Правило 22: Верь в себя или никого не спасёшь

      — Ты хочешь в Суну? Со мной? — Какаши удивлённо выгибает бровь.       На долгие секунды в квартире Сакуры повисает пауза. Весь домашний уют будто выветривается под шелест густой кроны деревьев, тонущих в объятиях вечернего сумрака. Сакура всё же завела этот разговор. Почти как планировала. Только так перенервничала, что начала прямо тут, на кухне. Тёплый свет лампы мягко озаряет комнату, а запах еды постепенно заполняет пространство, смешиваясь с лёгким ароматом жасмина на подоконнике, который принёс Какаши.       У Шестого определённо хороший вкус.       Только он не подозревал, что ждёт его за дверью в квартиру Харуно.       Сама Сакура вертится между холодильником и плитой в удобной домашней одежде. Упрямо делает вид, что не замечает никакой неловкости. Волосы, убранные в высокий конский хвост, небрежно выбиваются у висков, подчёркивая излишнюю сосредоточенность на тонких чертах лица. Она достаёт коробочки с заготовками, со стола переносит овощи, а затем берётся за мамину свинину в кисло-сладком соусе. Еда подостыла. Однако её можно вернуть к жизни на сковороде.       — С водой или без? — задумчиво бормочет хозяйка вместо ответа, расправляя цветастую ткань, в которую завёрнуто бенто.       Какаши почти неслышно цокает.       Сама подняла эту тему, а теперь вертится ужом!       И ладно бы он не нащупал двойное дно — так нет! Всё слишком очевидно…       Какаши наблюдает за ней, слегка склонив голову набок. Может, Сакуре и под силу обдурить других, но не его. Он замечает, как её движения чуть напряжены и взгляд скользит в сторону, будто она размышляет о чём-то другом. Вспоминаются миссии: как быстро он научился читать её эмоции, ловить малейшие сигналы. Слишком много лет они провели в одной команде, прикрывали друг друга в бою, доверяли жизни, чтобы не замечать таких перемен. Тогда это было вопросом выживания, а сейчас помогает заглянуть за очевидное.       Это чувство — как инстинкт.       Невозможно выключить.       Недовольно качнув головой, он отталкивается бедром от столешницы и заглядывает Сакуре за плечо. Пауза тянется, пока он изучает блюдо и её задумчивый профиль. Наконец Шестой подаёт голос:       — Без. И постоянно помешивая.       — Вот как… — Сакура достаёт сковороду, без раздумий выворачивает в неё содержимое бенто и, глядя на стекающие капли соуса, уточняет: — А почему без воды?       Какаши не нравится её игра, но он поддаётся ей:       — Потому что испортишь вкус и консистенцию соуса.       — Но пар лучше прогреет мясо, — возражает Харуно, соскребая остатки ложкой.       Она косится на него и почти сразу отворачивается. Будто даже этот разговор не о еде.       — Если умело перемешивать и не дать подгореть, мясо прогреется и без этого, — вздыхает Какаши и укладывает подбородок на её плечо. Зачем-то поддаётся. Зачем-то снова готов её учить. Стоять в такой позе неудобно, приходится согнуться, но Сакура пахнет так вкусно, что он не может удержаться.       Куноичи замирает, почувствовав, как он обнимает со спины и медленно перехватывает её руку с ложкой. Внутри что-то предательски ёкает. Расплавляется от нежного касания, полного безмолвного красноречия.       — Смотри, — его шёпот щекочет ухо и прячется меж выбившихся розовых прядей.       Какаши ведёт: плавно размешивает соус, накрыв пальцы Сакуры, следит за огнём и прислушивается к себе. Внутри всё постепенно успокаивается. Даже не из-за самообладания — Сакура почти вывела его из себя хорошо знакомыми женскими уловками. Однако стоило её обнять, как поднимающее голову негодование улеглось обратно и замурчало котом.       А ведь Какаши по собакам.       Вот дерьмо.       — У тебя получается гораздо лучше меня… — Сакура глубоко дышит. Шестому даже кажется, что она напоминает себе дышать — настолько осмысленно она это делает.       — Наверно, даже не стоило разогревать, — почти мычит он в ответ.       Когда шкворчащие пузырьки соуса становятся больше и гуще, Какаши выпрямляется и выключает плиту.       — Готово.       Ужин проходит почти гладко. Вкусная мамина стряпня немного разряжает обстановку, и они немного расслабляются. Сакура даже вытаскивает свечу — изо всех сил старается сделать всё красиво. Только за всей этой внешней подготовкой улавливается другое, внутреннее. Такое колкое и осторожное, что можно ужалиться.       Когда ужин медленно перетекает в чаепитие, а от будничных тем ничего не остаётся, Какаши пытливо глядит на Сакуру. Сам он не начинает этот разговор — даёт ей шанс открыться и выложить все карты. Про себя он обещает не бить их своими козырями.       Ради них.       — Это ведь на днях? — как ни в чём не бывало спрашивает Сакура, подливая себе чай.       Взгляда от чашки с нежно-розовой каймой не отрывает.       — Что? — Шестой намеренно подводит её к прямолинейному ответу.       — Поездка в Суну, — куноичи поднимает на него глаза и улыбается. Такой сладкой, приторно сладкой улыбкой, что скулы сводит ему, Какаши. Хочется опрокинуть в себя целый чайник крепкого чая. Сай мог выбросить свою книгу хороших манер и вместо неё учиться у Сакуры. Опыта у неё точно больше, чем у автора.       Однако Какаши непроницаем. И виду не подаёт. Кивает.       — На днях.       Взгляд вниз — на чай, взмах пушистыми ресницами и обратно на него — зелёным ядом по венам. Один в один по методичке соблазнения. Будто всё так естественно. Будто она проворачивала это сотни раз — не с ним. И каждый раз успешно.       — Я хочу, чтобы ты представил меня официально.       Удар прямо в солнечное сплетение.       — Мы ведь… теперь вместе.       Этот — ниже пояса.       Какаши изгибает уголки губ в горькой полуулыбке. Кадык дергается против воли. Ему вдруг становится невыносимо душно. Тошнотворно. Ещё слово — и вывернет свининой прямо на стол. Вместо этого он большим глотком допивает чай. Проталкивает застрявший противный ком в горле ниже по пищеводу. Какаши и не такое переваривал.       И выжил.       — Вместе, — выдавливает он из себя почти ровным голосом.       На мгновение в зелёных глазах напротив проскакивает нечто едва уловимое. Сомнение? Сожаление? Отчаяние? Мужчина изо всех сил выискивает за маской напускной наивности её. Настоящую Сакуру. Хоть что-то, что позволит довериться.       Ради себя.       Ведь всё, что осталось от его доверия — алмазная пыль, которая может разлететься от малейшего дуновения ветра. И это доверие он собирается вверить в руки майской грозы. Даже если эта чертовка не знает жалости.       Так кто из них наивнее?       — Тогда я начну собирать вещи! — радостный хлопок в ладоши громче взрывных печатей у самого уха.       Сакура вскакивает на ноги, начинает торопливо убирать посуду со стола, почти невесомо летает по квартире, а Какаши проводит её пустым взглядом, словно не в своём теле. Однако тело его. Метка, обычно горящая огнём в присутствии Истинной, холодным металлом прижигает кожу. Не даёт согнуться. Двинуться. Держит так крепко, что Шестой превращается в деревянную мишень посреди полигона.       На столе остаётся догорать одинокая свеча, которую Сакура поставила между ними до ужина. Свет она выключить забыла. Других свеч не нашла. И теперь восковые слезы оплакивают узы, по которым безжалостно ударила ученица Цунаде. Так, как учила наставница — со всей дури.       Так, что Какаши весь воздух из лёгких выбило.       Он не останавливает её. Сакура сделала свой выбор. Хатаке не идиот — она хочет не официального представления. Так чего? Зачем ей в Суну? Ради чего Сакура готова рискнуть… им? Какаши язык узлом сворачивает и ни один вопрос не даётся. Он слишком хорошо знает её упрямство. Куноичи не ответит. Будь он в состоянии скопировать тайную технику Яманака, может, влез бы к ней в голову и понял бы. Или, может, бросил бы часть ресурсов на это — АНБУ нужно меньше дня, чтобы докопаться до правды.       Какаши мог бы.       Сила, власть, повод — всё готово, словно на блюдечке.       Только он не может. Не может так с ней поступить. И с собой тоже. Наверно, потому Хатаке не в силах отказать. Он хочет её. Всю. С душой нараспашку, со всеми несчастьями, страхами, тайнами — всю. А она не пускает. Даёт лишь украдкой взглянуть на себя настоящую — и тут же захлопывает двери, оставляя его у порога.       Какаши знает цену шрамам. Он носит их, как носят старую броню: привычно, почти не замечая. И к уже рассказанным историям не возвращается, не перечитывает, но и не скрывает. Вот они — прямо на теле. Только спроси. А Сакура свои прячет. Слишком глубоко, слишком тщательно. Она накладывает на них тугие бинты с признанным мастерством ирьёнина, который привык лечить других, но никогда — себя.       Ведь если медик ранен, кто спасёт остальных?       Поток мыслей разбивает её тихий голос.       — Ты ведь… останешься? — Сакура вдруг оставляет все дела, будто только очнувшись. Делает крохотный шаг навстречу и замирает.       Впервые за этот удушающий вечер Какаши встречает её искренний доверчивый взгляд. Она не двигается. Только смотрит на него и ждет ответа. Скорее, надеется. Мужчина поднимается на ноги и оттягивает ворот водолазки. В неосвещённой прихожей на крючке висит серая жилетка Хокаге, словно напоминая ему о долге. По-хорошему, надо идти. Вон. И всё разумное внутри согласно — незачем делать этот вечер ещё невыносимее.       Причин сотни. Он может назвать любую, сослаться на работу или выдумать что угодно — это проще пойманного кабана. Какаши чувствует — Сакура не станет настаивать, не в этот раз. Отпустит. Она отлично выучилась стойкости за прошедшие годы. Оттого та девчонка, что рыдала за Саске, умоляя его вернуть, теперь лукаво улыбается. И никого ни о чём не просит.       Такая хрупкая и нежная…       А он… ведь может её защитить…       Даже если не попросит…       — Я останусь с тобой, — обычно немногословный Хатаке вкладывает в свой ответ больше, чем нужно. Не потому, что не хочет. Потому что она не готова принять. По крайней мере, ему так кажется.       Сакура делает неровный глубокий вдох, в её глазах смятение наконец уступает облегчению. Она убирает выбившиеся пряди за ухо и теперь делает более уверенный шаг к Какаши. Он раскрывает ей объятия. Утыкается носом в макушку, когда Харуно потерянным птенцом влетает в кольцо рук. Совсем ненадолго. Какаши чувствует, как она сдерживается, обнимает порывисто и заставляет себя отстраниться. А потом вновь скрывается за домашними делами. Сбегает от него, не позволив ему уйти. Неприятное жгучее ощущение вновь холодит кожу под меткой.       Всемогущие Ками, спасите…       Ночь наступает внезапно. Застаёт врасплох — Какаши понять не успевает, как оказывается в её постели. Впервые. Однако вместо горячих мгновений наедине они молчат. Чем глубже становится ночь, тем дольше мужчина не может уснуть. Сакура свернулась калачиком и сложила руку под щёку. Её спина изогнута хрупкой линией, будто тонкая ветвь — нежно, беззащитно, с немым ожиданием прикосновения. Какаши лежит рядом и, раскинувшись, глядит в потолок.       Тусклый лунный свет пробивается через неплотно занавешенное окно. Мысли Какаши — сюрикены, одно острее другого. Он хотел бы обнять и прижать её ближе, ответить на немую просьбу, забыть этот вечер со всей фальшью. Но двинуться не может. Метка держит. И Шестой лишь мерно дышит. Глубоко, тяжело.       У него нет права решать за Сакуру.       Потому что это её выбор.       Раны — её история, и она сама решит, когда и кому её рассказать.       Какаши поворачивается к Истинной и приподнимается на локте. Лицо её спокойно, почти безмятежно. Однако теперь он наверняка знает, что за этим покоем скрывается буря, напирающая на их едва зародившиеся отношения. Клубничный аромат её кожи заполняет всю комнату. Вся квартира пропитана насквозь этим сладким запахом. И, кажется, он теперь тоже. Метка, цепями сдерживавшая его, словно оттаивает. Совсем немного. Онемевшими пальцами мужчина проводит по рассыпанным на подушке волосам и отмечает, как они отросли с войны.       Сакура… Сакура… Сакура…       Всё, о чем может думать Какаши, — она.       Не возможные угрозы Звука, не новые распоряжения даймё Огня, не предстоящее подписание документа новой эпохи в Суне, а она.       Ками помогать ему даже не думают…       О какой помощи речь, если он сделал выбор?!       Остался. Остался и ломает голову, как её уберечь и не лишить свободы.       Стать её щитом, когда она устанет сражаться? Позволить ей сделать всё по-своему? Взять на себя ответственность за все последствия?       Так поступают мужчины, а не Хокаге.       И ему придётся выбирать.       Ради неё.       Той ночью Сакура тоже не спит. Её тело напряжено, как струна, и каждый вдох даётся с трудом. Метка прожигает спину невыносимой болью, словно пытаясь заставить её отказаться от всей этой затеи. Ледяные волны прокатываются по телу. Это началось неожиданно — ещё за ужином. Нарастало медленно, но в какой-то момент боль схватила так, что Сакура едва переставляла ноги. И даже так она парила по дому — всё, лишь бы Шестой не заметил перемен.       Теперь же, лёжа в кровати, куноичи молится, чтобы это болезненное, выворачивающее наизнанку ощущение, скорее прошло. И действительно — спустя короткое время немного отпускает. Она чувствует, как Какаши рядом дышит ровно, но знает, что он не спит. Ласково водит пальцами по её волосам. В уголках глаз кипят слёзы, но Сакура сдерживается.       Права не имеет.       Превозмогая боль, она осторожно тянется к Какаши с полузакрытыми глазами. Её ладонь невесомо касается мужского плеча, а затем она устраивается ближе, укладывая голову на его обнажённую грудь. Тёплый. Сердце Какаши бьётся тихо, размеренно. Для Сакуры эти удары оглушительны. Если бы он так поступил с ней — её сердце точно остановилось бы. Она чувствует, как Какаши напрягается на миг, но не отстраняется.       — Прости, — одними губами.       Только вот слух у Какаши острее нинкенов Инузука.       Куноичи закрывает глаза, пытаясь хоть ненадолго найти покой в его тепле. Метка продолжает терзать её хуже, чем все демоны изнутри. С каждым мгновением чувство вины становится всё сильнее и ядовитее. Сакура всё же роняет своевольную слезу и сжимает кулаки до побелевших костяшек так, будто это поможет.       Однако помогает другое.       Какаши молчит, а его рука осторожно ложится на её плечо. Так мягко, будто он боится, что любое движение причинит ей ещё больше боли. Он обнимает Сакуру, чтобы успокоить, и неожиданно успокаивается сам. Взбунтовавшаяся метка медленно ослабляет воздействие. Только ближе к утру они засыпают в мучительном безмолвии, где нет и намёка на умиротворение.       Лишь перед тем как провалиться в долгожданный сон, Сакура в полудрёме мысленно признаётся: Истинному она доверяет больше, чем себе.       Это катастрофа…       Ведь нулевое правило ирьёнина гласит: ниндзя-медик должен верить в себя, иначе он не сможет никого спасти.