Правило 24: Выбирай не идеального, а своего

      — Ты простудишься, — опомнившись, смотрит на Какаши зелёными глазами-блюдцами Сакура.       Только сейчас её пронимает холод лесной реки.       — Неужели? — лениво тянет Шестой, с лёгкой усмешкой передразнивая её интонацию. — И кто это всё устроил?       Сакура недовольно шлёпает по воде ладонью, поднимая брызги. Потом резко встаёт, что вода стекает по ногам, а юбка тяжело прилипает к бёдрам. От порыва ветра кожа мгновенно покрывается мурашками.       — И мы не поймали ни одной рыбы! — скорее ругаясь на себя, причитает она. — Как вернёмся к остальным?! Как это объясним?!       Какаши замирает на пару секунд… а потом вдруг смеётся.       По-настоящему.       Сначала тихо, с характерным низким подвывом в груди. Но через мгновение смех становится шире, звонче. Редкий, раскатистый и, как всё у него, — немного удивительный. Он даже наклоняется вперёд, прикрывая лицо рукой, будто сам не ожидал от себя такой реакции.       — Ты, возможно, не заметила, — выдыхает он, всё ещё улыбаясь краем глаз, — но одну рыбу мы всё же поймали. Кажется, она почувствовала всю мощь твоего «Шаннаро»…       Только после его слов Сакура замечает рядом с ними рыбу средних размеров.       Плавающую брюхом вверх.       С секунду куноичи рассматривает блестящие серебром чешуйки оторопелым взглядом и… тоже срывается на хохот. Яркий, искренний, громкий. Так, как давно не смеялась. И вся тяжесть, сдавившая грудь, ненадолго отступает. Какаши тоже поднимается на ноги, подхватывает рыбу и протягивает наконец повеселевшей Сакуре свободную руку.       — Думаю, можем возвращаться. Скоро совсем стемнеет.       Одна рыба на пятерых кажется сущим издевательством. Меньше, чем казалась в реке. Почти символическая. Какаши без лишних слов отдаёт свою порцию шпионам АНБУ — те молча кивают в знак благодарности и вскоре исчезают в темнеющих зарослях обратно к своим постам.       Недолго думая, Шестой достаёт из своего рюкзака три домашние онигири — аккуратные, плотные, в идеальной треугольной форме. Один съедает сам, второй отдаёт Сакуре, а третий — оставляет про запас. Она с благодарной улыбкой принимает перекус и делится с остальными своими пилюлями.       — Вкус — не главное. Они полезные, — уверяет она со знанием, раздавая свёртки. И с такой серьёзностью, что никто даже не решается спорить. Какаши свою пилюлю оставляет на утро.       Вокруг уже темно. Шепот вечернего леса и журчание далёкой воды разбавляет расслабленная болтовня шиноби. Костёр потрескивает, подбрасывая огненные искры вверх, а тепло, исходящее от него, медленно подсушивает влажную одежду. Сакура сидит поближе к огню, поджав под себя ноги, перебирает пряди мокрых волос и поглядывает в сторону своего рюкзака. Из сухого остались только официальные костюмы на церемонию подписания — и она мысленно молится, чтобы до утра не пришлось снова прыгать в реку.       Какаши предусмотрительно взял с собой палатку побольше. На двоих. Пока команда доедает ужин и обсуждает пустяки, он уходит чуть дальше и устанавливает палатку. Сакура наблюдает за ним из полумрака, ощущая, как с каждой минутой лес становится гуще, запахи — тише, а усталость — ближе.       Когда всё готово, они слегка смущённо переглядываются так, будто не решаются сказать: пора. Шиноби решают задержаться у дотлевающего костра, а Какаши, улучив момент, забирает Сакуру с собой. Внутри палатки пахнет тканью, древесиной и чем-то ещё — чужим, но знакомым.       Может, им обоим.       Свет костра едва достигает палатки. Сакура забирается внутрь первой, натягивает на плечи сухую накидку и опускается на сложенные вместе спальники. Рядом — Какаши. Он движется так тихо, будто боится потревожить. Снимает с себя всю одежду и расстилает у ног спальников так, чтобы просохла лучше. Развернувшись, мужчина встречается с зелёными глазами, секундой ранее жадно разглядовавшими молнию на его спине.       — Сакура?.. — тихо зовёт Какаши.       Встряхнув головой, она смущённо забирается в спальник.       — До сих пор не верится… — признаётся Харуно, дыша в тяжёлую ткань и не поднимая взгляда.       В этом полумраке дикого огня он выглядит ещё красивее.       Какаши молча хмыкает.       Метка медленно раскаляется, будто Сакура не просто смотрела, а сжигала Аматерасу.       — А так? — он подбирается к ней, укладываясь вплотную к худой спине, мгновенно покрывшейся мурашками. Сильные руки легко подхватывают её тело и прижимают к себе. Так тесно, что Сакура чувствует, как у него встаёт.       И с каждым вздохом становится только хуже.       — Вполне, — почти не дыша, хрипит Харуно. Казалось, она сдерживалась дольше, чем на то вообще способен организм в присутствии Истинного. Целую вечность.       — Как некстати нашлось сухое бельё, — горячее дыхание опаляет её ухо, и куноичи непроизвольно ёжится от первой накатившей волны возбуждения.       — Нас могут услышать, — пытается возразить Сакура, хотя сама впивается тонкими пальцами в его локти.       — Значит, сегодня тебе придётся вести себя тише, — дразнится Какаши, обнаружив, что чувствует тепло не только своей метки, но и метки Сакуры. Почти так же, как в тот день в архиве.       — Издеваешься? — недобро сузив глаза, пытается вывернуться куноичи, но Хатаке крепко удерживает её на месте. Опередив её неосторожные действия, он легко проскальзывает рукой ниже. Накрывает горячей ладонью девичье бельё и игриво надавливает пальцами, замечая, как она задерживает дыхание.       — Умница, — продолжает провоцировать Какаши вкрадчивым голосом. — Ты заслужила награду…       С этими словами он бесцеремонно оттягивает выше ткань трусов, которая впивается в нежную кожу, и срывает судорожный вздох. Сакура затыкает себя спальником и тяжело дышит, пока мужчина правда издевается над ней. Так просто она не отделается.       — Упс… хотел поправить, — жарко шепчет он, ещё пару раз будто невзначай дёрнув за ткань, вмиг впитавшую естественную смазку.       — Многому же вы научились в своих книгах… сенсей… — как можно тише отвечает Сакура и томно прикусывает нижнюю губу.       Она чувствует, как наливается его член, упираясь ей в спину. Если бы Харуно только обернулась, непременно увидела бы, как горят его уши и каким голодным взглядом он пожирает бывшую ученицу, оказавшуюся Истинной. Но этого Сакура не видит. Только чувствует. И отпечаток метки, расплавляющей тело, как шоколад над костром, лишь усиливает все ощущения.       Она подыгрывает, даже не подозревая, насколько Какаши близок ей проиграть.       Даже несмотря на пульсацию в затвердевшем органе, он растягивает прелюдию, вдыхая её почти выветрившийся клубничный аромат, и целует под мочкой уха. Сначала лёгким касанием, миг спустя — проходится влажным языком, пока Сакура выгибает шею ему навстречу. Его ладонь сама по себе скользит по чувствительной коже и задерживается на клиторе. Сначала Какаши водит по нему круговыми движениями, однако в какой-то момент мелкие разряды срываются с кончиков пальцев, заставляя девушку крупно вздрогнуть и глухо застонать в спальник. Даже в самом извращённом сне она не подозревала, что молнию можно приручить таким образом.       — Какаши… — молит Сакура, заёрзав на месте, и едва давит в горле вскрик, когда его пальцы беспрепятственно погружаются в неё.       — Тише-тише, — напоминает Хатаке шёпотом и целует в висок. Дождавшись, пока она немного привыкнет, он начинает водить внутри неё пальцами, постепенно входя в ритм.       Горящая ярче кометы Сакура жалобно стонет от его умелых действий, и мужчине приходится приложить свободную ладонь к её губам. Чтобы не шуметь, Харуно прикусывает губы, но стоит ему ускориться, как всё идёт насмарку.       — Сакура, будь умницей… — бесстыжие слова съедаются, когда она отводит руку назад и, нащупав член, направляет его между ног.       Пока не вводит, просто дразнит.       Прямо как он.       — Ксо… — судорожно вздыхает Какаши, продолжая играться в ней пальцами, но теперь ещё и скользя разгорячённым органом между бёдрами. Головка поднимается, упираясь то в хлопковую ткань её трусов, то в половые губы, и измазывается в выделениях.       Сакура стала настолько мокрой, что вставь он член даже без подготовки — вошёл бы весь.       Такая же голодная до занятий любовью, нетерпеливая и страстная, как он.       От одной мысли, что за тонкой завесой палатки ещё пять человек — его подчинённых, — могут подслушать или заметить, как они возятся, возбуждает ещё сильнее. Какаши чувствует — Сакуру тоже. Жадно вдыхая её запах, он кусает Харуно за плечо. Та не остаётся в долгу и в ответ прикусывает ладонь, которой он всё ещё закрывал ей рот.       — Послушной тебя не назвать, — недовольно цокает Шестой и резко вытаскивает из неё пальцы. Но только лишь затем, чтобы вставить по-настоящему.       — Шаннаро…       Сакура жмурится и, схватившись обеими руками за его ладонь, сильнее прижимает к губам. Немой крик застревает в пересохшем горле. Желание охватывает с головой, кружась в вихре, когда их чакры вновь сливаются, схлёстываются, сбиваются воедино под огнём метки. Каждое место касания оголённой кожи жжётся настолько, что становится невмоготу терпеть.       Ещё не начав движение, Какаши помогает Сакуре избавиться от праздничной накидки и сбрасывает её вниз к остальной одежде. Маленькую палатку наполняет их сбившиеся дыхания и запахи раскалённых тел. Какаши двигается плавно, но достаточно глубоко — так, чтобы сердце куноичи наверняка разрывалось от пьянящих чувств. И ожидания другого. Большего. Грубого, кипучего, ненасытного.       Хатаке самого ломает и выворачивает наизнанку от этих размеренных покачиваний внутри неё. Таких сладких и кружащих голову, что скоро он сорвётся на привычный темп — такой, чтобы до сорванного голоса. До утра. До завистливых шёпотов вокруг. И ведь чертовка не делает легче! Сжимает так туго мышцы, удерживая дольше, что член едва шевелится в узком лоне. Нарочно делает, чтобы раззадорить и довести до исступления.       И у неё получается.       Он почти выходит из неё, оставляя лишь головку, и входит одним длинным движением до упора. Так, чтобы почувствовала всю его мощь без цепей сдержанности. Так, чтобы выстанывала каждый слог его имени, который даже птицы повторят поутру. Так, чтобы кончила и просила взять её снова. И снова. И снова. Пока мозг не отключится в экстазе, как от проклятой метки Орочимару.       — Шаннаро… ты… только ты… — полубессознательно не то стонет, не то бредит Сакура, слишком долго желавшая Истинного и не позволявшая себе этого. Вожделение, как разболтавшийся лимонад в бутылке, разливается по венам, окрыляя её. Тело кажется таким невесомым и вместе с тем таким плотным сгустком сладострастия, что Сакура разрывается между ощущениями. Кажется, будто весь мир схлопнулся до этой палатки посреди тёмного леса.       До Какаши, который слишком хорош, чтобы быть правдой.       Однако он не позволяет даже поразмыслить.       — Хочу видеть, как тебе хорошо, — сбивчиво шепчет Шестой.       Он почти без усилий помогает ей повернуться на спину и тут же нависает сверху, глядя глаза в глаза. Взгляд её изумрудов сверкает ярко-ярко от нетерпения и почти сразу плывёт, стоит ему снова войти в неё. В этой мёртвой тишине даже стук сердца кажется оглушительно громким. Кровь внутри кипит и бьёт в голову, когда Какаши припадает к раскрасневшимся, будто спелые вишни, губам Сакуры. Забывшись, они стонут в поцелуй — Сакура обнимает его за шею и больно кусается.       Мало.       Его так мало и много, что сейчас она разлетится бабочками.       Вспорхнет под свод палатки и снова упадёт, растечётся по его рукам кипятком.       Харуно отстраняется, чтобы вдохнуть, однако, словно в отместку, Какаши затягивает её в новый тягучий поцелуй. Проталкивает язык, ловя её дыхание, и улыбается. Так глупо и счастливо, что самому страшно становится — разве может близость с женщиной быть настолько… блаженной?! Спутанными мыслями он молит-молит-молит Ками, чтобы это длилось бесконечно.       Чтобы их счастье длилось вечно.       Кажется, воздух настолько нагретый, плотный, пропитан их страстью, что клубится в углах палатки дымом костра. Пальцы Сакуры блуждают по его спине. По метке, которая — ещё чуть-чуть, — и замерцает от её жаждущих касаний. Она млеет и прижимается к нему грудью, едва соображая под рваным ритмом его тела. От одной мысли, что Какаши снова с ней, делит дыхание и постель, шепчет её имя посреди тёмного леса, она готова сойти с ума.       Или свести.       Всё происходит само: чакра, будто озверевшая, вырывается наружу, и Сакура, приподнявшись на локтях, легко перекатывается вместе с Какаши. Он даже сбивается. Шаринган, готовый отреагировать на опасность, медленно гаснет в чёрных глазах, когда он понимает, чего хочет Сакура.       И он даёт ей это.       — Кажется, прилежно читаю не только… я… — гортанно урчит Шестой.       Пока она устраивается удобнее, мужчина проводит широкими ладонями по её спине, останавливаясь ниже талии и удерживая на себе. Миниатюрное тело Харуно возвышается над ним. Розовые пряди, обрамляя румяное лицо, струятся по ее плечам. Сакура упирается руками в его крепкий торс и, не прерывая зрительного контакта, начинает двигаться на Какаши. Сначала медленно. Чувствуя каждый сантиметр его внушительного члена в себе. Разжимая тугие мышцы. Впуская его так глубоко, насколько возможно. Слегка склонившись над ним, она гибко водит тазом и прокатывается вперёд-назад.       Так, чтобы Хатаке прочувствовал, насколько хорошо ему может быть с ней.       — Сакура… — зовёт низким полустоном-полурыком.       Сакура не отрывает от него алчного взгляда. Смотрит, как сильно он сжимает челюсть. Как закидывает голову назад и жмурится. Чувствует, как он приподнимает поясницу и сжимает ягодицы от удовольствия. Как сдавливает её бока. Как… не сдерживается. Не может уступить даже здесь, когда она сверху. Она уже не против. Поэтому Какаши легко приподнимает Сакуру и, хрипло дыша, с силой вбивается в её тело. Так быстро и сокрушительно, что ей приходится прикусить ребро ладони, чтобы не закричать.       Какаши, игриво просивший Сакуру вести себя тихо, сам забывается. Беззастенчиво имеет её так грубо, что у самого все мышцы поджимаются и горят, но остановиться не может. Тело кажется каменным. Монолитным. И вместе с тем невероятно изворотливым, гибким, неутомимым. Созданным для одного — удовлетворить свою женщину. Наслаждаться её силой. Её прекрасным телом. Её диким желанием.       Желанием, которое они множат на два.       Сакура сдаётся первой. Под его напором и влиянием окрыляющей метки истекает блестящими каплями. Томно выдыхает его имя, совсем обмякнув, пока Какаши продолжает её удерживать. Он не сбавляет темп, трахает так же интенсивно, что Сакуре приходится опереться об его колени, чтобы не потерять равновесие. Она уже не сдерживается, стонет-стонет-стонет, пока Какаши не достигает с ней пика, заставив её кончить во второй раз. Он толкается в ней ещё пару раз, до конца спуская горячее семя, и только после этого отпускает.       К запахам в палатке добавляется и солоноватый оттенок. Куноичи вздрагивает. Какаши укладывает её рядом и заботливо убирает налипшие розовые пряди с лица. Сакура стыдливо прикрывает лицо ладонями, но Какаши берёт её за руку и сплетает их пальцы. В воцарившейся тишине они пытаются выровнять дыхание.       Лишь спустя некоторое время обжигающие метки словно обнимают их своим теплом. Прирученным зверем успокаиваются и дают продышаться.       — Я и шагу из палатки не ступлю утром, — обещает Харуно и прикусывает щёку изнутри.       Второй рукой она проводит между ног, измазавшись в густой жидкости.       — И как её может быть так… много… — выдыхает она и сразу предупреждает: — До реки на этот раз дойду одна…       Какаши хмыкает.       — Нам нечего стыдиться. Мы просто счастливы.       Сакура тут же краснеет. Лицо прячет в его плечо, но Какаши всё равно замечает — как горят уши, как дрожит на кончике носа дыхание. И не может не улыбнуться в ответ. Всё в ней — до последнего жеста, — кажется ему невероятным.       — Ты сказала, что не можешь в это поверить, — мягко заговаривает Какаши. Он привстаёт, облокотившись, и сглатывает. Всё ещё взвешивая слова в ватной голове, он сдаётся: — За столько лет я привык думать, что это всё не имеет значения.       Сакура лениво моргает, стараясь удержать внимание. После того, что между ними произошло, её тело буквально тает, а голова забита сладким туманом. Однако серьёзный и вместе с тем немного робкий взгляд Шестого якорит её. Куноичи чувствует, что это нечто действительно важное для него, и неосознанно напрягается.       Когда молчание затягивается, она присаживается и нетерпеливо тыкает Какаши в живот.       — И?       От её невинного касания он едва слышно смеётся. Низко, приятно, с той бархатистой нотой, от которой снова замирает что-то под рёбрами.       — Я взрослый мужчина и к своим годам успел пережить многое…       — Если ты сейчас выдашь дедовский анекдот, клянусь, отправлю к праотцам, — полусерьёзно ворчит Сакура, которая каждое упоминание его возраста воспринимает чуть ли не как личное оскорбление.       — Не буду, — он улыбается — сдержанно, по-доброму. — Просто к моему возрасту в метках и Истинных не остаётся ничего особенного.       Он делает паузу. Затем уже гораздо тише, боясь спугнуть момент-её-себя, признаётся:       — Ты особенная, Сакура.       Так легко и искренне… без капли пошлости слова срываются с его губ. Какаши смотрит на неё так же, как она столько лет на Саске — взглядом, полным доверия.       Дыхание сбивается. В груди что-то щемит, наполняясь нежностью. Метка между лопатками откликается мягкой, но ощутимой вспышкой — не болью, а чем-то большим. Тёплым. Тягучим. Как будто Какаши запечатал в ней биджу или… что-то гораздо более опасное — свою правду.       Сакура прикрывает глаза. Её лицо горит. Под кожей — ток, волнующий, как предгрозовая дрожь.       — Надеюсь, это не из книг Извращённого Отшельника, — шепчет она с натянутой улыбкой. Голос срывается — не от смущения. От слишком сильного желания не поддаться.       В его словах скрывается больше, чем она готова сейчас принять.       И эта неловкая шутка эхом отражается от сжатого кольца на груди. Он не давит. Решает оставить это за ней. Ждёт, что она оттолкнет, но Сакура вместо ответа прижимается ближе.       Будто себе вопреки.       Какаши наклоняется ближе, дыша уже у самой её щеки, голос его становится ниже, тише — почти шелест:       — Послушай…       Он замолкает на мгновение — как будто подбирает слово, которое не ранит.       — Тебе следует быть осторожнее.       Пауза затягивается. Воздух в палатке чуть стягивается — будто ткань пространства становится тоньше, чем должна быть.       Сакура открывает глаза. Медленно.       — Клятвенно обещаю больше не падать в реки, — вновь пытается отшутиться она, утыкаясь носом ему в шею. — Только если ты не рядом.       Какаши усмехается сквозь вдох.       — И не связываться с шиноби особо опасного ранга — тоже.       — Кто в здравом уме с ними вообще связывается? — отзывается Сакура, но голос звучит не так легко, как ей хочется.       — Ты права, разумеется. Но иногда они слишком хорошо притворяются.       Мужчина отстраняется чуть-чуть, чтобы увидеть её глаза. В его взгляде больше нет тени лёгкости. Только холодный расчёт — тот, который приходит к шиноби с опытом. К тому, кто знает, что недосказанность — тоже оружие. И шрам на пол-лица, который Сакура любит зацеловывать нежно-нежно, тому напоминание.       — Ты говоришь о ком-то конкретном? — куноичи замирает.       Неужели он всё узнал о Сасори?..       Неужели он не просто медик, который хорошо разбирается в ядах?       — Я лишь предупреждаю.       Какаши говорит мягко. И от этого мурашки только сильнее.       Немного подумав, он решает сказать всё, как есть:       — Из того, что мне известно, у Дейдары тёмное прошлое. Он состоит в элитном отряде подрывников Камня. И… — в голосе звучат стальные нотки: — …отчего-то он проводит слишком много времени рядом с тобой.       Сакура дёргается, будто второй раз падает в ледяную реку. Она готовилась услышать о шиноби Песка, но вместо этого узнала лишнее о Дейдаре. Дейдаре, который слишком легко вошёл в её доверие. Ночевал у неё дома. Ел за одним столом. Подружился с её друзьями…       — Да нет же… он приехал в Коноху из-за Темари! Она его Истинная! Ты ведь должен понять… — последнее почти жалобно. Сакура отстраняется и смотрит на него в поисках поддержки.       — Надеюсь, — ровно кивает Какаши. — Очень надеюсь, что это единственная причина.       Пауза.       А потом — прямо:       — Но если он хоть пальцем тронет тебя… мне будет плевать на альянсы. На Советы. На мир.       Это не угроза.       Обещание.       Под острым взглядом вспыхнувшего Шарингана Сакура забывает, как дышать.       Недавняя нега — та, в которой растворялись их дыхания, — отступает, оставляя под кожей осадок. Колкий. Тревожный. Вязкий.       — До этого не дойдёт, — шепчет Харуно, только вот собственное сердце подсказывает обратное. Может, не Дейдара, но Сасори. И Сакура больше не сомневается: если Какаши узнает…       Впервые за эту ночь ей становится по-настоящему холодно.       На секунду Харуно даже готова отказаться от своей идеи. Она как никогда остро ощущает последствия и то, как это может сказаться на них. Подсознательно она надеялась, что, даже разузнав о произошедшем и плане куноичи, Какаши сдержится. Как Хокаге. Однако вопреки всему он самым доходчивым образом напоминает Сакуре: он в первую очередь мужчина.       Истинный.       И проверять его слова — себе дороже.       Уж Сакура-то знает.       Не подобрав других слов, она умолкает. Лишь дышит. Прерывисто.       А Какаши слушает.       Он слышит всё: как её сердце колотится в груди, как неровно она вдыхает, как метка между ними дрожит — будто пульсирует от невыраженного чувства. И ему вдруг становится невыносимо тесно — в этом лесу, в палатке, даже в этом теле. Хочется нырнуть в реку. Остудиться.       Шестой сглатывает и тянется к Сакуре. Просто чтобы обнять. Сакура сначала не двигается. Но потом медленно-медленно тянется навстречу — прижимается щекой к его груди и укладывает ладонь прямо туда, где бьётся его сердце.       И какое-то время они просто лежат, натянув спальники. Внутри постепенно меркнет тревога. Накатывает усталость после долгого дня, окончательно разморив их. И мир снаружи исчезает. Какаши гладит её по спине с почти молитвенной нежностью, которую позволяют себе только те, кто пережил слишком многое.       Он знает, как опасно вот так — привязываться.       Знает, как больно потом терять.       Но уже поздно.       Он тонет в этом тихом мгновении, где она рядом. Где она ещё здесь.       Сакура почти засыпает. В её ладони — его тепло. Только внутри вновь разевает пасть пустота. Кажется, что с каждой минутой страхов становится всё больше и больше — они нападают, как надоедливая мошкара. Куноичи успокаивает себя: пока эти страхи в голове, они ничем не навредят. Грудь сдавливает снова. Но по-другому. Не как в реке — накануне важного решения, почти катастрофы. А от того, что ей страшно — потерять всё это. Отчаянный, холодный страх, ядовитыми змеями покоящийся внутри.       И она шепчет тихо-тихо, почти не размыкая губ:       — Я боюсь…       Какаши уже слышал это, но чувствует, как нечто в ней поменялось. Ослабло.       Впервые он решается спросить:       — Чего?       Дыхание трепещет на его губах, пока он ждёт ответа в мучительной тишине. Сакура не отвечает. Засыпает у него на груди так мирно, будто не она разворошила в нём рой мыслей. Вздохнув, мужчина просто прижимает её крепче — так, будто одной рукой может заслонить от всего мира.       Даже зная, что она не услышит, Какаши шепчет в её волосы:       — Я рядом.       Но Сакура знает это без слов. Ведь мама давным-давно научила её простой истине: в конце концов выбирают не идеальных мужчин, а своих. Тех, рядом с кем, несмотря на все страхи, можно спокойно заснуть.       Они и есть тот самый идеал.