревоги, оно не заставляет тебя нервно озираться по сторонам и вздрагивать каждые несколько минут. Оно просто придает твоему дню привкус скрытого смысла. Какой-то невидимой цели, поставленной перед тобой самим провидением. Каждую секунду каждого года где-то плетется из незримых нитей моя судьба и сейчас в нее вплетается что-то интересное. Что-то ранее чужеродное, но теперь мое. Все в мире странно и хаотично, но ничто из этого не случайно — так любит говорить Фрэнк.       Дорога до школы заняла уже привычные шестнадцать минут пешком. Я перешла дорогу три раза и два раза свернула за угол. Даже привычный маршрут сегодня кажется каким-то особенным. Солнце греет серые крыши старых городских домов, окружающих центральную площадь. Постепенно теряя силу, оно признает наступление сентября и скоро оставит нам только свет, отобрав у него все тепло.       Одновременно помпезное и хмурое здание школы выглядит до боли привычно. Люди такие же шумные и суетливые, как и всегда. Кабинеты такие же пыльные и неопрятные. Я слушаю лекцию за лекцией, заполняю страницу за страницей абсолютно обыденно и все же затылком чувствую, как что-то крадется помимо моей и своей воли, собираясь ворваться в мою жизнь.       Косые взгляды стали нормой. Проходя по школьному коридору, я замечаю весь спектр. Любопытные, настороженные и открыто испуганные, сочувственные, безразличные. Но мне плевать. Ничье мнение не изменит мою жизнь сейчас. Ни в лучшую, ни в худшую сторону. Даже Джереми может идти на все четыре стороны со своими издевками.       Ребята из кружка по привычке держатся вместе. После того, как наше скромное активистское объединение возглавила Сабрина, она взяла под крыло всех участников. Только внешне она похожа на ту самую популярную девочку из подростковых фильмов. На деле она, хоть и помешана на поддержании безупречного имиджа, как и ее родители, все же не лишена доброты и сострадания. Мне всегда было интересно, что она находит в общении с тихими ребятами, увлеченными биологией и экологией.       Проходя мимо я не останавливаюсь чтобы поболтать. Но они и не стремятся сами начать разговор. Только Мелисса порывается подойти, но все же не решается. Кого-то это могло бы расстроить, но я им даже благодарна. Я сама должна выйти на контакт. Мисс Клири в кратком разговоре, который случился у нас накануне в коридоре, предупреждала меня о таком. Она рассказала, что по ее опыту, люди боятся сталкиваться с горем. Кто-то не любит думать о плохом и несознательно избегает человека, которого настигло несчастье. А кто-то просто не знает, как общаться, обходя слона в комнате.       -Ты слышала про нового ученика? Говорят, он из большого города, пока не знаю какого, но по слухам он…- воодушевленный голос Анны тонет в шуме оживленного коридора. Скоро вся школа будет знать его биографию в мельчайших деталях, так всегда случается. Мне хорошо известно, как быстро слухи разносятся по городу.       Зайдя в туалет, Анна начинает кокетливо подкрашивать губы любимым вишневым бальзамом. А я умываюсь холодной водой и пялюсь в свое отражение. Я могу понять людей, сторонящихся меня. Недостаточно ареола горя, парящего вокруг, так я еще и на призрака становлюсь похожа все больше. Бледная кожа, раньше приятного персикового оттенка, стала молочной. Темно-шоколадные волосы стянуты в небрежный пучок на затылке. И без того темные серые глаза потемнели, тени под ними стали ярче, а взгляд — колким. Выражение лица можно сравнить с теми, что запечатлены на фото солдат, сошедших с ума на поле боя.       Глядя в зеркало теперь на подругу, я перехватываю ее встревоженный взгляд и виновато опускаю глаза на свои бледные руки. Она легонько покачивает головой в неодобрении:       -Я знаю, что мне не стоит так говорить, но ты словно упиваешься своим горем… Это немного пугает.       Я ценю честность в людях, но слова подруги болезненным уколом вонзаются в центр груди. Не знаю, что на это ответить и снова бросаю взгляд на свое отражение. Возможно, она права. Есть что-то неправильное в том, как я переживаю потерю. Я тону в ней, забивая горем все дыры, образовавшиеся в моей жизни. Отказываясь не то что идти, даже смотреть вперед. Но мне это подходит. Я не могу иначе, не сейчас.       -Прости. Я понимаю, но ничего не могу поделать.       -Ты так и не поговорила ни с кем? — я вижу, что Анна боится спрашивать меня о таком, превозмогает себя из-за волнения.       -Поговорила с Фрэнком, — я спокойно вру и легонько улыбаюсь ей. На самом деле Фрэнк единственный, с кем я могла бы поделиться всем, что творится в моей душе. Но все эти недели я его избегаю, последний раз мы виделись на похоронах, но оба всю церемонию молчали.       Звенит звонок и мы разбегаемся по разным сторонам. Анна забыла забрать учебник из библиотеки. Привычно проскальзывая между толп подростков, я так глубоко задумалась над ее словами, что почти не замечаю, как люди пялятся на меня. Моя яркая внешность всегда привлекала внимание, но теперь дело не в этом.       Почему я так и не обсудила с кем-то события того дня? Наверное, из-за страха, что, когда это произойдет, я распадусь на куски. Я больше не смогу поддерживать видимость нормы. Я признаю произошедшее и не смогу продолжать притворяться, что мир остался прежним.       Из-за этого все мои чувства покрылись коркой льда. Даже расставание с Люком не стало для меня событием. Единственное, что я испытала по этому поводу — это облегчение и тоску по ушедшему лету.       У кабинета, в котором должно пройти мое занятие, столпились люди. Преподавателя еще нет, двери в класс закрыты. Я останавливаюсь, не доходя до толпы и пытаюсь оценить обстановку. Две девушки проходят мимо, слова одной из них привлекают мое внимание «мог бы быть и дружелюбнее». Вторая отвечает «а мне нравится такой типаж». Про себя я отмечаю, что ее обычный типаж — местный хулиган, личность которого напичкана красными флагами. А посреди них висит баннер «я плохой, не приближайся».       Быстро потеряв интерес к происходящему, я забираюсь на подоконник и решаю сделать быстрый набросок в блокноте, пока учитель не пришел. Силуэт больничной крыши вырисовывается сам собой и я решительно закрываю скетчбук, как только узнаю здание. Подсознание не просто шутит надо мной, оно издевается. Спустя пару минут толпа немного расступается и мрачноватый коридор снова выглядит как обычно. На первом этаже всегда мало света, несмотря на большие окна. Вокруг растет слишком много деревьев, чтобы свет свободно проникал внутрь.       Ощущение предвкушения усиливается с каждой минутой и я просто отказываюсь верить, что моя интуиция все это время предупреждала меня о новеньком, который оказался слишком заносчив, чтобы быть вежливым со своими одноклассниками. Я не готова к тому, чтобы стать героиней той самой истории про прекрасного таинственного нового ученика, который западает на неприметную девушку, делая ее королевой школы. Сама мысль об этом заставляет меня фыркнуть. Королевой мне быть неохота, не говоря уже о том, что я вообще-то далека от понятия «неприметная». Ну же, предчувствие, не подведи. Мне сейчас новый роман нужен в последнюю очередь.       -Ты, похоже, не самый дружелюбный человек, милая? — отрывая взгляд от блокнота, я натыкаюсь на парня, стоящего передо мной со скрещенными руками и ухмылкой на безучастном лице.       Противоречие между образом, который я создала в голове и его голосом застало меня врасплох. Этот тембр очаровывает против воли и здравого смысла. Теперь весь класс притих и пялится на меня. Господи, кто вообще обращается к незнакомым девушкам «милая»? Это звучало бы ужасно противно, если бы не его мягкий и немного игривый тон.       -А ты похоже забыл дома воспитание и манеры? — злобно прищурившись я смотрю на его самодовольное лицо.       Всеми силами я стараюсь игнорировать возникшие вокруг него всполохи света ярко-синие, как предгрозовое небо. Обычно у людей они бледнее, да и цветов больше. Чаще всего свечение желто-зеленое или оранжево-красное, один оттенок плавно перетекает в другой. Хватит. Не сейчас. Я подумаю об этом потом.       Заметив, что на нас обращено слишком много внимания, парень оборачивается к толпе и нарочито сурово спрашивает:       -У вас тут настолько скучно? — как только люди отвели глаза и снова зашептались, парень медленно развернулся обратно и продолжил прожигать меня насмешливым взглядом. Мою кожу начинает покалывать под его пристальным вниманием. -Так что, мисс любезность, ты всегда такая? — он говорит это тихо, так словно мы одни в этом коридоре. Движения и речь его нарочито медленные, почти ленивые. Произойди эта ситуация год назад я бы смутилась и ответила бы какую-нибудь несуразицу, растерявшись. Но сейчас мне стало неважно, что и как мне говорят люди. По крайней мере те, кто не живет со мной под одной крышей.       -Привычка зеркалить отношение других, — мне плохо удается скрыть нотку язвительности, но даже с ней мой голос звучит уставшим. Любая другая девушка на моем месте была бы взволнована, но я просто хочу, чтобы меня оставили в покое. Каждую секунду я мечтаю лишь о том, чтобы этот день скорее подошел к концу и можно было бы снова утонуть в мире вымысла, закутавшись в любимый плед.       Новенький продолжает пялиться, выискивая что-то в моих глазах. Я вижу, как он молча обдумывает следующий шаг. Что ему от меня нужно?       Появление учителя развеяло напряжение, висевшее в воздухе, но парень так и не сдвинулся с места. Он смотрит на меня изучающе, словно сравнивая с кем-то. Странное ощущение, видеть узнавание в лице совершенно незнакомого человека.       Несмотря на строгий взгляд учителя, класс наполнился шепотом и смешками. Только сев за парту и отдышавшись, я смогла снова прогнать произошедшее мысленно еще раз в голове.       Его акцент немного странный, словно более «классический» и правильный, такой редко услышишь в провинции. Он так аккуратно выговаривает слова, словно укладывая их на свои законные места.       Да, он красив и самоуверен, но мне кажется, что в нем самом нет ничего привлекательного. Одного столкновения мне хватило, чтобы понять — во мне он не вызывает ничего кроме раздражения.       Хотя я понимаю, почему все говорят о нем. Таким, как он, либо подражают и завидуют, либо ненавидят. В темно-голубых глазах есть искорка озорства, легкая ухмылка могла бы заставить влюбиться, но меня она лишь раздражает. Его песочного цвета волосы почти пепельно серые точно будут сниться десятку человек еще неделю.       Вот чего я не понимаю, мне одной он кажется старше своих лет? На вид ему можно дать и все двадцать.       Есть такие лица, которые уже с начала пубертата выглядят взрослыми. Это, похоже, его случай. У Анны, вот, все ровно наоборот. Сколько уже лет прошло с ее тринадцатого дня рождения, но ни одна черточка не изменилась. Только скулы стали немного четче и взгляд осознаннее.       В моем же случае все иначе. Фрэнк любит говорить, что я родилась уже старушкой. Всему вина мои проницательные глаза. С младенчества я имела привычку пугать взрослых слишком пристальным взглядом. Рассматривала игрушки и людей вокруг так деловито и строго, что знакомые и прохожие тетушки удивлялись, как это непохоже на их внуков.       По широкому окну забарабанил дождь и лекция медлительного учителя стала поразительно усыпляющей. Ощущение предвкушения наконец немного отступило, но теперь мой затылок явно чувствует лишь одно — сверлящий его взгляд. И я догадываюсь, кому он принадлежит.       Даже через монотонную речь учителя я слышу, как новенький раздраженно стучит карандашом по парте. Совершенно не получается сосредоточиться и не могу найти себе места. Ненавижу это чувство.       Обычно в подобных случаях я мысленно представляю, как надеваю поверх себя полупрозрачный непробиваемый купол, словно обезвреживая все, что происходит вокруг. С приставаниями Джереми и его друзей придурков это работает. Сейчас же помогло ровно на тридцать секунд, пока я не отвлеклась и не потеряла концентрацию.       Мысленно ища поддержки, я посмотрела на Анну. В ее взгляде я уловила уже знакомое выражение — она снова плохо себя чувствует. Я ее знаю, будет сидеть до победного, пока не станет совсем плохо или не закончится урок. Она слишком боится привлекать к себе внимание и тем более на что-то жаловаться. Какая удача, что я не боюсь. Поднимаю руку и прошу разрешить выйти в медпункт. Уже встав со стула, спрашиваю Анну, может ли она сопроводить меня, бросая заговорщический взгляд. Вместе мы выходим в абсолютно пустой коридор и какое-то время идем в полной тишине.       -Болит голова, — Анна мотает головой и переводит тему. Ей неловко, что помогая ей, я вызвала тем самым волну шепотков. Но я уже привыкла к ним, какая теперь разница?       -Я узнала от Сабрины, что его зовут Дариан, — глухой голос подруги эхом отражается от высоких потолков коридора.       -Дурацкое имя, — пнув мыском ботинка смятый листок, валявшийся посреди коридора, я взглянула на лицо подруги, пытаясь поймать зрительный контакт, — Ты как? Дойдешь сама?       -Ага, — мой вопрос смутил ее еще сильнее и я решила не давить. В этот же момент мы обе насторожились, услышав приближающийся звук шагов. Кто-то идет из перпендикулярного нашему коридора. Как раз туда нам нужно свернуть, чтобы прийти в медпункт.       -Ты видела, как Лизи на него смотрела? Я все ждала, что у нее слюнка потечет. А Марта вообще забыла как дышать, — она тихо рассмеялась пока я закатывала глаза, — Хотя я и сама вначале забыла, где нахожусь.       -Да что вы в нем нашли? — я вру сама себе, потому что понимаю, в чем дело. Харизма — вещь редкая, которую можно найти у немногих актеров и исключительно хороших книжных персонажей. Хотя, на самом деле наоборот, обычно у «плохих».       Шаги в соседнем коридоре стали громче и я уже по одному звуку могла понять, что это ученик, а не учитель. Слишком громкие и «шлепающие», словно идущий наслаждается противным скрипом своих кроссовок по натертому паркету.       Внезапно чувство предвкушения вернулось, но не одно, а с звенящей в воздухе тревогой. Даже Анна напряглась, ожидая чего-то.       Как только мы оказались на перекрестке, знакомая фигура выплыла из-за угла. Кулаки сжались сами собой — тело реагирует быстрее сознания. Джереми Яверсон. Его фигура едва заметно светится бардовым, сквозь мрачный цвет проглядывают темно-серые пятна. Так почти всегда, но сегодня бордового чуть больше. У кого-то был поганый день.       -Ну что, Лерой, папашу твоего еще не пристрелили? — хищная улыбка на вытянутом округлом лице вызвала во мне желание извергать огонь. Взгляд фокусируется на жертве ярости. Его отвратительные бледно-рыжие патлы зачесаны назад, потные после тренировки плечи, рука перевязана бинтом — видимо, травма во время игры.       -Пошел ты, — Джереми останавливается ровно посреди коридора и теперь, чтобы его обойти, нам с Анной нужно протиснуться между ним и стеной.       На отца Анны он взъелся еще год назад после одного унизительного инцидента. Но она сама ни в чем не виновата, не она защелкнула наручники на руках малолетнего наркомана, а ее отец. В этом году он чаще начал задирать ее, когда меня нет рядом. Больше всего в мире я ненавижу несправедливость и безнаказанность. И это именно они.       -Тебе, может, вторую руку сломать? — его мои слова только позабавили.       -У-у-у, уже трясусь от страха. Что, двое на одного? Так подло! — ни капли сомнения в его глазах, мы даже если очень захотим его не одолеем.       -Придурок, — я закатываю глаза и беру Анну за руку, чтобы обойти урода и наконец дойти до медпункта.       -А ты, Истман, похорошела со смерти мамочки. Даже постройнела. Может, когда батя откинется, грудь наконец вырастет? — Анна громко охает и еще сильнее бледнеет. Я даже не могу повернуть голову в сторону урода. Боюсь, что не сдержусь и просто накинусь с кулаками.       -Совет — когда появится мачеха, не бери у нее красные яблоки, — с каждой секундой жгучий яд разливается по моим венам все быстрее, пока все перед глазами не становится красным. Я не знаю, что сделаю в следующую секунду, но это точно не будет что-то хорошее.       Мое тело напряжено настолько, что кажется, даже пули отскочили бы от мышц, ставших каменными. Я борюсь с собой, но все же поворачиваю голову медленно, пока не встречаюсь взглядом с Джереми. Его мерзкая улыбка, растянувшаяся по потному румяному лицу вызывает во мне желание убивать. Развернувшись полностью, я отпускаю руку Анны и делаю шаг в его сторону.       Я знаю, что как только окажусь достаточно близко, сделаю ему очень больно, даже если после этого он меня скрутит и побьет. Плевать. Может тогда его хоть раз накажут за поступки.       Джереми вытягивает губы в трубочку, передразнивая мою обиду. А затем поднимает руки вверх и делает шаг назад, шутливо признавая, что испугался меня.       С едва заметным жжением в груди во мне просыпается что-то темное. То, что я старалась держать в узде всю свою жизнь, лопается, заполняя собой все мое существо. Дикая злость, смешанная с сотней других страшных, тяжелых, потаенных чувств, обрушивается на мою душу и остаемся только мы — я и тьма.       Взгляд парня неожиданно меняется, он становится сначала удивленным, а затем по-правде испуганным.       -Какого черта ты делаешь? — я не отвечаю, продолжая шагать в его сторону, пока он пятится, озираясь по сторонам. Ногти с силой впиваются в ладони, оставляя вмятины.       -Как ты это сделала? Что за черт? — теперь он смотрит на Анну, оставшуюся за моей спиной, но явно не получает ответа. В конце концов он ударяется спиной о стену и между нами остается не больше пары метров. В его глазах дикий ужас. Не контролируя себя, я сжимаю зубы до боли и чувствую, как губы изгибаются в кривой улыбке. Зверином оскале.       Я уже представляю, как впиваюсь ногтями в его лицо. Оттолкнувшись от стены, он срывается с места и бежит в сторону выхода из школы. При этом я, как ни парадоксально, испытываю жгучее разочарование. Мне хотелось причинить ему боль, заставить по-настоящему страдать. Он этого заслуживает.       -Лили? — высокий и тихий голос Анны слегка дрожит. Она легонько гладит меня по плечу. Джереми убежал, но моя злость не исчезла, лишь дополнилась чувством незавершенности. Обойдя меня спереди, Анна замирает, вглядываясь в шоке в мои глаза. И тут она делает то, чего я от нее совсем не ожидала. Она кричит. Так, словно перед ней самый страшный ночной кошмар. Я отряхиваюсь от наваждения, остатки злости испаряются, заменяясь растерянностью.       -Анна, что такое? Ты в порядке? — я тяну к подруге руки, но она отступает назад, закрывая рот рукой.       Тогда я разворачиваюсь в сторону раздевалок за углом и вижу в зеркале, занимающем всю стену коридора, свое отражение. Знакомые мне черные джинсы, серая водолазка и конверсы. Только взглянув на свое лицо, я замечаю это.       Это. То, что я не могу объяснить. Мои глаза, их нет. Зрачков не видно, они целиком черные, а по векам расползлась сеть черных и темно-красных капилляров. С отражения на меня смотрит самое настоящее чудовище, выбравшееся из ночного кошмара.       Это чудовище — я.