Глава 3. Для начала, давай подумаем.

— Какой же он… — девушка со слезами на глазах дрожала от нервов, от стыда, от вспыхнувшего гнева, который уже остывал, оставляя после себя лишь неприятный осадок унижения. Она шла почти безумным шагом, не разбирая направления — лишь бы прочь. Лишь бы унести от себя саму эту сцену: его издевательства, голос, полный плоскодонного презрения и угроз, собственный голос, сорвавшийся на крик. Она окончательно сожгла мосты доверия. Или же это сделало ходячее костлявое недоразумение.       Постепенно анализируя ситуацию, Частин поняла для себя с ледяной, тошнотворной ясностью: её жизнь ничего не стоила и не стоит. Все те, кто её отвергал, сама судьба, что отбирала всех, кого она любит, путём убийств и смерти — всё это было черновиком перед настоящей взрослой и пропитанной одиночеством жизнью. Она пыталась построить хоть какой-то хрупкий мостик понимания, с постепенным доверием, а они… Монстры ей не были даже друзьями. Даже не потенциальные коллеги. Закрытая система племени, а она для них ошибка ввода, чужой, которого нужно изолировать. Они не уважали её даже косвенно, даже как безобидную библиотекаршу, которая знает лишь, где искать справку о средневековых удобрениях или исторические документы. От этих мыслей настроение катилось в самую чёрную яму её комплексов и загонов, с которыми она не в силах справиться даже чуть-чуть. Не то, чтобы это душило больше всех. Вспоминая любую мелочь и событие из жизни, она просто понимала, что это была последняя капля, которая трескала стёклышко её прочного щита.       Но ей было так стыдно, что она даже не понимала, почему. Хотелось одновременно вернуться, сказать «прости», дать железное обещание, что больше не будет так делать, что никогда в жизни больше его так не назовёт. Она остановилась, мысленно повторяя себе эту странную мысль:       «Никогда больше не назову его так?...» — также шокировано отдалась эхом мысль. Она вскочила, услышав писк машины, и испугано побежала к другой стороне тротуара.       В кармане куртки отчаянно завибрировал и «блинькнул» телефон, заставляя её вздрогнуть, как от удара током. Частин вытащила его, и свет экрана в белом светлом дня показался таким же неестественно ярким и болезненным. На экране было четыре сообщения от Эльвиры, яростно ворвавшиеся в её бурную атмосферу. «Солнце, чего ты ушла?» «Я волнуюсь.» «Если из-за Санса, то пожалуйста, будь осторожной.» «Напиши мне, если ты в порядке, хорошо?» «Частин, напиши пожалуйста, я волнуюсь.»       Усталая улыбка поднялась сама собой. Она так бесконечно благодарна Эльвире. За всё: за годы дружбы, за терпение, за этот вот сейчас панический, но такой живой и человеческий спам, за беспокойство и заботу. Но сейчас подруга мало чем поможет. Монстры — это не люди. Все правила, все навыки социализации, весь её скромный арсенал дипломатии испарялись, как желание идти завтра на работу, столкнувшись с этой стеной иного, непостижимого опыта и откровенной вражды.       Она замерла посреди тротуара, пальцы, окоченевшие от холода и волнения, с трудом выстукивали ответ. Не попадая по некоторым буквам, Частин ругалась громким матом, чем обескураживала людей, проходящих мимо неё.

«Всё хорошо, дорогая. Я проветрюсь и вернусь домой. Извини, что ушла.»

      «Всё хорошо». Очень даже! Она избавилась от этого законченного придурка назойливого и грубого скелета и была горда, что постояла за себя. Отправив сообщение, сунула телефон в карман и снова тронулась в путь, уже медленнее и бесцельно. Улица втягивала её в себя, в поток чужих людей, машин, городского шума. Ей надо расслабиться, остыть и успокоиться. Позже разберётся с нависшими проблемами. Шатенка уходила в свои мысли, но мысли эти были похожи на лабиринт с одинаковыми серыми стенами, на которых снова и снова проецировалась одна и та же картинка конфликта с этой костлявой рожей. «Дай мне знать, что с тобой сегодня будет всё в порядке, хорошо?»       …Сколько можно? Это уже не забота, а какой-то допрос с пристрастием гиперопеки. Девушка с силой, граничащей с яростью, выдернула телефон из кармана, и в тот же миг почувствовала новую волну острого, жгучего стыда, застыв на месте. Она злилась даже на Эльвиру. На единственного человека, который сейчас по-настоящему волновался. Ей хотелось ещё больше расплакаться. Это было несправедливо и так гадко с её стороны. Сейчас нервы были оголены до мяса, и любое прикосновение, даже самое нежное, причиняло боль.       «Так… ладно», — сдалась она внутренне, чувствуя, как злость сменяется усталым раздражением, — «Это всего лишь Эльвира. Она не виновата».       Её пальцы, холодные и непослушные от мороза, проделали короткий, резкий танец по стеклу. Один скользнул случайно, закрывая переписку. — Да блять!       Она вновь торопливо вернулась в приложение. К её счастью, слово висело как черновик, и она нажала отправить, не заботясь, есть там ошибки или нет.

«Крнечнл.»

      Одно слово и две ошибки. — Либо дай, либо забери, — сказала она в пустоту.       Вернувшись взглядом на секунду, будто оценивая способность этим словом успокоить подругу, она поняла, что не хочет больше ни одного «блинька». Большим пальцем она резко щёлкнула ползунок беззвучного режима. Маленькая иконка с колокольчиком и зачёркнутой линией возникла на экране. Затем она глубоко засунула телефон во внутренний карман сумки. Не в карман куртки, откуда его легко достать, а именно туда — под стопку папок с документами, кошелёк и ключи. И, она надеялась, надолго. Тишина, наступившая после этого была единственным, что сейчас нужно. Теперь её окружал только гул города и собственные, неумолимо громкие мысли о сожалении, победе, гордости и собственной жалости к себе.

***

      Эльвира же после произошедшего ощущала себя опустошено и на взводе. Слово «опустошено» было слишком слабым. Она чувствовала себя, как натянутая струна, которая вот-вот лопнет от постоянной вибрации. Возвращаясь домой в пять часов вечера с работы, с того странного, провального «обеда», — она не могла выбросить Частин из головы. Мысли крутились по одному и тому же замкнутому кругу, а крики и грубые выражения, пересказанные Альфис давили пуще прежнего.       На работе из рук всё валилось: она чуть не разбила стакан, ставя его в раковину на кухне кафе, металась вокруг да около стойки, раздражая этим посетителей, путала заказы, даже сорвалась на одного мужчину, что слишком много требовал к себе внимания. Она прокручивала сегодняшнее в голове уже, наверное, сотый раз, и от этого становилось только хуже. Насколько всё было сложно, запутано? Под этой тревогой невысказанных ответов на эти вопросы скрывался зарытый далеко страх. Страх за свою подругу, что так долго сейчас жила без попыток покончить с собой. Раньше она часто заставала ее за таким. Причины были самые разные: простая ссора, маленькая неудача, провал экзамена и подобное. И даже сейчас для неё такой конфликт — был большой угрозой, так как Эльвира находилась далеко и Частин уже четвёртый раз не брала трубку. Она даже не сбрасывала, гудки шли неумолимо бесконечно, оставляя девушку с самыми худшими сценариями.       Она попыталась успокоиться и сделала глубокий вдох с выдохом. Даже её с подругой любимая техника не помогала. Воздух казался густым и непригодным для успокоения. Её состояние не ускользнуло даже от тринадцатилетнего брата — Билла. Мальчик, наблюдательный не по годам, заметил её замешательство ещё когда она, вернувшись, молча поставила сумку и пялилась в зеркало, будто пытаясь там что-то прочитать. — Сестрёнка, всё хорошо? — спросил он, заглядывая в прихожую из своей комнаты. Эльвира отвернулась от зеркала, в котором только что видела своё бледное, уставшее отражение. — Привет. Всё хорошо, Билли, не волнуйся, — она заставила себя мягко улыбнуться, но улыбка получилась натянутой, — просто тяжёлый день, — ребёнок не поверил. Он лишь насупился, в эмоциях смешалось то самое упрямство и обида после каждой лжи. — Я знаю, что нет. Ты обещала ведь не врать! — потребовал он громче, сделав шаг вперёд. Голос, ещё не сломленный переходным возрастом, прозвучал не по-детски твёрдо.       Эльвира вздохнула, потёрла виски. Усталость навалилась тяжёлым грузом. Но даже вопреки всем сегодняшним проблемам, она устала врать собственному брату. — Зайчик, понимаешь… — сестра опустила взгляд на потёртый линолеум, выбирая слова, которые не напугают. — Я немного волнуюсь о тёте Частин. Она поссорилась сегодня с важными… особями. И я теперь не могу себе найти места от беспокойства.       Лицо Билла изменилось. Детская обида сменилась настороженностью, он взялся ладошками за щёки, выражая удивление и беспокойство. — Она снова будет причинять себе боль? — мальчик до сих пор не мог забыть тех периодов жизни, что переживала его хорошая взрослая подруга Частин. Конечно, она была ему лишь тётей, как думала сестра, но они так дружили, когда та помогала ему с учёбой, что очень скоро он перестал так думать и теперь беспокоился по-настоящему искренне.       Сама Эльвира в последнюю очередь хотела слышать это от малолетнего ребёнка, которому такая серая жизнь точно не должна портить его и так покалеченное детство. — Нет, ты что, конечно нет, — поспешно, почти резко сказала она, садясь перед ним на корточки, чтобы быть на одном уровне, — она просто расстроена и волнуется. Всё будет хорошо, ничего страшного не произойдёт. Я сейчас узнаю, как у неё дела, ладно? — она пообещала это больше себе, чем ему, и её взгляд автоматически скользнул в глубь комнаты, в сторону приоткрытой двери, — Как там бабушка сегодня?       Попытка сменить тему сработала, как и расчёт на его ответственность. Лицо Билла прояснилось, в нём появилась гордость маленького защитника. — Сегодня немного сердечко болело после обеда, — сообщил он серьёзно, — но я вылечил её! Принёс ей воды, таблетки и почитал газету вслух. Она даже похвалила меня! Говорит, я у неё самый надёжный. Я ведь самый крутой, правда?       Эльвира почувствовала, как в горле встаёт ком. От любви, от гордости за него и от бесконечной усталости за всё на свете. — Конечно, ты крутой, Билли, — голос её слегка дрогнул. Она потрепала его тёмные, непослушные волосы, — ты самый большой молодец на свете.       Мальчишка хихикнул, будучи довольный похвалой, и на мгновение тяжёлая атмосфера в квартире рассеялась. Правда, внутри девушки всё равно билось волнами беспокойство. Ей нужно было звонить Частин, в надежде, что она не успела ещё сделать с собой что-то. — Скажи мне, как твоя голова сегодня? — она погладила его по спине, стараясь, чтобы её голос звучал просто заботливо, а не как допрос. Улыбка всё ещё держалась на её лице, но была уже скорее привычкой, чем искренним чувством. — Немного болит, но ничего такого, — пробормотал Билли, пожимая плечами, — а что? — Ты больше ничего не видел? Или, может быть, опять какие-то мультики? — она заметила беспокойство мальчика, и сразу же остановила его вытянутой рукой, — не бойся, я просто сегодня узнала, что тётя Частин тоже видит такие мультики, было бы хорошо ей помочь, понимаешь?       Лицо мальчика просияло, в глазах вспыхнул огонёк значимости и взрослой ответственности. — Я могу и тёте помочь? — воскликнул он радостно, даже взволнованно подпрыгнув на месте.       «Нет, твоя сестра просто дура», — пронеслось в голове от осознания всей абсурдности, — «использует твою наивность, чтобы помочь ходячей беде». — Конечно, но только если ты будешь честен со мной, — она наклонила голову, глядя ему прямо в глаза, — как мы обещали друг другу, помнишь? Никаких секретов, когда дело касается здоровья? — Билл потихоньку понимал, к чему клонит сестра. Его восторг мгновенно испарился, сменившись знакомой, глухой закрытостью. Он заёрзал на месте, потупив взгляд в узоры на линолеуме.       Биллу, на самом деле, не хотелось делиться своими «вспышками», пусть сестра о них никогда и не спрашивала в подробностях. В этом и была проблема. Сестра не обращала внимания, когда они были для него странными, пугающими и… личными. Своего рода тайным миром, в который никто другой не допущен. Теперь он боялся, что все подумают, что он сумасшедший, что его отправят к докторам, которые смотрят сквозь тебя, или, что ещё хуже, — сестра начнёт смотреть на него с жалостью или разочарованием. Поэтому все её прошлые, осторожные попытки узнать подробности разбивались о стену его молчания. Он либо отнекивался, либо резко менял тему на школу, занятия или помощь бабушке.       И Эльвира винила в этом только себя. Работа, этот вечный, проглатывающий время бизнес с кафе… У неё не оставалось сил и часов даже на простые вечера с братом, не то что на тонкие разговоры «по душам». Она упустила момент, когда он начал закрываться. И теперь он, наверное, думал, что сестра считает его ненормальным, больным. А её волновало это меньше всего, ведь она, не понаслышке, знает о симптомах настоящего сумасшествия. Вспышки мальчика были каплей в море, но не менее важными. — Билл? — мальчик молчал слишком долго, его взгляд блуждал где-то за её спиной. Она поняла, что он снова ушёл в свои сомнения и в себя. Эльвира вздохнула, досадно потирая его право плечо, — Билл, что тебя тревожит? Ты можешь рассказать мне всё. Я тебя в любой час поддержу, ты же знаешь это. — Нет, всё нормально… — он прошептал, поджимая губы. — Я-я просто не хочу рассказывать…       Досада нахлынула на неё новой волной, чем она успела её осознать. Добыть информацию о видениях хотелось всеми правдами и неправдами, но давить на брата, ломать эту хрупкую защиту… было бы очень неправильно. Она обещала родителям не обижать и оберегать его, во что бы то не стало. Сила воли потребовала неимоверного усилия, чтобы прогнать раздражение. — Ты не должен, — мягко поправила она его, — зайчик, в первую очередь, ты можешь рассказать мне всё, что тебя волнует. Если в чём-то сомневаешься, боишься — ты всегда можешь об этом сказать. Я тебя никак не осужу и не буду ругать, никогда, — она бережно обхватила ладонями его щёки, заставив поднять на себя взгляд. В его глазах была целая буря — страх, доверие и желание быть понятым. — Договорились?       Билл понуро кивнул, на его губах дрогнула слабая, неуверенная улыбка. Не победа, но и не полное поражение. — Договорились, — прошептал он.       Эльвира ответила кивком и своей самой тёплой улыбкой, которой у неё почти не оставалось, и поднялась на ноги, чувствуя, как в спине ноет от напряжения. — Беги, проверь, как бабушка. А я узнаю, как тётя Частин. — Хорошо! — уже бодрее откликнулся он. — Передавай от меня приветик! — донеслось эхом убегающего Билла.       Он скрылся за коридором, закрывая дверь к комнате бабушки, и Эльвира осталась одна в тишине прихожей. Медленно, но верно она теряла надежду когда-нибудь по-настоящему укрепить эту растерянную, испуганную связь с братом. Но она не из тех, кто сдаётся. Однажды, не так много лет назад, было похожее испытание — с самой Частин, в самые тёмные для подруги времена. И она справилась тогда на пять с плюсом. Значит, и наверстать упущенное с Биллом будет тоже нипочём. Нужно только время, терпение и правильные слова. Много-много правильных слов.       С этой мыслью, больше похожей на мантру, чем на уверенность, она вытащила мобильник из сумочки. Экран холодно блеснул в полумраке коридора. Большим пальцем она привычным движением пролистала контакты до буквы «Ч» и замерла на секунду, собираясь с духом. Потом твёрдо нажала на имя «Частин». — Абонент временно недоступен. Перезвоните позже, — проговорил ровный, безэмоциональный женский голос в трубке.       «Может, ещё не успокоилась… или не хочет разговаривать», — прошла грустная, тревожная мысль. Эльвира отложила телефон на светлую, покрытую мелкими царапинами тумбочку в прихожей и, сдавленно выдохнув, прошла в комнату бабушки Гёнюль. Дверь была приоткрыта, и оттуда доносился оживлённый, чуть хрипловатый смех старушки и звонкий голос Билли. — …И он был тако-о-о-о-ой большой! — первое, что услышала Эльвира, заглянув внутрь. Билл, стоя посреди комнаты, изо всех сил растягивал руки, пытаясь изобразить нечто грандиозное. На полу валялись игрушки, а на тумбочке у кровати стояла недопитая кружка с чаем. — Привет, бабуль, как ты? — она вошла, тихо прикрыв дверь за собой. Билл встрепенулся, мгновенно прекратив представление и приняв почти что строевую стойку, как пойманный на шалости. — Ох! Здравствуй, солнышко, здравствуй, — лицо Гёнюль, испещрённое морщинами, озарилось тёплой, искренней улыбкой. Она не вставала с кровати, вставать было всё тяжелее, а лишь протянула тёплые руки, приглашая внучку в объятия. — Я так соскучилась по тебе, доченька!       Эльвира подошла, наклонилась и обняла женщину, вдыхая знакомый запах лекарственных трав и старого белья, поцеловав в мягкую, морщинистую щёку. — Ох, ну меня же не было всего полдня, — она улыбнулась, отстраняясь. — Ой, а я всё никак не выздоровею, — вздохнула Гёнюль, её взгляд с нежностью перешёл на внука. — Бедный Билли копошится около меня целый день. Какой славный, заботливый мальчик!       Билл, услышав похвалу, расцвёл лучезарной улыбкой и выпрямил спину, демонстративно выпятив грудь колесом. Гордый защитник, несущий свою вахту. — Да! — отозвался тот лучезарно. — Мальчик мой, уберись тут, пожалуйста. — ласково попросила бабушка, тепло улыбнувшись. Малец кивнул и принялся собирать в корзинку книжки и другие вещи. — Чем вы тут занимались, не расскажете? — Эльвира присела на ближайшее кресло с потёртой обивкой, давая отдых нагруженным ногам. — Да болтали о всяком, — оживилась Гёнюль, — Билли рассказывает мне всё, что у него в школе, ухаживает, мы в шашки играли, рисовали, чего только уже не делали… Нет никакого места для скуки, ох-ох! — она с теплотой посмотрела на мальчика, который уже начал торопливо, но аккуратно выносить корзинку за дверь. Когда он, нагруженный своим «арсеналом», скрылся за дверью в свою комнату, наступила тишина и выражение лица Гёнюль медленно и заметно изменилось. Лёгкая, игривая улыбка сменилась глубокой озабоченностью. — Что такое? Что-то не так? — Эльвира наклонилась вперёд, взяла её руку в свои и обеспокоенно заглянула в глаза. В этих мудрых, чуть замутнённых глазах она читала больше, чем хотелось бы. — Неспокойно мне, внучка, неспокойно, — покачала головой старушка, её пальцы с силой, неожиданной для её хрупкости, сжимали край одеяла. — Бедняжка мучается с этими головными болями… Эльвирочка, почему ты не ведёшь дитятко в больницу? К врачу хорошему?       Эльвира опустила голову, чувствуя, как знакомый, тяжёлый груз вины снова давит на плечи. — Бабуль, Билл мне ничего не рассказывает. Он закрылся совсем, — она говорила тихо, почти шёпотом, чтобы не услышал брат, — и ещё, я не могу… Я не успеваю разорваться. Бизнес, кафе, ты… Просто не успеваю быть для него всем, чем нужно! — каялась она досадно и беспомощно, выдохнула и сжала переносицу пальцами. — Может, он тебе что-нибудь рассказывал? О своих этих видениях?       Гёнюль долго смотрела на внучку. Её взгляд замечал усталость, страх и ту самую взрослую ответственность, которая гнула Эльвиру к земле. Она снова покачала головой, но на этот раз медленно, взвешивая не только правду, но и последствия. — Да, рассказывал, — наконец сказала она. — Но давай ты сначала поешь, а потом мы поболтаем, хорошо? На пустой желудок разговоры не ведут.       Эльвира кивнула, ощущая странную смесь облегчения и нового страха. Хотя бы кто-то знал. — Ты не голодна? Тебе что-то принести? — машинально спросила девушка, уже поднимаясь. — Нет, нет! Я уже ужинала, благодарю, доченька. Мой милый Билли меня накормил, всё хорошо, — проговорила Гёнюль и устроилась на подушках поудобнее, её глаза уже слегка слипались. — Иди-иди, тебе силы нужны, на тебя страшно смотреть.       Эльвира медленно поднялась, на секунду задержавшись в дверном проёме. Она одарила бабушку тёплой улыбкой, но в душе у неё уже клубился вихрь вопросов.       После ужина, Билл, наконец, ушёл в свою комнату и погрузился в сон, а бабушка, не спеша, готовилась ко сну, раскладывала на тумбочке свои многочисленные пузырьки с лекарствами и коробочки. Эльвира заглянула к ней, и делала это с тяжёлым сердцем, разрываясь между надеждой и чувством, что поступает неправильно. Выпытывать чужие секреты — это было не в её моральных амбициях. Но где кончаются правила, когда на кону стоит, в первую очередь, здоровье брата и её подруги? Она думала обо всём этом, медленно шагая в комнату Гёнюль. О том, как откатить болезненные последствия и боли этих вспышек, чтобы те не принесли ещё больше вреда. — Бабуль, не спишь? — осторожно спросила Эльвира, приоткрыв дверь. Комната была освещена лишь прикроватной лампой, отбрасывающей тёплый, уютный круг света. Гёнюль, уже устроившись в постели, неспешно перелистывала страницы потрёпанной энциклопедии. — Нет, доченька, ещё нет. Садись. — женщина похлопала ладонью по краю дивана, стоявшего у кровати, приглашая внучку. Она сняла очки, положила их на раскрытую книгу и посмотрела на Эльвиру. В её взгляде за очками, помимо привычной нежности, читалась лёгкая, но явная укоризна. — Что не так? — Эльвира не выдержала и закатила глаза. — Пообещай мне сводить Билли к лекарю, — сказала Гёнюль не прося, а констатируя. — Я волнуюсь за него. Не на словах, а на деле. — На следующих выходных свожу, — покорно, почти автоматически ответила Эльвира, чувствуя, как слова «следующие выходные» горьким комком встают в горле. Это была ещё одна строчка для «потом». — Так… Что он тебе рассказывал? Что он там видел такого?       Гёнюль вздохнула, окончательно отложила очки и книгу на дубовую, потемневшую от времени тумбочку и устроилась поудобнее, собираясь с мыслями. — Он видел много, доча, и это не к добру. Всё, что я смогла сейчас вспомнить… — она приложила руку ко лбу, вглядываясь в потёртую мебель, — сначала он начал болтать о какой-то горе. — сделала паузу, пальцы нервно потёрли морщинистый подбородок. — Такая большая она. Видел ребёнка жёлтого, но я не очень то запомнила, проклинай эту память. — И всё? Больше ничего? — голос Эльвиры прозвучал чуть резче, чем она хотела. Ей нужны были детали, имена, подтверждения! — Ммм… Сейчас, Эльвира, сейчас, не торопи старуху, — Гёнюль насупилась, её брови поползли вниз, — как же он там его называл… Пипироса… Папиро… Господи, память-то, как решето! — она с досадой выдохнула и махнула рукой. — Сложные имена какие-то говорил, не наши. Подумала, бредит. В общем, малец, кажется, видит достаточно, чтобы ничего не рассказывать. — Давай не всё сразу и сначала. — успокоила Эльвира бабушку и та кивнула, начиная свой рассказ.       Пожилая женщина долго, сбивчиво, вспоминала обрывки других видений, настигавших её внука за последние две недели: странные коридоры, звуки музыки, чувство падения. Эльвира слушала, затаив дыхание, впитывая каждое слово, каждую намётанную деталь, записывая на «затворах сознания», как на невидимую плёнку, каждое название, каждое имя и каждый призрачный пейзаж, который удавалось выловить из памяти бабушки.       Сначала Гёнюль старалась зайти издалека, как бы неспешно распутывая клубок чужих воспоминаний. Она вспомнила, как Билл, прижимаясь к ней, шепотом рассказывал о каких-то незнакомых ей Руинах. Место, отдававшее, по его словам, блеклыми розовыми тонами, где из щелей в камне пробивалась не трава, а какой-то странный свет. И там, среди этого пейзажа, он разглядел говорящий, с лицом цветок. И этот цветок, по мнению мальчика, был «очень, очень злобным», и то, как он вёл себя, будто бы был не очень дружелюбным. Эльвира слушала, и холодная дрожь пробегала по её спине. Но в глубине души считала, что это просто бред. Серьезно? Говорящий цветок? Что-то из разряда снов при высокой температуре во время лихорадки. Далее разговор, будто подхваченный мрачным течением, перекатился к снежному лесу. Но и тут информация была скупа, обрывочна. Даже с бабушкой, своей главной доверенной, Билл был немногословен — лишь сжато обмолвился о бесконечной, давящей белизне, о ветре, который пел сквозь кости, и о чувстве, будто за ним кто-то незримо наблюдает из-за каждого замшелого ствола. Эльвира даже не пыталась это запомнить детально — её сознание уже отказывалось принимать очередную порцию этой сюрреалистичной жути.       Потом Гёнюль, понизив голос до шёпота, упомянула о «водопадных» пещерах — так, с детской наивностью, малец окрестил место, отдававшее ему прохладной, влажной синевой. И там, в этих синих глубинах, он увидел другого человеческого мальчика. Одетого в простой бежевый фартук, с обычной, заляпанной чем-то сковородкой в руках. Билл, по словам бабушки, чувствовал дикое, неодолимое желание подойти к нему, заговорить. Но какая-то часть его понимала, что это всего лишь очередная «вспышка», что его тело и сознание в этот момент разорваны, когда тот попытался шагнуть. Он всего лишь беспомощный зритель в чужом, навязанном ему кино. И, как кульминация этого безумного списка, Гёнюль обратила рассказ к лавовым местам, которые, видимо, особенно впечатались в память ребёнка. Целые коридоры из магматической твёрдой поверхности, где текла не только лава, но и были расположены посты. Вдалеке виднелась огромная махина, что очень сильно отзывалась мальчику в сознании. Эльвира представила это на секунду: её маленький брат, стоя в полной тишине своей комнаты, внутренним взором наблюдая, как по потрескавшейся от жара земле шествуют призрачные воины и жители из другого мира.       С каждым новым словом, описанным пейзажем, Эльвира приходила в бо́льший шок от того, что она пропустила мимо себя. Однако, выражение идеально описало откровенное недоверие к реальности всех этих вещей. Она просто была реалисткой, и такие видения не могли быть действительными. Одним словом — замешательство. Руины, снежный лес, пещеры, лаво-магматические окрестности… Это и близко нельзя было назвать кошмаром наяву или воспалённой фантазией. Что-то другое. Чуждая, страшная, но обладающая своей ужасающей логикой система или даже мир. И понимание этого обрушилось на неё с новой, сокрушительной силой: вряд-ли здесь поможет один психолог. Это было что-то за гранью его компетенции. Что-то, что требовало не кушетки и терапевтических бесед, а… чего? Возможно, стоит посещать сразу психиатра, чтобы тот приписал какие-нибудь нейролептики?       «Бред», — в итоге решила она. — Ладно, всё, тебе нельзя усердничать, — наконец, убаюкивающе сказала Эльвира, видя, как старушка устало закрывает глаза, — не вспомнила больше — не страшно. Мне достаточно того, что ты рассказала, — она фыркнула, уже прокручивая в голове странные совпадения, — бабуль, ты же помнишь мою подругу? — женщина посмотрела вопросительно. — Ну та, что Частин. — Ой, бедная девочка, конечно, я её помню! — грустно произнесла Гёнюль. — Вот! Она той же проблемой страдает. Представляешь? Ты мне очень помогла, возможно, мы как-то дойдём до того, чтобы помочь им обоим. — Эльвира говорила это, как будто делала сенсационное открытие, но внутри всё сжималось от того, что она даже не представляла, что должна делать.       Гёнюль медленно моргнула глазами. Её взгляд стал проницательным и осуждающий. — Доченька, — начала она тихо, кашлянув в кулак, — немного дивно мне, что ты спохватилась за брата только сейчас. Это что, из-за подруги?       По щекам медленно разливался жар. Она опустила взгляд, и на её лице сам собой появился тот самый виноватый, пойманный на месте преступления вид, который она ненавидела. — Я просто не знаю, что делать, — выдохнула она. — Билл таким скрытным стал из-за моего вечного отсутствия. А с Частин мы… Мы видимся изо дня в день, и она на рядом. Ба, у меня нет много времени с этим разбираться, когда Билл требует помощи здесь и сейчас. — Но, Элочка, ты же знаешь… — начала бабушка, голос звучал не осуждающе, а с усталой грустью. — Да знаю я, знаю, что это неправильно! — перебила её Эльвира, уже нахмурившись, защищаясь от собственной вины. — Но я хотя бы так позабочусь о нём, а не буду ходить вокруг да около.       Гёнюль не стала спорить. Она просто протянула руку и положила её на плечо внучки. — Доча, — сказала она мягко, но твёрдо. — давай ты сначала разберёшься с Билли. Пока поговори с ним, своди к врачу, пусть пропишет лекарства. Потом, глядишь, и для Частин твоей найдётся рука помощи. Не делай поспешных решений. Дождёмся следующих выходных. Шаг за шагом.       Эльвира молча кивнула. Это был единственный разумный путь, даже если каждый его шаг отдавался болью нетерпения и страха. — Ладно, — сказала она, поднимаясь. — Я пойду, позвоню ей ещё разок. Ты приняла свои лекарства?       Гёнюль покивала, уже клонясь ко сну. — Тогда пойду. Доброй ночи, хороших снов. — Эльвира наклонилась, чтобы поцеловать бабушку в щёчку, почувствовав под губами тонкую, пергаментную кожу. — Доброй, дорогая. Спи спокойно, — пробормотала она, мягко улыбнувшись.       Эльвира, с трудом выдернув ноги из тёплого ковра у кровати, поплелась из комнаты, тихо прикрыв за собой дверь. В коридоре было темно и тихо. Тишина, однако, не принесла покоя. Но сейчас она душила от того, насколько беспомощной себя чувствовала девушка.

***

      Вжух! Сумка, швырнутая со всей силы, с громоподобным грохотом приземлилась на тумбочку, опрокинув всё, что имело неосторожность там стоять: недочитанную книгу, потрёпанную зелёную лампу и стеклянную баночку с таблетками. Но, Частин от такого действия стало немного легче. Пусть она будет жалеть об этом утром, подбирая осколки ёмкости, — это будет проблемой завтрашнего дня, а сегодняшний уже и так был провальным.       Она плюхнулась на кровать, раскинув руки вверх, как распятая, и уставилась в потолок. И всё? Всё, что она будет делать — пялиться в потолок? Даже не ответит подруге? Даже не переосмыслит своё поведение? Ну нет, ещё слишком рано. Ей хотелось немного пообижаться на весь мир, на этого идиота-скелета, на Альфис с её полуправдами, на собственную голову, которая сейчас чувствовалась набитой горячей, колючей ватой. На фоне всего этого она услышала звонок. Частин со стоном, похожим на предсмертный хрип, тяжело вздохнула. Привстав, она подтянула к себе сумку и начала копошиться в нём, выискивая источник звука. — Да где же он… — продолжала она злиться, вытаскивая, наконец, мобильник. «Эля».       Она цокнула языком. Но она же не готова сейчас разговаривать! Да, она включила вновь звук, потому что уже несколько пропущенных таилось от тёти Беверли, но та была за сотни километров отсюда! Её и так выворачивало изнутри, голова пульсировала, и единственным желанием было закрыться в бронированном коконе из тёмно-фиолетового одеяла ото всех и всего. Даже от этой боли, которая методично сверлила последние уцелевшие нервные клетки, явно намереваясь добить её болевым шоком. — Слушаю, — процедила она страдальческим голосом, прикладывая телефон к уху, будто это был раскалённый утюг. — Господи, беда ходячая, я же волновалась! Всё в порядке? Ты не… — Нет, Эльвира, я не резалась, успокойся, — перебила её Частин. Тон был таким плоским и раздражённым, что подруга могла бы увидеть идущий пар из динамика. — И я уже говорила, что давно не делаю этого.       На той стороне послышался явственный, облегчённый вздох. — Ты точно в порядке? Может, мне приехать? Я не хочу оставлять тебя одну. — Я в порядке, — солгала она, сжимая веки. — Просто взбесил скелет из биологического кабинета. Ничего такого. — Да я сама ему уже люлей навешала. Теперь даже жалею немного, — из трубки вырвался короткий, нервный смешок. — Жалеешь? Этого мудака? — резво отозвалась в трубку Частин. — Прекрати, солнце. Это просто незнакомый тебе скелет. — «Просто незнакомый скелет». Ты забыла добавить «с невероятно конченным чувством юмора и долей дряхлого синдрома детектива». Ох, ещё он мне угрожал, Эльвира! И кто ещё после этого жертва?! — Я понимаю, дорог… — О нет, ты не представляешь! Этот ходячий труп меня на ровном месте обвинил в том, что я вру! Что я…       И понёсся дословный, эмоционально окрашенный пересказ конфликта, превращённый Частин в невероятно трагическую сагу с элементами комедии абсурда. Драматические паузы, саркастические комментарии, страдальческие интонации. — Стой, стой, я об этом уже знаю. Дальше ты ушла, — терпеливо остановила её Эльвира, когда та переходила на второе дыхание. — Какая-то напасть мне всю жизнь идёт! Если не сойду с ума до конца весны — будет очень здорово! — Частин фыркнула, чувствуя, как истерика отступает, оставляя лишь усталую опустошенность. — Так. Давай разбираться, — в голосе Эльвиры появилась та самая, редкая серьёзная нота, которая заставила Частин притихнуть. — Во-первых, на хрена ты его так обматерила? — спросила она, еле держа себя в руках не засмеяться вновь. — Тьфу, ему можно, а мне нет? — она сделала паузу. — Да и как-то… само пошло. — Конечно, можно. Но разве это тот тип существа, которому стоит высказывать в лицо такие вещи? — она сделала паузу, — вот скажи мне одну вещь. — Какую? — Ты ведь помнишь себя в прошлом? Помнишь, как относилась к людям, которые казались тебе… подозрительными? Я ведь прекрасно помню, если что, могу напомнить. — Ну, я… Может, я и была иногда доверчивой и молчаливой, но не дурой. Эльвира, к чему это сейчас? — насторожилась Частин. — Ты должна попытаться понять их. Они монстры. Монстры, которые стали жертвами, чьи судьбы сломались ещё тогда, когда их всех заточили под землю. Представь свою реакцию, если бы к тебе стал втираться в доверие тот, кого ты с полным правом считаешь врагом и кто над тобой издевался. Ну или вот, возьми… Андреа. Ты бы его вообще уважала? Зная твой характер, наверное, послала бы на три не святые буквы с самого начала, посмел бы он к тебе вернуться вновь. Или Дерек — ему ты и слово боялась вставить, а тут что? — упрекнула подруга и продолжила, не услышав ответ. — Скажи же мне, почему они должны тебе доверять и уважать после этого? — А я что сделала? Да пусть не доверяют, но меня можно хотя бы уважать! Этого так много что-ли? Причём, Санс первый начал, не делай из него святого. — В этом он действительно не прав, могу согласиться. Но и ты не должна вести себя как обиженный ребёнок. Ты, в конце концов, взрослая девушка. Женщина, тебе двадцать восемь, мать его, лет! Попробуй мысленно поставить себя на его место, а его на своё. Может, ничего в его поведении не изменится, но ты хотя бы поймёшь, что не совсем права в своей грубости. — подруга промолчала, и потому, Эльвира решила завершить свой вердикт. — Я ведь права?       Частин глубоко вздохнула, и воздух словно застрял где-то в груди. — Почему-то я на сто процентов уверена, что поступила правильно. Я больше не собираюсь быть терпилой! — нет, собиралась, но она умолчит об этом даже под прицелом пистолета. Из трубки донёсся сдавленный, а потом и громкий смех. — Да я не то имела в виду, ха-ха! Ты не должна извиняться за то, что чувствуешь, но должна за грубость, понимаешь? За форму. — Я не собираюсь падать в колени этому уб… — хотела бы продолжить девушка, но её остановила подруга. — Частин. — голос Эльвиры стал умоляющим. — Я достаточно стелилась перед людьми, которые этого не заслуживали. Хватит, Эльвир. Сама видишь, к чему это приводит. — Тогда я возьму завтра отгул, и мы пойдём в библиотеку вместе на разборки. — Нет! Я… Нет! — панически вскрикнула Частин, представляя себе это унизительное шествие. — Тогда не заставляй меня быть тебе мамочкой. Мне, конечно, не больше тридцати, но я хоть понимаю, о чём говорю. Попробуй с ним поговорить. Нормально. Прошу. — Он тебе что, яхту пообещал там? Я понять не могу! — в голосе шатенки снова зазвучали нотки возмущения. — Частин, ты у меня точно заработаешь за острый язык! — Эльвира фыркнула. — Я веду к тому, что они… не звери. Да, Санс был подонком, но та ящерица показалась мне искренней. Относись проще к нему. Я не знаю, почему тебя так бомбит именно от скелета, когда работаешь-то ты с Альфис! — Так и есть! Но одно его присутствие рядом действует мне на нервы, как наждачка. — Значит, так. Давай ты успокоишься и дашь себе время. Не спеши делать то, о чём потом будешь жалеть ещё больше. Когда он продолжит свои выходки — я тебя не буду останавливать, называй хоть одним, хоть другим.       Раздражение понемногу падало и девушка сдалась. Сопротивление испарилось, оставив лишь усталую капитуляцию. — Ладно… Ладно! Постараюсь, наверное. — Вот и умница. А теперь лучше обсудим, что я сегодня узнала, — голос Эльвиры стал деловитым.       Частин оживилась, раздражение мгновенно уступило место жгучему любопытству. — Что? Что узнала? — С чего бы начать… — задумчиво протянула Эльвира, и Частин услышала, как на той стороне щёлкает зажигалка. Она закатила глаза.       «Не больше тридцати», — невольно прошла смешная мысль.

***

      Девушки проговорили долго, перебирая обрывки информации от бабушки Гёнюль и сами вспышки Частин. Потом, как два детектива-любителя, ушли в интернет, пытаясь выцепить хоть что-то среди моря официальных сводок и скучных статей о «новой демографической группе». Просидев так почти весь вечер, который постепенно переползал в ночь, они пришли к однозначному и пугающему выводу: ничего подобного в открытом доступе нет. Источники лишь мельком обронили пару фраз о «мирной интеграции», обходя историю Подземелья, войны с людьми и магию глухим молчанием. Целый пласт реальности был аккуратно вырезан. — Странно даже, не находишь? — спросила с задумчивым лицом Частин, глядя на уставшее лицо подруги в мерцающем свете экрана, — вроде полгода прошло, а тут какой-то пробел в этой истории… — Угу. Как будто эту историю предпочли вычеркнуть. Правительство приняло монстров, будто так и надо, и это пугает меня больше всего, Частин. — Ну, угрозы они вроде не несут… — сказала шатенка, и тут же ударила себя по лбу, вспоминая, что этот костлявый чёрт успел пригрозить ей. — Они не несут, но обычно государство очень бдительно следит за всем новым и иным. А учитывая, что монстры… ну, иные, их бы сразу ограничили в правах. — Нет, некоторые ограничения есть, — Частин пролистала вкладку браузера. — Как минимум, нет права на гражданство и брак по нашим законам. Нельзя полноценно владеть имуществом — покупать, продавать, дарить. — она прищурилась, читая текст поменьше, — кажется, им отведена временная территория пребывания. Выходить можно только по продуктовым, аптекам, и другим подобным учреждениям. Я это сейчас вычитала в одной из сносок, которую ты, похоже, проигнорировала. Там много мелкого шрифта, я тебе скину. — Всё равно… Мне кажется, саму магию, саму суть их, предпочли спрятать очень далеко. Не может быть, чтобы за все эти месяцы ни один репортёр не докопался. Хотя вот тут пишут, что король лично давал разрешение на исследования… Да вот, возьми вспышку Билла! Там были дети! — И оба знакомы с Андайн, которую я видела, — тихо сказала Частин. — И Биллу виделся тот же ребёнок в жёлтом, что и мне. И самое жуткое, Эль… что эта Андайн — реальна. Вот что не оставляет меня в покое. Он даже Водопадье видел, как сказала Альфис по моему описанию. Может, и с человеком такая же история? — Да! Я тоже об этом думала… Может, тебе и правда стоит… ну, попробовать сойтись с ними поближе? Не как враги. — Это же подло, не кажется? Делать вид, что дружишь, только чтобы выведать тайны. Да и к тому же, я подслушала их разговор. И судя с него, они не очень-то и доверяют людям, выдумывая всякое на ходу. — Я рывками слышала, о чём вы болтали, но так и не поняла. Поделишься? — спросила Эльвира.       Частин кратко пересказала всю историю человеческого посла и обрывок информации про души от Альфис. — Решимость, говоришь… Какая-то сказка, честное слово. Для меня куда страннее то, что они сделали большой пробел с этим душами. Не может же быть одна душа на всё человечество! Да и их местожительство могли изучить уже давным-давно, но в интернете никакого упоминания. — Так я тебе о том же сейчас лепчу. Не захотели делиться, я решила пойти далее, а этот говнюк меня послал. — Ммм… — Эльвира задумчиво почесала висок. — Хорошо. У нас нет ничего такого им предложить. Но… — улыбка растянулась у неё до ушей, когда Частин посмотрела на неё через камеру с кислейшей миной, предвкушая замысел подруги, — ты же будешь с ними дружить не только из-за информации?       Частин нахмурилась и похлопала глазами. — Нет, нет, нет и ещё раз — нет! Не хочу, не соби… — Я поняла тебя, успокойся. Интересно тогда, как ты раздобудешь информацию? — подруга скрестила руки на груди, и даже через видеозвонок, в плохом изображении, было видно её скептическое выражение. — Ну-у-у… Я… — протянула шатенка, с вызовом отвернувшись взгляд к стене. — Это единственный выход. Я не хочу из-за этих проклятых экстрасенсорных «способностей» терять двух самых близких мне людей. Ты должна выяснить, что это за глюки и откуда они взялись, а ещё узнать, что они хотят утаить. Если не ради себя… то хотя бы ради меня. — последние слова прозвучали тихим, усталым шёпотом, в котором не было манипуляции, только просьба. — Да как мне «сойтись» с этим… Этим! Аргх! — она схватилась за голову, представив на секунду картину: она и скелет жмут друг другу руки, обнимаются, шутят по-дружески… Её лицо исказилось гримасой настоящего физического отвращения. — Я сейчас блевану, серьёзно!       Эльвира лишь тихо рассмеялась. — Ну, пожа-а-а-алуйста! Прошу, Частин! Мы должны сдвинуться с мёртвой точки. Я не хочу до конца жизни считать своего брата и тебя просто… психами. Ты же сама видишь, что это неспроста.       Частин, наконец, сломилась. Опустила плечи, почувствовав, как на неё давит весь груз ответственности, страха и этой абсурдной ситуации. Жизнь, что и так не сахар, теперь превращалась в такой насыщенный ад, что мысль о петле, верёвке и мыле порой казалась не такой уж и плохой альтернативой. Она цокнула языком и снова посмотрела в экран. — Боже… ладно. Сделаю это. Ради тебя, дурочка. — От дуры слышу. Ещё и красавицей перед ним себя назвала, — подруга рассмеялась, а щёки Частин налились краской. — Это что сейчас было, я не поняла? — она нахмурилась, — клянусь, Эльвира, если запишешь его в мои женихи, я тебе твоё кафе сожгу и не пожалею ни грамма. — Какие женихи! Этот Костя тебя точно не достоин. Слишком самовлюблённый дурак. — То-то же… — задумалась девушка и сразу вернула строгий взгляд к экрану, — ты сейчас скаламбурила? — Именно это я и сделала, — самодовольно улыбнулась Эльвира, и Частин лишь вздохнула с улыбкой. — Ладно, упустим. И что мне делать?       «Было бы неплохо выйти в окно…», — пошутила она мысленно. — Давай, для начала, просто… больше общайся с ними. И, ради всего святого, извинись перед скелетом. Теперь это как никогда важно. — Да извинюсь я, извинюсь, не злись, — улыбка Частин теперь была больше похожа на гримасу. Ох, как же не хотела она этого делать. Эльвира удовлетворённо кивнула. — А что ты будешь делать с видениями? — Они мне не верят, так что… как и раньше. Глотать обезболивающие, чтобы жить было хоть чуть легче. Хотя, казалось бы, куда уж тяжелее, — с горечью произнесла Частин, снова представив навязчивую картинку будущего «примирения». — Тогда постарайся быть умницей, — Эльвира зевнула, и этот звук был на удивление мирным. — До завтра. Глаза уже дико слипаются, пойду спать. — Доброй ночи, хороших снов, — Частин слабо улыбнулась. — Доброй ночи, солнце. Удачи с завтрашним днём, — в ответ отразилась тёплая улыбка. — Спасибо. Тебе тоже.       Девушка выключила звонок и отложила телефон на подушку. Экран погас, погрузив комнату в тишину, нарушаемую лишь тихим гудением холодильника. Мысль об утре, о библиотеке, о необходимости смотреть в пустые глазницы и унизительно извиняться — вызывала тошноту. Но так же она чувствовала некое чувство долга перед маленьким Биллом, что уже стал её самым настоящим другом. Обижать подругу, что так сильно выручала её всегда, тоже не хотелось. Чувство было почти так же неприятное, как всё остальное, что ждало её завтра.       Ночной душ смыл с кожи не только пот и пыль, но и какое-то количество тяжёлого напряжения, наболевшего за день. Тело обмякло, головная боль притупилась до сносного фонового гула. После того, как привела себя в порядок, наконец-то поужинала. Холодильник полностью опустел, после последней банки тушёнки и макарон-ракушек, не считая оставшихся яиц и муки с молоком, а значит — завтра неизбежный поход в магазин для закупок. Ха, закупки, звучало так же привлекательно, как зубная боль. Было уже за час ночи. Частин отложила все раскиданные вещи и убрала весь хаос, который устроила за считанные секунды по прибытию. Взгляд упал на тумбочку, которая… была исправной?       Коричневая ножка, что лишь несколько дней назад болталась, еле свисая, как и её светлое будущее, теперь прочно стояла на своём месте. — Чего… — шёпотом удивилась девушка, плюхаясь на кровать с широко раскрытыми глазами. — Я же точно помню, что она была сломана…       Она нагнулась и потрогала её, попыталась даже выдернуть, но та держалась очень крепко, словно это была новая мебель, которую купили лишь несколько дней назад. Страх разлился в каждой клеточке тела, принуждая судорожно вздохнуть и поспешно лечь в кровать, накрываясь с головой одеялом.       «Ложись, шизофреничка, ты переработала…», — сказала себе она мысленно, ощущая смесь большого волнения и удивления вместе с усталостью.       Уснуть ей так и не удалось на протяжении трёх часов. Она раздумывала всё произошедшее. И главное, о странном глюке реальности, или, как она это могла интерпретировать — Эффект Манделы.

***

      Санс, по объективным меркам, не был плохим монстром. Среди своих его можно было назвать даже надёжным. Он мог шутить открыто, не задумываясь о колючести своего юмора или степени убогости каламбура. Но всегда он задумывался о том, могут ли эти шутки кого-то задеть — и если да, то извинялся. Санс умел хранить секреты, и даже хранил их до сих пор. Он может поддержать Ториэль, своего брата Папируса, ту же Альфис, что так налажала с амальгамами, даже, да простят его звёзды, Меттатона. Скелет не предавал, умел любить и заботиться. Правда, эта эмпатическая настройка работала исключительно в диапазоне «монстр-монстр». К человеческим существам, особенно взрослым, она не применялась в принципе. И Частин не была исключением, даже если они знакомы всего несколько дней.       Фриск? То дитя было другим случаем. Обычный ребёнок, что вытащил их из подземной тюрьмы. Это было живое доказательство, что не все люди — сволочи. Тогда почему он, Санс, набросился на эту библиотекаршу с её вопросами и сомнениями? Она ведь признала свои доводы чистым бредом. Всё очень просто. Фриск — ребёнок. Чистый лист, не отягощённый историей, не прожитое человеческое дитя под наклонами людишек, что так хотели навязать свои амбиции. А Частин — взрослая, сформировавшаяся единица. Она уже пережила четверть, а то и, может, половину своей жизни. Ей говорили, как надо, а как не нужно. Он не знал и не хотел знать, что ей пришлось пережить, после тех слов. Важно то, что он чувствовал в её присутствии: громкие маты, ненависть, чрезмерное любопытство, что отдавало в черепе невероятным раздражением. Фриск под крылом монстров не копался в истории их войны. А она? Она копала. Наивно, неумело, но копала. Хотела и копала. А дети не копают. Они просто живут и радуются округу этих милых существ.       Альфис, конечно, отчитывала его долго, с придыханиями и запинками, но настойчиво. Она, в принципе, понимала его чувства, даже разделяла их где-то в глубине. Но ящерица была мягче. Гораздо мягче. Поэтому сейчас ей, наверное, очень стыдно. А Сансу? Он был унижен, и ему было неприятно услышать слова от первого человека, с которым он «познакомился» так тесно. Конечно, ему было плевать, кристаллически пофиг.       Или нет?       В тишине лаборатории, когда Альфис ушла, он прокручивал в голове их первую встречу в библиотеке, а затем и сегодняшний взрыв. Чувства метались от стыда, вины до злости и презрения. Казалось бы, ерунда. Завтра придут, сделают вид, что ничего не было, разберут свои архивы до конца недели и уйдут, оставив её в её маленькой, тщетной жизни с головными болями и странными видениями.       Мысль «оставить как есть» тоже не звучала убедительно. Не по правилам этикета, а, опять же, по какому-то другому, внутреннему уставу. Продолжать тихо ненавидеть человека, который ничего тебе не сделал, кроме как оказался не в том месте и задал не те вопросы? Это было… глупо. По-детски глупо. И он был поражён тому, что не разделял подобное чувство к другим людям, которые всячески грубили монстрам, в том числе и ему. Поэтому, также глупо было отодвигать все оскорбления этой нахалки, как будто этого не случалось и вовсе. Конечно, он первый начал, но разве так делают? Разве так ведут себя с жертвами обстоятельств на Поверхности?       Это осознание, это странное, щемящее чувство неправоты и правоты одновременно, вселилось куда-то в область грудной клетки и сидело там. Особенно после слов Альфис. Кому как не ему, вечному балагуру и отщепенцу, знать, каково это — быть отвергнутым просто за то, какой ты есть?       Санс пришёл унылым и раздражённым из лаборатории, что находилась за несколько остановок от их жилого комплекса. Он пока решил не беспокоить своего братишку, который уже мог вернуться с работы, поэтому, шагая вдоль этажей, его ноги несли к старой и всегда успокаивающей подруге, что так же любила его глупые каламбуры. Даже парочку смогла записать к себе в дневник. А дальше он кратко пересказал всё, что случилось. Ториэль переживала за его состояние. Натянутая улыбка, дряхлые каламбуры — всё, что выдавало того с потрохами при первой же встрече. — Санс, ты не думал извиниться перед ней? — прозвучал мягкий голос королевы. Она бесшумно подошла и присела на бархатный зелёный диванчик рядом с задумавшимся скелетом с чашкой чая в руке, положив тёплую меховую лапу на его костяное плечо. — почему я? — устало спросил скелет и поднял взгляд, слегка нахмурившись.       Ториэль выпрямилась. Что ж, разговор будет тяжёлым. — Я понимаю, она тоже провинилась, — в лице Ториэль читалась материнская, но непреклонная нежность, — но это был результат твоего домогательства о лжи. Санс, как ты мог позволить себе угрозы? — коза возмущённо нахмурилась. — я… не знаю. как-то… само пошло. — откровенно признался он, пожав плечами.       Она смиренно вздохнула, закатив глаза. — Та человеческая девушка была права: Альфис стоит больше болтать на эту тему. Подземелье страдало от мигрени не хуже людей сейчас. Вам стоит обоим проститься. — я не собираюсь извиняться перед какой-то библиотекаршей, — он переменчиво колебался, что не обнадёживало королеву. Она убрала руку. Даже с его сбивчивыми раздумьями пальцем не подманить, а уж донести мысль извиниться — и подавно. Сложный случай в эмпатическом плане. — Почему?       Скелет уставился на прекрасный стеклянный стол. Очень красивый. На полированной поверхности виднелись мелкие царапинки — возле той бежевой вазы, что была оплетена лозой с сиреневыми цветочками. Колокольчики, кажется. Что? Его о чём-то спрашивали? Он сделал вид, что не расслышал. Цветочки и правда красивые. Совсем не похожи на людей. — Санс! — она легонько дёрнула его за плечо. — чего? — он резко обернулся, на его лице застыла привычная маска лёгкого раздражения. — Почему вы не хотите помириться? — Ториэль слегка напряглась под его взглядом, но сохраняла спокойное, строгое выражение. — я не вижу в этом своей вины. — Я не сказала, виновен ты или нет. Я спросила: почему? В чём причина? — не пытайся видеть меня насквозь. я устал. — он попытался выдавить улыбку, но получилось натянуто и криво. — Я вижу, что тебя это гложет. Даже в каламбурах ты мне сегодня уступаешь, — она шутливо улыбнулась, но глаза оставались серьёзными. — Пойми, сейчас нам невыгодно ссориться с людьми, Санс. Да, мы добились многого за короткое время, это действительно большой прогресс для такой расы, как мы. Однако, пока рано выказывать своё недовольство так… открыто. — а где малой? — вновь попытался нагло свернуть с опасной тропы. Его бесило, что все вдруг встали на сторону какой-то доходяги, которая ещё пару дней тому назад не подозревала об их существовании. Более того, она его оскорбила, унизила, проявив максимальное неуважение. Ториэль нахмурилась и посмотрела на него недовольно, — не смотри на меня так. — Он наверху, с ним всё в порядке. Прошу, не меняй тему.       Страдальческий, скрипучий стон вырвался из него. — тори, почему же я должен извиняться за свои доводы, а этой приблуде сойдёт с рук, когда она меня покрыла матом? — Она не должна терпеть все высказывания, даже если является человеком. Не все плохие, Санс. Ты ей немало долил масла в огонь.       Он промолчал. — Молчание — знак согласия? — Ториэль улыбнулась. — а что мне с того? — взгляд скелета был направлен к телевизору на стене. Он вовсе не планировал продолжать эту беседу, — мое мнение это не изменит. — Уверена, если ей жаль, она любезно попросит прощения. Ты себя неправильно повёл по отношению к ней. Мы должны идти на компромисс с людьми, а не выставлять себя жертвами, — Ториэль осталась невозмутима, лишь печально посмотрела на нахмуренный профиль Санса, в надежде достучаться до его черепушки. — она хотела втереться в доверие путём обмана, и после этого она — не та персона, перед которой хочется расстилаться и бормотать вечные «прости». — Стоит её выслушать и найти прилегающие доказательства. Твои обвинения беспочвенные. Возможно, она не знала, что вопросы такие личные и имеют большую конфиденциальность? — Королева вздохнула и продолжила. — Как ты и выразился, она не знала о нас, пока вы не прибыли в библиотеку. Конечно, любому человеку будет любопытно. Тебе не стоило вести так себя высокомерно. В конце-концов, она незнакомая для тебя личность, — закончив речь, она отхлебнула немного чая из фарфоровой чашки. — да, она невинная слепая овечка, которая сначала накопила информации в этом их интернете, а потом решила, что это отличный способ запудрить нам мозги и выведать наши секреты, — саркастично отозвался тот, положив голову на спинку дивана и посмотрев на белый потолок.       Ториэль отвернула голову в сторону лестницы, вовсе не смотря на неё, и задумалась. Она не могла игнорировать тот факт, что в параноидальной логике Санса была своя, искажённая, но железная правда. Люди часто бывали подлы. Но в то же время… некоторые из них охотно, прямо сейчас помогали им. Различные известные своим делом адвокаты и юристы — со стороны закона, и даже блогеры — со стороны общества делали всё, чтобы прямо сейчас монстры могли обитать среди людей, которые относились к ним всё так же боязливо, а некоторые и вовсе с презрением. К ним подключались волонтёры, что добродушно помогали с мебелью, едой, деньгами, и всем, что только нужно для комфортной жизни на поверхности. Обиход валюты монстров была не принадлежащей этому миру, и приходилось идти на большие уступки. С помощью адвокатов удалось найти удовлетворительный компромисс и права монстров значительно расширились, лишь немного граничащие с правами людей без гражданства.       И вместе с этим она видела в его пустых глазницах, где бегали небольшие белые зрачки, не только привычное раздражение. Сожаление? Неуверенность? Увидеть такое у скелета, если это не касалось его брата или Фриск, было редчайшим явлением. Они теперь на поверхности. Жить приходилось по новым, неудобным правилам. Но и в этом был плюс. За четыре месяца тесной жизни в одном жилом комплексе, так и ещё будучи соседами по квартирах, Ториэль получше изучила поведение своего ленивого друга, что навещал её, когда та была в Руинах. И теперь Санс не мог скрыть хотя бы малейшего отблеска эмоции.       «уж слишком эта дама проницательна» — как думал он. — Даже после всего, тебе ведь жаль. — ответила она без упрёка. — это ответ на то, что я прав? — скелет ухмыльнулся, её позитивное выражение тут же пропало с лица. Он вздохнул и закатил зрачки, — не-а, мне не жаль. — Несомненно, — Ториэль сложила руки на коленях, её взгляд стал твёрже. — Это не отменяет того факта, что нужно унять конфликт. Извинись перед ней, как только она извиниться перед тобой, Санс, прошу тебя. Ради нашего общего спокойствия. Ради того, чтобы не создавать лишних проблем, которых у нас и так хватает. Хорошо? — а если не извинится? — он медленно перевёл взгляд к козе. — Тогда мы позаботимся, чтобы не было никаких дальнейших проблем, — немного строже произнесла королева, снова отпивая чай с нахмуренным лицом.       Он задумался, прикрыв глазницы. Внутри что-то упрямо сопротивлялось, цеплялось за обиду и подозрения. Но под этим слоем лежала простая, неуютная истина: он тоже повёл себя как последний идиот. Это знание грызло его сильнее, чем он готов был признать. — ага, посмотрим, — буркнул он наконец, больше не глядя на неё. Не согласие, но уже и не категоричный отказ.

***

      Тёмная квартира встретила его чужими голосами и запахом чего-то жареного, то ли Папирус снова экспериментировал со спагетти, то ли Андайн притащила с собой уличную еду. Санс закрыл деревянную, скрипучую дверь и прислонился к ней спиной на секунду, позволяя телу просто стоять. — Сейчас ты у меня заработаешь! — донеслось из комнаты брата. Голос принадлежал очень сомнительной для скелета личности под именем Андайн. Та ещё катастрофа в чешуе, способная одним своим присутствием превратить тихий вечер в балаган.       «прелестно» — лениво проползло в черепе — «меня решили добить. сговорились, что ли, все сегодня».       Он стянул куртку резче, чем обычно, без колебаний. Она грубо шлёпнулась на небольшое кресло цвета мокрого песка, на котором Папирус любил читать свои книги. Из комнаты снова донеслось: — Сдавайся, Папс! Я уделала тебя даже в подушечной битве! — проорала рыба, громко хохоча. — НЬЕХ! ЭТОМУ НЕ БЫВАТЬ! ВЕЛИКИЙ ПАПИРУС НЕ ЗНАЕТ ПОРАЖЕНИЙ! — крикнул в ответ тот, и скелет поёжился, устало хмыкнув, довольный, что хотя бы его меньший брат был рад этому дню.       Он прошмыгнул мимо двери комнаты брата, стараясь двигаться максимально тихо. Андайн была слишком занята триумфом, а Папирус — организацией великой мести. Они даже не заметили, как тень в белом свитере просочилась в конец коридора. Своя комната встретила его темнотой и тишиной. Благословенная тишина, где никто не будет требовать его до утра.       Санс рухнул на широкую кровать пластом, даже не потрудившись переодеться толком. По крайней мере, разуться следовало, иначе брат снова устроит ему громогласную монографию о том, как важно держать дом в чистоте и порядке. Руки раскинул в стороны и уставился в белый потолок. Над головой нависал старый плакат с Меттатоном, который Папирус повесил «для вдохновения заняться чем-нибудь полезным». Робот зиял своей ослепительной улыбкой, и от этого почему-то захотелось снова закатить глаза. — какой тяжёлый день… — протянул устало Санс в пространство.       Он лежал и смотрел в потолок. Обычно в такие моменты мозг просто отключался и тот проваливался в сон без сновидений, но сегодня что-то было не так. Мысли тянулись в сознание, как вязкие щупальца. Ториэль с её правильными словами, Альфис, которая смотрела на него с укором, даже когда молчала. И эта… девушка. Её лицо, когда она орала на него в кафе, слова, противный голос.       «Как же ты достал, Шерлок Холмс недоделанный», — мысли были быстрее осознанности, он поморщился. — сама ты… — слова оборвались, потому что продолжать было нечего.       Скелет прикрыл глазницы и гаркнул, но она непреклонно держалась перед ним. Растерянная, злая… невинная?       «бред. бред. бред» — мантрой шло одно единственное слово.       Тогда почему внутри так муторно? Почему, если он прав, ощущение такое, что это он провинился и наорал на неё? Санс резко открыл глазницы и уставился в потолок с новым выражением удивления. — да пошёл ты, — шёпотом послал он куда-то в пустоту улыбающуюся железку и перевернулся на бок, пытаясь найти позу, в которой мысли перестанут жужжать. Белоснежная подушка пахла пылью. Не помогло.       Взгляд упал на тумбочку, а рука непроизвольно потянулась к ручке и открыла шуфлядку. Нежно-фиолетовый блокнот спокойно лежал на своём месте. Он записывал всё, что не укладывалось в голове: наблюдения, факты, эмоции, чувства, маленькие отчёты с каждых переговоров. Санс потянулся, выдвинул ящик и достал его, ручка нашлась тут же, лёжа непринуждённо около тетради. Он открыл блокнот на чистой странице, бумага громко зашуршала в мёртвой тишине, а ручка зависла над листом.       Что же писать?       «сегодня меня послали матом, и я, кажется, это заслужил»? — Слишком честно даже для блокнота.       «субъект частин: версия о лжи требует пересмотра»? — Слишком рано, он ещё не готов это признавать.       Он выдохнул и начал выводить короткие, сухие фразы. Так, как привык:       «Вспышка про рыбу не убедительная, но детально описанное водопадье. Стоит наблюдать. Может быть…»       Ручка остановилась, но он заставил себя дописать более кривым почерком, чем до этого.       «…может быть это поможет.»       Скелет раздражённо отбросил блокнот на пол, не в силах даже выплеснуть мысли из-за накатившегося сна, и снова уставился в потолок. Звезда шоу с плаката всё так же весело улыбалась. — смешно тебе?       Ему нет, а вот роботу — да. Очень, очень смешно.