Правило 19: Попытайся устоять

      Это утро врывается в жизнь Сакуры внезапно. Ослепляет яркими лучами, которые никогда не падали на её кровать под таким углом, и щекочет ароматом свежесваренного кофе. Сакура морщится. Принюхивается. Пахнет не только кофе, но и завтраком.       Завтраком, который готовит не она.       Когда девушка открывает глаза, видит чужой потолок — она знает это наверняка, потому что в углу слева у неё висит паутинка со светлым паучком, которого жаль (жаль, а не лень!) убирать. Матрас под ней тоже кажется чужим, непривычно жёстким, а кровать — ниже, чем стоит в её квартире. Оглядевшись по сторонам, Сакура убеждается, что она не у себя дома. Выглядит слишком просто. Девушка даже сказала бы по-холостяцки просто. Стопка знакомых томиков и две фотографии на подоконнике у изголовья услужливо дают очевидную подсказку — это дом Какаши.       Только одного Сакура не может припомнить — как оказалась здесь, в его доме.       Харуно недолго нежится в его постели. Ей так и хочется задёрнуть шторы, чтобы хоть немного урвать себе кусочки сна, но, пересилив соблазн, садится на кровати. Сакура осторожно берёт в руки одну из рамок — не ту, что идентична её собственной, а другую. Там старая команда Какаши во главе с самим Йондайме Хокаге. Пальцы замирают на гладкой поверхности стекла, словно боясь стереть отпечаток времени.       Что-то необъяснимо тёплое разворачивается в груди, пока взгляд Сакуры скользит по этой фотографии — как будто чужие воспоминания на мгновение становятся её собственными. Счастливый Минато-сама выглядит так, будто в очередной раз примиряет ребят. На неё с фотографии смотрит молодое лицо сенсея, каким она никогда его не знала. Какаши здесь совсем другой — мальчишка с маской, холодным суровым взглядом, как у Саске на соседней фотографии.       Но больше всего её удивляет Обито и девчушка рядом. Они на снимке почти живые, трогательные. Юный Обито — обычно такой шумный, немного неуклюжий, — здесь будто сам на себя не похож. Сакура почему-то представляла его с огромной улыбкой в нелепой позе и блестящими глазами. Но такой выглядела она.       — Такие юные, — шепчет Сакура едва слышно.       В голове не укладывается, что на этой фотографии — люди, чьи судьбы давно уже стали частью мрачных легенд. Как мир мог так безжалостно исковеркать тех, кто был здесь ещё таким светлым, невинным, полным надежд?       Смотреть на Обито больнее всего.       Сакура на мгновение задерживает дыхание, вспомнив их последний бой. Память будто нарочно запирает воспоминания, чтобы не делать ей больно. Девушка понимает, что однажды захочет поговорить об этом с сенсеем. Поделиться своими переживаниями и разделить его. Однажды, не сейчас. Вернув рамку на место, Сакура на мгновение задерживает взгляд на ярко-оранжевой обложке книги и порывисто поднимается с кровати. Её немного пошатывает от резкого движения, но мысль о горячем завтраке действует волшебным образом. Желудок предательски урчит, и слюна во рту собирается, стоит ей подумать о еде.       На кухне хлопочет очевидно редкий гость у плиты — сам Хокаге-сама.       — Проснулась?       Харуно выходит почти бесшумно, но мужчина оборачивается к ней мгновенно. Она замирает, будто громом поражённая. По правде, Сакура ожидала увидеть сенсея в переднике. Может, в цветочном или с утками. Даже собиралась посмеяться над ним, но ей вдруг становится не до смеха. Там, над медной кастрюлей, вертится мужчина, на котором из одежды только широкие домашние хакама и закинутое на плечо кухонное полотенце. О него Шестой периодически вытирает руки и как ни в чём не бывало помешивает своё варево.       Сакура сглатывает и огромным усилием воли заставляет отвести взгляд от метки на всю спину.       — Что вчера случилось? — голос звучит слабее обычного и неприятно хрипит.       Какаши реагирует мгновенно. Наполняет кружку водой и подходит к девушке.       — Сакура, — мягкий вкрадчивый голос словно стучится в самое сердце. — Это я собирался спросить у тебя.       Харуно устремляет на него недоумённый взгляд.       — Ты потеряла сознание прямо в госпитале, — поясняет Шестой, в глазах за серой каймой проскакивает едва считываемое беспокойство. — Судя по всему, ты истощила запасы чакры. Я почти не увидел её колебаний, когда нашёл тебя.       Сакура виновато закусывает губу. Глаза соскальзывают ниже, но, одёрнув себя, она останавливается на стакане в его руке.       — Выдалась тяжёлая операция. Шизуне должна была доложить.       — Это ведь не единственная причина? — проницательности Какаши всегда было не занимать.       — Бьякуго, — нарочито устало вздыхает Сакура. Про работу над ядом ему лучше не знать. — Я просто не рассчитала потоки.       Какаши хмурится, заметив её напряжение, но решает оставить вопросы на потом. Не время. Он молча протягивает ей стакан воды, и Сакура, даже не поблагодарив, залпом выпивает всё до дна.       — Я оставил тебе чистое полотенце и футболку, — его голос, как обычно, мягкий, спокойный. — Скажи, если понадобится что-то ещё.       Шестой указывает в сторону ванной, и Харуно, кивнув в ответ, на нетвёрдых ногах плетётся туда.       Ванная встречает её влажным теплом, а аромат его шампуня — легкий, с намёком на ель и цитрус — странным образом успокаивает. Сакура включает воду и смахивает с щеки упрямую прядь волос. Глядя в своё отражение, она видит не ниндзя-медика, а просто измученную девушку, которой отчаянно нужно немного покоя. Боль и изнеможение всё так же тянут мышцы, напоминая, что чакры еще недостаточно для самолечения. Придётся глотать пилюли… Недолго думая, девушка выключает воду в раковине, снимает ставшее вдруг неудобным ципао и залезает в душ.       Ничто так не восстанавливает силы, как горячий пар.       Вода льётся, тёплая и обволакивающая, смывая накопившуюся усталость. Сакура растирает лицо ладонями, избавляясь от остатков борьбы за чужую жизнь и восстанавливая ход мыслей. Мягкое полотенце, которое оставил Какаши, приятно касается тела. Когда Сакура наконец выходит, переодевшись в его футболку, она выглядит чуть спокойнее. Чужая одежда велика, хлопковая ткань свободно ложится на плечи, окутывая её лёгким запахом чистоты, в котором странным образом чувствуется безопасность.       Какаши бросает на неё молчаливый взгляд, едва заметно дёрнув бровью, и отставляет длинную ложку. Сакура, почувствовав это, на мгновение задерживается у двери.       — Всё нормально? — тихо уточняет мужчина, перенося тарелку с чашей на стол.       Сакура мычит в ответ и с интересом заглядывает в посуду с парящей едой. Желудок урчит похлеще, чем у Чоджи после тренировки, и девушка смущённо тупит взгляд.       Какаши немного расслабляется и не может сдержать усмешки:       — Ты ведь со вчера ничего не ела?       Сакура решает не уточнять, что за вчера она только пила, и без лишних церемоний усаживается за стол.       — Я приготовил мисо из весенней капусты. Поможет восстановить силы, — уточняет Шестой, опускаясь на стул напротив.       — Не знала, что вы умеете готовить, — уголки губ ползут вверх сами по себе.       — Я редко делаю многое из того, что умею, — Какаши встречает прямой задорный взгляд зелёных глаз.       — Вот как… а себе вы почему яичницу пожарили? Не любите капусту? — Сакура с любопытством изучает и содержимое его тарелки. Там, помимо яиц, в уголке ютятся и маленькие помидорки.       — Поешь, потом поговорим, — легко увиливает Какаши и отрывает кусок еды палочками, словно ставя точку в допросе.       Сакура подозрительно щурится, бросая взгляд на аскетичную кухню. Никакого лишнего беспорядка, только самое необходимое: пара кастрюль, одна сковорода, пара ножей. Всё выстроено на своих местах с аккуратностью бывалого шпиона АНБУ. Шестой наливает кофе в кружку и подталкивает к девушке, которая ловко перехватывает напиток.       — А себе? — мгновенно реагирует она, поднимая на него глаза.       — Не хочу. Выпью потом воды, — спокойно отзывается Какаши, будто ничего необычного.       Сакура хмыкает себе под нос. Вдруг её лицо озаряется глупой, но совершенно точной догадкой, и она не выдерживает — звонкий, искренний смех разливается по комнате, ломая привычную тишину холостяцкого утра. Какаши приподнимает бровь, слегка смущённый её реакцией. Странный укол в груди выбивает из колеи.       Она всё поняла.       — Только не говорите, что…       — Ешь, — обрывает мужчина с притворным равнодушием, пряча глаза и прекрасно понимая, что не скрыться от дурацкой правды.       Сакура смеётся ещё громче.       — У вас правда больше нет посуды? — захлёбываясь смехом, уточняет она. — Одна чаша, одна тарелка, одна кружка?..       — Я живу один. И гостей у меня не бывает, — невозмутимо отвечает Какаши. Но спустя короткую паузу добавляет тихо: — Не бывало.       В этот момент он ловит себя на мысли, что именно так и представлял это утро.       Добрым.       Какаши смотрит на бывшую ученицу — расслабленную, в слишком большой футболке, с лохматой прядью, торчащей на виске. И впервые за долгое время ему не хочется никуда спешить.       — Ешь, — мягче повторяет он, и в его голосе проскальзывает нечто, что он сам ещё не готов признать.       Сакурина беззаботность напоминает чуму. Такая же заразительная и неотвратимая. За удивительно лёгким завтраком она смеётся, будто всё ещё где-то на пороге детства, где не было ни мучительных годов взросления, ни войны. Сакура без зазрения совести тянется к его тарелке, ловко цепляет последнюю помидорку и с видом победительницы отправляет в рот.       — Эй, это была моя, — лениво протестует Какаши, но едва скрывает улыбку.       — Теперь моя, и что вы мне сделаете? — довольно щурится Сакура и шумно откидывается на спинку стула. Голод наконец отступил.       Шестой качает головой, не в силах противиться её шутливому нахальству. Когда Сакура пододвигает к нему кружку, в которой остался остывающий кофе, он понимает, что спорить бесполезно. Харуно чуть склоняет голову набок, словно прицениваясь, и в её взгляде мелькает что-то новое — более глубокое, нешуточное.       Сдавшись, Какаши отпивает кофе, а Сакура ловит его взгляд. Она, будто специально, выжидает этот момент, как шиноби, затаившийся перед решающим прыжком. Когда мужчина ставит кружку обратно, её пальцы легко накрывают его ладонь — неожиданно, но совсем не чуждо. Прикосновение оказывается тёплым и естественным, что невозможно противиться.       — Вот видите, — говорит она тихо, вмиг переменившись. — Ничего страшного, что в доме нет другой посуды.       Какаши опускает взгляд на их сцепленные пальцы и не сразу находит, что сказать. Он давно привык к одиночеству, к пустоте вокруг. А теперь его мир вдруг заполнился смехом, запахом кофе и чужим теплом, от которого становится неуютно и приятно одновременно.       — Упрямая, — обречённо вздыхает мужчина, глядя на Сакуру исподлобья.       — И это только начало, — передразнивает та, закусив губу и слегка сжимает пальцы.       Какаши мгновенно перехватывает девичью ладонь, теперь сам удерживая её.       — Стол мешает… — краешком губ усмехается он.       — А то что? В прошлый раз не мешал, — снова дразнится Сакура и легко подскакивает с места.       Как ни в чём не бывало она наклоняется к Шестому, и её губы мягко касаются щеки. Короткий поцелуй — простой, но слишком тёплый для утренней суеты.       — Спасибо за завтрак!       Она отпускает его руку с лёгкостью, будто не замечает, как он чуть дольше задержал пальцы на её ладони. Будто не у неё внутри всё вспыхивает спичкой от этого внезапного осознания. Не заостряя на этом внимание, Сакура умело собирает посуду со стола. Проходя к раковине, она сверяется с часами и весело бросает через плечо:       — Кажется, вы уже опаздываете, Какаши-сен… Хокаге-сама…       Её голос тухнет, стоит мужчине широкими шагами подступить к ней сзади и крепко стиснуть в объятиях. Сердце сразу подскакивает к самому горлу, не позволяя дышать. Только чувствовать его горячие руки, поглаживающие обманчиво хрупкие плечи.       Чувствовать себя в безопасности.       — Меня даже уволить не могут, — шепчет Шестой ей в шею и замечает, как кожа становится гусиной под его дыханием. Не сдерживается — накрывает губами, чувствуя её судорожный вздох, вырвавшийся от внезапности.       — Как удобно… — Сакура взволнованно облизывается, понимая, что не в силах придумать ни один стоящий ответ.       — Быть Хокаге определённо удобнее, чем встречаться с Хокаге, — усмехается Какаши и разворачивает её к себе лицом.       — Так мы встречаемся? — Сакура заглядывает в его потемневшие глаза, пытаясь сохранять напускную дерзость, но взгляд упрямо соскальзывает ниже.       — Будем официально, как только ты начнёшь обращаться ко мне на «ты», — теперь Шестой отвечает девушке тем же — дразнит.       Чуть помолчав, он добавляет:       — Или ты назвала бы как-то иначе наши отношения?       В горле пересыхает у обоих. Они впервые говорят об этом так открыто.       — Поцелуй же меня наконец, — состроив брови домиком, просит Сакура и чувствует, как тепло шёлковой волной разносится по телу. Ей и непривычно, и приятно обращаться к сенсею на «ты».       Особенно в такой момент.       Какаши не заставляет просить себя дважды. Сам едва сдерживался за завтраком, чтобы не зацеловать припухшие от горячего кофе губы и стянуть эту футболку не по размеру, пока Сакура с упоением вела свои детские игры с совсем недетским взглядом.       Теперь его очередь отыграться.       Сакура отвечает на его мягкий поцелуй мгновенно. Обвивает руками, проводя тёплыми пальцами от затылка до шеи и обратно, податливо раскрывает уста и… снова задерживает дыхание.       Какаши отстраняется, глядя на неё затуманенным взором, и шепчет:       — Дыши.       Девушка сглатывает и тянется за новыми поцелуями. Сама накрывает его губы и повторяет про себя, как мантру, его шёпот: «Дыши-дыши-дыши». Какаши чувствует её дыхание, сбившееся и горячее, почти как пламя, которое начинает поглощать и его самого. Прикосновения легко воспламеняются, подогреваемые силой метки, и будто оставляют следы на коже.       Жар мужского тела передаётся и Сакуре — её руки теперь беззастенчиво блуждают по голому торсу, заходят ему за спину, оглаживают мускулистые плечи. Какаши не лучше — одной рукой притягивает Харуно к себе, а другой, проскользнув под футболку, мнёт аккуратную грудь. Он чувствует, как соски твердеют под пальцами и как заводится Сакура.       От мысли, что это происходит у него дома, мужчине становится слишком хорошо. Теперь эти стены, такие привычные и холодные, наполняются теплом её прикосновений, её запахом, её шёпотом. Наполняются ею полностью.       Каждое движение Сакуры оставляет на Какаши незримые следы, делая этот момент ещё более реальным, не плодом разыгравшейся фантазии. Её мягкие губы, лёгкое касание рук, тепло тела — всё это медленно, но неизбежно выталкивает его из привычной пустоты. Он едва слышно выдыхает её имя, будто проверяя действительность на прочность, и ощущает изнутри, как простая привычная обстановка, его дом, его укромное место — всё это перестаёт быть только его.       Ведь Сакура здесь.       Какаши — не Жёлтая Молния Конохи, но даже так девушка не замечает, как он переносит её в спальню. Шестой двигается ловко и молниеносно, укладывает Сакуру обратно в кровать, откуда она только недавно выбралась, пока сам он всю ночь наблюдал за её беспамятным сном и беспокоился о любом сбое чакры. Даже когда она стабилизировалась, он не лёг рядом. Не посмел. Провёл всю ночь на низком неудобном диване и прислушивался к каждому шороху в своей комнате.       Но Сакуре об этом не нужно беспокоиться.       Куноичи сама проворно избавляется от футболки. Слегка ёжится, когда солнечные лучи падают прямо на молочную кожу. Нависший над ней Какаши замирает, отстраняется и, мягко улыбнувшись, рассматривает Сакуру — такую нежную, немного смущённую, ничем не прикрытую. В груди что-то умиленно щемит, пока девушка застенчиво глядит на него из-под трепещущих ресниц. Зацелованные губы слегка приоткрыты, розовые пряди успели растрепаться по подушке, румянец заливает щёки, и белая-белая кожа, покрытая мурашками под его взглядом, буквально светится. Какаши в какой-то момент даже кажется, что Сакуру выдумали, нарисовали гравюру или просто поместили в его больное воображение.       А может, это и вовсе сон в Бесконечном Цукуёми?       Если это так, он готов принести себя в жертву Божественному Древу.       Харуно видит, как он на неё смотрит. Пелена пламенного желания сдвинута, а в знакомых глазах теперь отражается такая томительная нежность, что становится не по себе. Её грудь медленно вздымается, Сакура старается дышать глубже и облизывает горящие губы. Лучи бьют в глаза, не давая разглядеть оттенки эмоций на красивом лице сенсея. Словно прочитав её мысли, Шестой склоняется над ней, опираясь локтями о подушку. Белые пряди, свободно спадающие без протектора, щекочут её лицо, заставляя забавно морщиться. Сакура хватает губами воздух, который он выдыхает в сантиметре от её рта, перед тем как затянуть в сладкий поцелуй.       Горячее мужское тело едва соприкасается с её нагретым, медленно прокатываясь вверх-вниз, словно поддразнивая. Какаши опускается ниже и припадает к выступающей ключице. Несдержанно кусается и чувствует, как в животе в невыносимом ожидании разгорается желание, горящей керосиновой тропой устремляясь к паху. Когда он влажной дорожкой очерчивает округлую грудь, посасывает кожу и ведёт ещё ниже, останавливаясь у кромки белья, Сакура вздрагивает.       Запечатлев невесомый поцелуй на влажной ткани, Шестой помогает куноичи избавиться от последней одежды. Сакура тяжело сглатывает, когда он мягко касается её огрубевшим на миссиях большим пальцем и распределяет естественную смазку меж нежных складок. В их первый раз он так сильно хотел её, что даже не успел показать, что можно делать руками.       Но этот раз Какаши будет сдержаннее.       Два пальца мягко проскальзывают внутрь, заставив Сакуру выдохнуть полустоном.       — Как послушно принимается всё, что вводится, — ехидно замечает мужчина, не устояв перед соблазном.       — Ни слова больше… — только и может выдавить из себя Сакура, вцепившись в его плечи ногтями.       Внутри неё так тесно, что Какаши ненароком задумывается, как вообще поместился в ней полностью. От одних воспоминаний об архиве мурашки табунами бегут по телу. Влажные эластичные стенки неохотно расступаются, но с каждым смелым движением обхватывают теснее, смыкаясь вокруг пальцев. Он продолжает ласкать её изнутри, подключает вторую руку, массирующими движениями разминая клитор и улавливая каждую мелкую реакцию тела. Она уже вся дрожит. Крошечный импульс Райтона — и Сакура привстаёт на локтях, чувственно ахнув.       Вожделение разрывает Какаши изнутри. Отключает даже его годами натренированный мозг и вместо расчётливых касаний заставляет коснуться горячей плоти губами. Сакура широко распахивает глаза, с шумом прокатываясь ступнями по простыне и падая обратно на подушки, когда влажный язык накрывает клитор.       К чёрту сдержанность.       Член стоит таким крепким колом, что едва не выглядывает из-за пояса хакама. Тело реагирует слишком правильно — оно уже знает, каково это — заниматься любовью с Сакурой. Метка вспыхивает огнём и пускает электрический разряд по телу, оглушая и ослепляя на короткий миг. Вокруг ничего не остаётся, кроме голой и до безумия прекрасной Сакуры с раздвинутыми ногами на его постели. Больше ему ничего и не нужно.       Хватит её.       Его единственной Истинной.       Какаши выпрямляется, спускает хакама и отбрасывает на пол — к футболке, которую сняла Сакура. Солнечные лучи ненадолго выхватывают его тело из тени, подсветив почти прозрачные белые волоски под пупком, но натренированный шпион скрывается даже от солнца. Огладив по всей длине пульсирующий орган, Какаши направляет его в Сакуру, поджавшую в предвкушении губы. В последний момент он передумывает входить, лишь размазывая липкую смазку головкой члена по нежной девичьей коже.       Харуно щурится и жалобно стонет:       — Вы нарочно…       — «Вы»? — хрипло переспрашивает Шестой, специально ткнувшись пару раз не туда. Кровь кипит так, что шум забивается в уши.       — Шаннаро… какое же издевательство… — хнычет Сакура, но не успевает ничего добавить.       Лишь протяжный стон срывается с уст, когда Какаши входит в неё одним длинным движением. Глаза затуманиваются от чересчур ярких впечатлений — метка вносит свою лепту, заставляя ощущать каждое из них в сто раз чётче и сильнее.       Какаши и самого пробирает жгучая дрожь от первого проникновения. Медленное, едва поддающееся контролю движение, становится всё резче и быстрее. Шестой падает на Сакуру сверху, придавливая весом, убирает нагретые солнцем розовые пряди с лица и, подложив руку ей под голову, неосознанно стягивает волосы. Она даже пахнет его шампунем. Сакура стонет ему в шею, прижимая ближе к себе. Проваливается между жёсткими пружинами матраса, но крепко сжимает бёдра вокруг его узкой талии. Их тяжёлые дыхания смешиваются, вместе со стонами и влажными шлепками тел наполняют тихую спальню, где обычно лишь шелестят страницы книжек.       Подними сейчас Какаши голову — увидит, как сразу две команды шиноби беззастенчиво смотрят на них с запыленных рам. Фотографию с Саске он, пожалуй, убрал бы подальше. Слишком уж недовольным Учиха там получился. Да и сам Хатаке ни на одной из фотографий не догадывается, что найдёт-таки свою Истинную.       Тем более в Сакуре.       Однако Какаши не способен сейчас ни видеть что-либо вокруг, ни соображать адекватно. Только одна мысль захватывает его с головой, выстукивая молоточком в висках: в ней так тесно и жарко, что рехнуться можно. Затвердевший член доходит до самой шейки, мягко врезаясь в неё. Жажда большего впивается в кожу, сил не хватает двигаться в девушке такими длинными движениями, чтобы лишь головка оставалась в горячем лоне. Какаши ускоряется, рваный ритм почти совпадает с зашкаливающим пульсом и Сакуриным мелким дыханием.       — Ещё… я сейчас… шаннаро… ещё… — сбивчивый шёпот и возбуждённо вздымающаяся под ним грудь едва не заставляют его кончить.       Сакура беспорядочно шарит ладонями по его вспотевшему разгорячённому телу и начинает нетерпеливо брыкаться, словно пытаясь отстраниться. Какаши не позволяет. Привстает, удерживая её за талию обеими руками и удобно выгибая поясницу под себя. Она на пределе. Сам почти рыком стонет, когда горячие капли наконец струятся из дрожащей Сакуры на его смятые простыни, а в паху уже припекает от тугого накатывающего оргазма.       Какаши чувствует каждую ломаную линию метки на спине, которая фейерверком похотливых стремлений отзывается на его дикое влечение к Сакуре. Он снова выпускает горячую струю в неё, и мир вокруг тонет в чёрно-белых всполохах.       А единственный живой цвет в этом мире — зелень глаз Сакуры Харуно.       Когда Шестой, оглушённый мучительно сладкими ощущениями, обессиленно падает рядом с девушкой, сердце всё ещё бьётся тяжело и неровно. Куноичи придвигается ближе, доверчиво утыкается лицом в его грудь, и её прерывистое дыхание горячими волнами согревает его кожу. Какаши обнимает её — рука сама тянется к ней, будто это единственное место, которому она могла бы принадлежать. Пальцы плавно скользят вдоль её позвоночника, ощущая каждый изгиб, где витиеватая метка словно распускается на коже ломаными линиями. Розовые пряди волос у него под рукой кажутся мягче утреннего света.       Они лежат так, погружённые в собственный маленький мир, пока их пространство медленно не расширяется от кровати до всей комнаты, а затем и до всего остального. Тихий шум улицы начинает проникать сквозь окна, будто напоминая, что за стенами этого дома кипит жизнь. Но здесь, в этом уютном пространстве, они по-прежнему одни, и сладкая нега задерживается, медленно плавя остатки разума.       Какаши проводит пальцем по плечу девушки, отведя выбившуюся прядь волос и слегка касаясь её кожи, словно его пальцы не могут оторваться. В тяжёлом дыхании Сакуры он чувствует спокойствие, какое-то первобытное и почти забытое. Этот момент тишины кажется нескончаемым, и они просто лежат, прислушиваясь друг к другу.       — Ты же уже опоздал на работу? — тихо уточняет Сакура, водя тонким пальцем под его ключицей, хоть и знает ответ.       — Опоздал, — с глухим придыханием отзывается Какаши, наблюдая, как самозабвенно она выводит узоры на коже. От её «ты» дыхание спирает, тягучей карамелью пробуждая внутри истому.       — И уволить тебя не могут…       Когда Сакура вскидывает голову, доверчиво заглядывая в его глаза вспыхнувшим огоньком, Какаши прекрасно понимает, к чему был этот вопрос.       В Резиденции он появится только к обеду.       Ведь они оба знают самое дурацкое правило меток: перед Истинными невозможно устоять.