VII - Оазис

      — Нет-нет-нет, пожалуйста, не надо! — умолял Лаперт, цепляясь за вытянутую лапу отца и сопротивляясь захвату.       Его взгляд упрямо держался за Милтона — будто в этих светло-серых зрачках, сжавшихся до узких щелей, можно было найти хоть намёк на сомнение. Но там не было сомнения: только холодная, выверенная злоба. Безжалостная, как мороз за окнами. Для него это было такой же нормой, как и снег со льдом вокруг. Милтон держал его за воротник и приподнимал над полом так, что мех на шее натянулся, а воздух стал редким и удушающим — словно само дыхание вдруг потребовало разрешения.       Лаперт судорожно вдохнул — и не смог полноценно выдохнуть. В горле пересохло, грудь сдавило, а уши заложило так, будто кровь прилила к голове одной тяжёлой волной. Он почувствовал не только страх, но и унижение: взрослый, сильный зверь держит его, как котёнка, и делает это легко и буднично, будто так и должно быть.       В задних лапах сразу вспыхнуло ноющее жжение; он рефлекторно, почти неслышно зашипел — не от желания показаться дерзким, а от того, что иначе боль было не удержать внутри. Его когти царапнули пол, пытаясь найти опору, а хвост сам собой поджался, выдавая то, что он так отчаянно пытался скрыть: паническую уязвимость.       — Ты совсем отбился от лап, Лаперт. Я ещё раз спрашиваю: что ты здесь вынюхивал, паразит?! — процедил сквозь зубы Милтон.       Лаперт схватился передними лапами за сустав, на который пришёлся основной удар. Внутри всё гудело и звенело — будто кабинет наполнился тонким металлическим звоном, и в этом звоне тонули мысли. Он попытался собрать слова, как рассыпанные по полу бусины, но они не собирались: расползались, прятались, обрывались на полуслове.       Отец всё равно не станет слушать. Это ощущалось не как догадка — как знание, вбитое в тело. Лаперт вдруг поймал себя на том, что заранее ищет не аргументы, а правильную позу, правильный угол головы, правильную степень покорности, чтобы было не так больно. И от этого стало ещё хуже: будто в нём самом есть кнопка, которую Милтон нажимает без промаха.       Ему просто нужен был повод сорваться на него. Снова.       Лаперт поднял глаза — и на секунду увидел себя со стороны: растянувшийся на полу, сбитый с ног, с прижатой к телу лапой. Рысь, которая должна быть хищником, а сейчас больше похожа на добычу, пойманную в капкан. От этого хотелось сквозь землю провалиться, раствориться в собственной шерсти, стать невидимым.       — Я хотел… Чтобы ты хоть раз… Меня заметил. Это для… — шептал Лаперт, не до конца понимая, что говорит.       Слова вырвались прежде, чем он успел их остановить. И как только вырвались — внутри что-то сжалось. Он почти физически почувствовал, как эти признания становятся оружием не в его лапах, а в лапах отца. Как будто он сам протянул Милтону нож рукоятью вперёд.       — О да, я как раз это и сделал, я тебя нашёл! В прятки захотел поиграть?! Тебе шесть лет, я правильно понял?! — перебил глава семейства, тыча пальцем лапы перед лежащим на полу Лапертом.       Милтон слегка отступил, наконец убрав давление, словно отпуская поводок — не из милости, а потому что ему больше не нужно было тянуть. Лаперт опёрся лапами о пол, сел и обвил себя передними лапами, будто пытался согреться. Его и правда морозило — но не от климата: дрожь шла изнутри, как у слабого огня, который вот-вот погаснет.       Он заметил, как у него мелко трясутся пальцы. Как дыхание сбивается, а сердце бьётся так сильно, что отдаёт в ушах. И вместе с этим — странная пустота: будто часть его уже смирилась, приняла, что так будет всегда. Эта пустота была страшнее боли в лапе, потому что в ней не было даже злости.       — Даже не пытайся меня в чем то убедить, это бесполезно. Я не поверю ни единому твоему слову. Если ещё раз поймаю тебя за чем-то подобным — когтей и не досчитаешься, наглец.       Отец даже не смотрел на него. Взгляд Милтона был направлен куда-то в стену, как будто Лаперт — не живой зверь, не сын, а досадный шум в комнате, который мешает думать о делах. Голова отца оставалась в тени относительно тела, и эта тень делала его фигуру ещё выше, ещё тяжелее — как памятник власти, которая не объясняет, а давит.       Переминаясь с лапы на лапу, Лаперт снова опёрся о пол и поднялся. Боль в лапе всё ещё мешала держать равновесие, но уже отступала, притуплялась, словно тело торопилось заживить себя, чтобы не мешать выживанию. Милтон уже держался одной лапой за дверную ручку.       — А теперь послушай меня внимательно. Я знаю, что ты наверняка еще что то отчебучишь. В поместье сейчас уйма народу, и я не позволю какому-то бездарю испортить самый главный день нашей семьи! — тихо проговорил Милтон. — Просто исчезни на несколько дней, хоть на край пустыни. Сними себе гостиницу, забейся в нору— что угодно, только не мешайся под лапами. Дома чтоб был за день до начала.       От слов «исчезни» внутри у Лаперта что-то неприятно щёлкнуло — будто так и должно быть, будто его отсутствие и правда является лучшей формой «порядка». Сразу же поднялась волна обиды, но она не смогла стать злостью: обида упёрлась в страх и сдулась, оставив лишь тяжёлое, тянущее чувство. Он хотел сказать, что это несправедливо; что он не вещь, которую можно убрать в шкаф на время праздника; что он… что он тоже кто-то.       — Н-но… — неуверенно попытался возразить рысь.       — Ты думаешь, я шутки шучу? Хочешь проверить?! — огрызнулся Милтон, чуть повысив голос, но так, чтобы посторонние не обратили внимания.       Лаперт сглотнул. В этом движении было всё: и поражение, и привычка, и животное желание не провоцировать. Он поймал себя на том, что смотрит не в глаза отцу, а куда-то ниже — туда, где безопаснее, где меньше шансов нарваться на новый удар словами. Или лапой.       — П-понял, папа… — безвыходно ответил Лаперт.

***

      То, чего младший Рысевич боялся больше всего, с ним и случилось. Задняя лапа уже перестала болеть; состояние в целом выровнялось — он отошёл от произошедшего почти сразу, как прошмыгнул в собственную комнату, стараясь никому не попадаться на глаза. Здесь, за закрытой дверью, в единственном месте, где от него хотя бы не требовали быть «удобным», он мог продумать следующий шаг.       Тишина, сухой треск льда где-то за окнами и эта монотонная белая спальня были если не издёвкой в довесок к случившемуся, то как минимум продолжали нервировать. Мороз сильно окрашивал всю «правильность» этого места — ровную, выверенную, стерильную — в его комнате ощущалась это почти как приговор: всё красиво, всё дорого, всё чисто… и всё чужое.       Лаперт никогда не считал эту комнату чем-то по-настоящему уникальным или интересным. Он и пытался: добавить цвета, каких-то глупых, милых вещей, которые любил — но любые попытки «сделать уютно по-своему» подавлялись Рысевичами, потому что это не соответствовало стандартам семьи. И каждый раз после таких разговоров оставалось ощущение, будто с него аккуратно счищают личность — как снег с дорог: без злости, просто «так надо».       Разве им самим никогда не хотелось большой кошачий домик? Игрушку с шариком? Мешок лакомств в форме рыбок? «Какой смысл быть богатым, если весь смысл богатств — в том, чтобы их тратить», — однажды подумал Лаперт, и эта мысль до сих пор казалась ему одновременно смешной и горькой.       Котрик, Кисса, Милтон — все они единогласно твердили младшему, что он растрачивает деньги семьи на вещи, которые «не несут смысла». А сами неблагоразумные покупки благополучно спускались в подвал поместья. Но желание пользоваться вещами, оставленными на тёмном складе, среди пыли и чужого молчания, не возникало вовсе.       В качестве исключения Лаперту позволили оставить красную электрогитару и усилитель. Правда, его лень — и, главное, настрой учиться играть в такой обстановке — быстро угасли. Гитара просто лежала в шкафу, как памятник тому, что ему «можно», но так, чтобы это ничего не меняло.       После попыток возразить — мол, они же могут позволить себе что угодно, — отец и вовсе стал строго контролировать каждую транзакцию сына. В последние месяцы, правда, из-за занятости Милтон просто давал денег с запасом, будто пытаясь откупиться: на водительские права и на всё остальное — лишь бы не мешал. У рыси всё равно накопился приличный резерв, но от этого легче не становилось: деньги вдруг переставали быть свободой и превращались в повод держать дистанцию.       Сейчас отец лишний раз напомнил Лаперту, какое место он здесь занимает. Да и — вот так сюприз — теперь ему не рады просто за сам факт нахождения дома. Лаперт это понимал особенно ясно именно сейчас, когда адреналин уже не гнал вперёд, а оставлял после себя вязкую усталость и мерзкое послевкусие: унижение не болело, как лапа, оно ныло глубже — и дольше.       Он прекрасно осознавал, что это был выбор без выбора. Покидать поместье не хотелось: здесь был его дом, его зона относительного комфорта, его привычные стены и привычная… Предсказуемость. Но одновременно внутри поднималось другое чувство — робкое, почти неприличное, как желание украсть глоток воздуха там, где нельзя дышать: свободы хотелось так, как раньше хотелось только одного — вырваться на мотоцикле за почтой, в короткую поездку.       Лаперт признавал себе, что это делало его по-настоящему счастливым. Не так, как если бы он решил свою главную головную боль, а просто счастливым… В моменте. Здесь и сейчас.       Сейчас он чувствовал себя вяло, подавленно, избито — в буквальном смысле. Он хотел избежать гнева семьи, но только вызывал его своими безобидными действиями: без попытки понять, без желания выслушать. И всё равно где-то внутри упорно теплилась надежда на Гэри — потому что именно из-за него Лаперт полез в кабинет, именно ради этой тонкой ниточки смысла он потратил столько нервов и получил столько боли.       Точно. Если не позвонить Гэри, он даже не узнает, что, по-видимому, его ждёт поездка в Зверополис.       Лаперт резко взбодрился, словно тело на секунду вспомнило, что умеет не только терпеть, но и действовать. Он схватил телефон и набрал верхний номер из последних вызовов. На всякий случай отошёл в дальний угол комнаты, где голос не так разносится по пустоте, и приготовился говорить тише обычного.       На экране пошёл таймер разговора.       — Алло, Гэри?       — Привет, Лаперт. Ну как, у тебя получилось отправить меня в Зверополис? — встревоженно спросил змей.       — Э… да, наверное, не знаю! «Лось-буш» ответили мне, я назвал им адрес с конверта и сказал привезти тебя в поместье Рысевичей. Как думаешь, это то, что нужно?       — Да, ты всё сделал правильно! Ты молодец! — восторженно вскрикнул Гэри в трубку.       Лаперт выдержал неловкую, пятисекундную паузу. Слово «молодец» странно зацепило — слишком тёплое, слишком простое, слишком не родное. В этом доме так не говорят. Это не награда, не похвала — это что-то, что должно было быть нормой, но почему-то звучало как экзотика.       — Ха-ха… ну да, это было не просто, верно, но давай не об этом, — засмущался рысь. — Теперь ты просто обязан рассказать о секрете.       — Не волнуйся, я скоро встречусь с тобой и всё тебе покажу. Нас ждёт успех — вместе мы доберёмся до правды! — продолжал излучать восторг змей по ту сторону.       Лаперт нервно хихикнул и скосил взгляд в сторону. Последнее слово насторожило его.       — Постой… правды?       — Да, именно! Ты сможешь помочь мне всё исправить, Лаперт. Ты тот, кто мне нужен — я это чувствую! — ободрительно говорила рептилия. — Сейчас мне нужно собираться, мы скоро встретимся!       Гэри даже не дал ему договорить и сбросил вызов. Но Лаперт и так хотел помолчать.       «Я… молодец? Что с ним такое? Я же ещё ничего не сделал…» — пронеслась мысль. И всё внутри почему-то снова стало тёплым, хотя ещё пару минут назад младшего Рысевича морозило — так бывает, когда чужая уверенность на секунду подменяет собственную пустоту.       Он подошёл к кровати и рухнул на неё «звездой», раскинув лапы. Пару раз подвигал задними и передними лапами, будто делал снежного зверя на белом покрывале — привычка из детства, механическая, бессмысленная, но почему-то успокаивающая. Потолок переливался спектром цветов из-за инея, отражавшего свет, и это выглядело банально, однотипно, как заставка, которую смотришь слишком долго.       С каждой минутой тишины находиться здесь хотелось всё меньше. Оставалось только ждать: если не Гэри — то момента, когда отец, брат и сестра станут поспокойнее, и дом снова притворится «нормальным».       «Просто исчезни… хоть на край пустыни. Сними гостиницу, забейся в нору, не знаю…» — эхом прокатились в голове слова Милтона.       — Хоть на край пустыни… — совершенно безэмоционально прошептал Лаперт, закатив глаза. — Ха-ха.       Он снова достал телефон и вышел в сеть, начиная искать что-то, чего и сам пока не мог назвать — не место даже, а состояние, в котором не придётся всё время быть виноватым.

***

      Зверополис по-настоящему поражал контрастами тех, кто приезжает сюда впервые издалека — или тех, кто просто редко покидает привычное место обитания. Лаперт был как раз из вторых.       Если в Тундратауне зима держится круглые сутки, семь дней в неделю, то в Сахара-Сити царило вечное лето — жаркое, вязкое. Настолько жаркое, что по песчаным улицам порой вообще не встретишь прохожих: днём сама земля будто выталкивает тебя обратно в тень. Воздух стоял тяжёлый, душный, словно тёплая ткань, прилипшая к морде. Под свитером мех был насквозь мокрый — и это ощущение липкости раздражало сильнее, чем хотелось признать. Уже спустя час езды по маршруту ему казалось, что он мог бы осушить несколько мисок воды, не делая паузы.       Голову защищал белый мотоциклетный шлем, глаза — мото-очки: без них песок забивал бы всё подряд, царапал веки и превращал любой вдох в попытку проглотить мелкую, злую пыль. Он ехал и слушал, как мотор равномерно урчит под ним — единственный стабильный звук в мире, где жара давит даже на мысли.       И всё же, когда солнце начинало садиться, в пустыне становилось легче: дышать — проще, двигаться — свободнее. Мех уже не казался таким мокрым от собственного тела, а ветер приносил прохладу, будто кто-то осторожно ослабил удавку. Конечно, не всё в Сахара-Сити было сделано из песка: здесь попадалась растительность, островки зелени, редкие деревья. Но чем дальше он уезжал к барханам, тем меньше их становилось, и мир постепенно превращался в сплошные пустоши — холмы, тени, линии горизонта.       Байк удивительно уверенно держал дорогу. По песку он шёл даже лучше, чем многие машины — будто создан для того, чтобы вывозить его туда, куда никто «в здравом уме» не поедет. Лаперт всего пару раз чуть не потерял равновесие, и это был прогресс. Впереди тянулись такие же песчаные холмы, и временами всё происходящее казалось нереальным, как сон, который слишком чётко прорисован, чтобы быть настоящим. Иногда он сбрасывал скорость, доставал телефон из кармана и сверялся с картой — не потому, что доверял навигации, а потому что иначе никак.       Если верить карте, он уже почти на месте.       Проехав ещё один склон, он увидел то, ради чего покинул комфортный, ледяной Тундратаун и уехал в абсолютно дискомфортный Сахара-Сити. Бежевые тканевые палатки, освещённые мягкими жёлтыми гирляндами, лежали на соседнем холме, становясь ближе с каждой секундой. Костры горели в металлических чашах; огонь дрожал на ветру, и вместе с ним дрожали тени — силуэты зверей вокруг. Кто-то сидел, кто-то ходил по территории, кто-то переносил что-то из одной точки в другую.       Он приехал куда надо.       Но от этого легче внутри не становилось.       Лаперт сбросил скорость, подъехал к свободному проезду, а у первых палаток окончательно затормозил и повёл мотоцикл пешим шагом. Оглядываясь, он заметил множество верблюдов в белых пустынных одеяниях. Лагерь был небольшим — не больше пары десятков тентов, — но куда ни посмотри, казалось, здесь были только они. От этого становилось странно: будто он шагнул не просто в другой район, а в другой уклад, где его присутствие видно слишком хорошо.       — Хэ-хэй, всем привет! Классное у вас, э… местечко! — помахал лапой рысь, поставив байк на фиксацию и ожидая ответа.       Но верблюды будто его не замечали: продолжали стоять у огня, сидеть за столом, разговаривать между собой. Лаперта накрыло лёгким, неприятным смущением — таким, от которого хочется сделать вид, что ты вообще ничего не говорил, и даже лапу не поднимал.       И всё же двое — те, что сидели за столом, — поднялись и медленно подошли к нему. Один держал в лапах металлическую чашу с водой.       — Рады приветствовать тебя, странник, — сказал парень бархатным, расслабленным голосом, а леди рядом молчала. — Добро пожаловать в наш скромный лагерь. Мы уже давно ждали тебя.       «Ждали». Слово ударило мягко, но точно — как будто в нём было больше смысла, чем он заслуживает. Лаперт автоматически напрягся: дома «ждали» обычно не его, а его ошибок.       — Э, хе-х… привет, ещё раз. В общем, я ранее писал, могу ли я арендовать у вас для себя палатку, спальное место… что-то вроде этого. И вы сказали «да», так что я приехал сюда из Тундратауна, и…       Верблюд сделал пару шагов ближе, сохраняя полное спокойствие в глазах. Лаперт смутился ещё сильнее: вежливость без давления казалась ему непривычной, почти подозрительной.       — Очень здорово, что ты наконец здесь. Твоё место уже готово. Вот, возьми. Восполни водный запас — ты, должно быть, хочешь пить, — всё тем же невозмутимым тоном сказал верблюд.       Он протянул чашу почти до самого конца наполненную водой. В ней отражался огонь: гирлянды и костры дробились на искры, как будто вода держала в себе маленькое небо.       — О… это правда мне? Ох… Я, на самом деле, хочу пить, но это же ваше. Я, если честно, не хочу доставлять вам проблем! — Лаперт глупо улыбнулся, стараясь отвести взгляд.       Он сказал «не хочу доставлять проблем» так же автоматически, как дышал. Эта фраза жила в нём годами.       — Я вижу, что ты очень сдержанный. Но здесь это не нужно. Ты не из Сахары. Лучше не отказывайся от воды — она полезна, — чашу протянули снова. — Мы ценим тех, кто выбрал остановиться у нашего каравана. Угощайся.       После поместья Рысевичей ситуация казалась Лаперту ненастоящей. И от этого становилось одновременно легче — и страшнее: когда добро не требует платы, в него труднее поверить. Поразительно. Жизнь действительно могла повернуться на сто восемьдесят градусов всего за один день — но внутри он всё равно продолжал ждать подвоха, как зверь, который слишком долго жил в клетке.       Состояние кричало: отказаться, уйти, спрятаться, не продолжать общение. Ему хотелось буквально спрятаться, что это ощущалось физически — словно кожа просила тень. Но природные потребности были сильнее. Нехотя, он осторожно взял чашу и начал лакать воду, потом набрал в пасть как можно больше — жара Сахара-Сити действительно высушила его до предела.       Тело моментально ожило, словно дождь пролился на засыхающий цветок. И правда: когда пить хочется нестерпимо, вода получает вкус. У этой он был мятный — или так показалось на фоне пыли и пота.       — Фух… ну спасибо, правда. Полегчало-то как, ух! — Лаперт протянул чашу обратно и вытер влагу с усов. — Ох, я же не представился. Я Лаперт. Пожмём… лапы?       — Джефф. Это моя спутница Келли, — спокойно ответил верблюд и протянул лапу.       — Рада знакомству, Лаперт, — улыбнулась Келли и чуть наклонила голову.       Они звучали так искренне и спокойно, что это опять казалось ловушкой. Тишина вокруг только усиливала ощущение нереальности: уши рыси тонко ловили вечерний ветер, шорох песчинок, редкие потрескивания костров. В поместье тишина была угрозой. А здесь — всё по-другому.       — Теперь, когда мы представились, позволь показать тебе твоё место, Лаперт, — сказал Джефф.       Он и так уже знал, где его место. Но в совсем другом смысле — и это больно отозвалось где-то внутри.       — Ах да, да, конечно, точно… я же ведь за этим и приехал сюда — чтобы оказаться на краю пустыни, переждать бурю, так сказать, ха-ха! — затараторил младший Рысевич, надеясь, что его не слушают.       Они пошли по протоптанному песку вдоль лагеря; Лаперт катил мотоцикл рядом.       — Кажется, в тебе есть много интересного, Лаперт. Никогда не видела рысей. Ты рысь, верно? — нежно спросила Келли.       — Ну да, я рысь. Мы живём с моей семьёй Рысевичей в Тундратауне, — неловко хихикнул он.       — Никогда не слышал такой фамилии, — поддержал разговор Джефф.       — Стоп, серьёзно? — искренне удивился Лаперт. — Как так?       — В лагере вообще ни у кого нет фамилии. Ни у меня, ни у Келли, ни у остальных. Все верблюды здесь как одна большая семья, но нам не нужна фамилия, — сказал Джефф всё тем же ровным тоном.       От этих слов внутри Лаперта поднялось странное чувство: смесь зависти, облегчения и тоски. Как будто фамилия, которой он всю жизнь должен был и хотел гордиться, вдруг стала не титулом, а ошейником.       С одной стороны, ему хотелось говорить ещё — цепляться за разговор. С другой — усталость мягко просила тишины. Не вступать в диалоги. Просто дойти. Просто лечь. Просто не думать. Хотя он и приехал сюда именно чтобы думать.       К счастью, они дошли. Отдельно стоящая палатка с небольшим навесом — видимо, как раз для мотоцикла. Лаперт сразу поставил байк «под крышу». Шесты сверху украшали тёплые жёлтые гирлянды из плотных лампочек; они излучали не «элитный» холодный свет, как дома, а живой — мягкий, пустынный уют.       И тут он понял, насколько необычна локация: лагерь стоял на небольшой горе. Ниже открывалась огромная плоскость, окружённая горами, как чашей. Вдалеке мерцали огни Стены Стихий — границы, за которой оставался его родной Тундратаун.       Но главное — внизу лежал целый маленький город. Тысячи мелких палаток, трейлеров, пустые дорожки, напоминавшие микрорайон. Город внутри города — словно построенный искусственно, не как часть Зверополиса, а как временное упрямство против правил.       Зрелище завораживало.       — Это будет твоё место, Лаперт. Заходи внутрь, — пригласила Келли.       Лаперт оторвал взгляд от пейзажа и поспешил за ними.       Он отодвинул плотный занавес и увидел интерьер: разноцветные узорчатые ковры на полу и стенах, тёплые оранжевые светильники с узором отверстий — свет из них ложился на ткани пятнами, превращая палатку в живую, дышащую комнату. Несколько резных тумбочек, а в углу — куча бордовых подушек с каймой, сложенных в спальное место.       — Верю, что это место даст тебе покой и уединение, — сказала Келли.       И Лаперт вдруг понял — почти сразу, слишком быстро — что лагерь уже становится его местом силы. Ему стало спокойнее не потому, что он «заслужил», а потому, что здесь не приходилось бесконечно доказывать право на существование. Но признать это до конца он не мог: внутри всё ещё жили привычные «но», как застрявший ком шерсти внутри.       — Мне… мне правда нравится. Спасибо большое.       — Всегда пожалуйста, — ответил Джефф, сложив лапы вместе.       — Кстати, Джефф… — Лаперт сделал паузу и сел на подушки. — Что там, внизу?       — Твоя цель визита в наш скромный лагерь, я полагаю, — чуть улыбнулся верблюд.       — Прости, но я впервые вижу всё это, если честно.       На морде Джеффа не появилось лишних эмоций — только спокойствие, будто он заранее понимал и вопрос, но и растерянность.       — Келли, спасибо, что сопроводила меня. Я скоро буду. Намастэ, дорогая, — Джефф вытянул лапы вперёд и слегка поклонился.       — Намастэ, — ответила Келли и, раздвинув занавес, вышла.       Джефф и Лаперт вышли наружу. Воздух ощутимо остыл: солнце окончательно село, и пустыня, будто перевернув страницу, сменила жар на прохладную сухость. Пахло ароматным деревом — тем, что горело в кострах; запах был чистый, терпкий, и на его фоне мысли становились яснее.       Рысь молча следовал за верблюдом к краю горы.       — Фестиваль «Горящий Зверь», — сказал Джефф, глядя вниз. — Так они его называют. На неделю все жители, от мала до велика, собираются здесь и строят этот городок.       Он указал лапой на объект в центре: силуэт какого-то животного — с ушами и хвостом, огромный, почти тотемный.       — Этот «Зверь» в центре объединяет всех вокруг, если кратко. Не только Сахара-Сити — даже не только Зверополис. В «Стихийной Буре», так все зовут место внизу, целую неделю каждый может почувствовать себя настоящим. Творить настоящее искусство, рисовать любые картины, играть любую музыку. И каждый принимает друг друга таким, какой он есть.       В глазах Лаперта отражались огни «Стихийной Бури». Вид будто открывал запертые уголки сознания. «Быть настоящим». «Быть принятым таким, какой ты есть». Эти слова болезненно и сладко отдались эхом в голове, потому что попадали прямо в пустое место внутри него — туда, где должна была быть опора.       От утренней тревоги почти не осталось следа. Осталось другое: тихая тоска. Тоска по жизни, которую он мог бы прожить, если бы не родился в «правильной» семье, за которую по-прежнему цеплялся в глубине себя.       — И всё это правда так? — прошептал Лаперт. — В смысле… это всё делал каждый по отдельности? Сотни зверей построили это место, а затем… тусуются там, днём и ночью?       — Всё именно так. У «Горящего Зверя» нет наблюдателей. Каждый, кто сейчас там, внизу, проживает свою лучшую жизнь. Разве ты здесь не за этим?       — Я… ну… — Лаперт подбирал слова, но они ускользали. — За этим… просто… ну… всё сложно, короче. Но я тут по другому вопросу, если честно, — ответил он, не до конца понимая смысл сказанного.       Джефф повернулся к нему, заглянул в глаза, затем снова сложил лапы и слегка поклонился.       — Понимаю тебя и уважаю твои намерения, Лаперт. Наш караван будет здесь ещё долго. Оставайся и приезжай, когда будет угодно. Бери сюда всё, что тебе нравится. Пусть лагерь станет твоим местом силы, твоим оазисом в этих песках. Намастэ.       Лаперт неуклюже повторил жест в ответ, чувствуя себя одновременно нелепо и неожиданно спокойно.       — Нама… стэ?       — Приятного времяпрепровождения. Мы неподалёку. Хорошего вечера, Лаперт.       Джефф развернулся и пошёл к основной части лагеря, где его ждали другие верблюды. Лаперт остался на склоне и ещё немного смотрел на фестиваль, как на звёздное небо: то же чувство масштаба и чужой, почти пугающей свободы. Затем он вернулся в палатку.       Вес насыщенного дня разом рухнул на него, когда он лёг на подушки. И это было необычное облегчение — не такое, как дома, где «комфорт» означал тишину под контролем.       Впервые за долгое время он чувствовал себя так… противоречиво. И, пожалуй, впервые это противоречие не требовало немедленно выбрать сторону — оно просто было, позволяя ему быть живым. Пока что.