VIII - Свобода

      Первая ночь в пустыне оказалась необычайно тихой — не такой, как в Тундратауне, в четырёх стенах, где Лаперт обычно ложился спать. Здесь тишина не давила: она лежала вокруг ровным полотном, в которое можно было завернуться. Запах воздуха был плотнее, вязче — песок, прогретая ткань тента, сухое дерево от костров, — но в этом запахе не было угрозы. Он почти физически ощущал: завтра утром, днём и вечером здесь снова будет тишина. И никакого давления.       У него оставалось достаточно времени до момента, когда его неизбежно позовут обратно в поместье на «Бал Столетия» — ведь все Рысевичи должны быть там полным составом. Даже если на деле это означало всего лишь формальность, а не настоящее «время вместе».       В Сахара-Сити рассветы ощущались иначе. На следующий день младший Рысевич потянулся на подушечном месте и поднялся сильно раньше других, вышел наружу — осторожно, словно боялся потревожить пустыню. И когда впервые увидел, как мягкое белое солнце освещает пески и ту самую «Стихийную Бурю» внизу, его действительно пробрало. Свет здесь не «резал», как в снежном районе; он разливался по барханам спокойно, будто гладил их, и в этом было что-то неприлично красивое — как будто миру не нужно было заслуживать право быть хорошим.       Днём температура резко поднималась, и Лаперт предпочитал тень палатки: снимал свитер, давал телу «дышать», расправлял мех на груди и на животе, ощущая наконец, что он не обязан быть собранным каждую секунду. Первого дня хватило, чтобы понять: здесь пусто, а в телефоне можно ковыряться где угодно — и от этого вдруг стало скучно. Скука, как ни странно, была хорошим признаком: спокойное пространство не требовало, чтобы он заполнял его тревогой.       Может, раз так, то стоит попытаться навестить кладовку и забрать то, что собирало пыль в шкафу его комнаты… «Оставайся и приезжай, когда будет угодно. Бери сюда всё, что тебе нравится», — вспоминались слова верблюда.       Остаток дня он провёл в размышлениях, как всё здесь обустроить. Уже настраивал себя, что сегодня как следует прокатится туда и обратно — и эта мысль радовала. Не потому, что он скучал по дому. Потому что наконец нашёл повод делать что-то для себя — и не оправдываться за это.       На закате Лаперт сел на мотоцикл и поехал обратным путём — в сторону родного дома, но только затем, чтобы забрать свои «непринятые» вещи и перевезти их в свой оазис. Контраст снова ударил в лицо, как только он прошёл переезд у Стены Стихий: смена сухого жара на ледяную правильность Тундратауна ощущалась почти как насмешка. Мысли были забиты дорогой и тем, каким в итоге получится его островок спокойствия — маленький, но свой.       Дорога до поместья заняла меньше времени, чем в первый раз: он уже знал без навигатора, где поворачивать и как «не думать». Перед тем как начать перетаскивать вещи, в небольшом гараже, куда он обычно ставил мотоцикл, Лаперт собственными лапами прикрепил люльку — ту, что шла в комплекте к транспорту, но до этого не использовалась. Когда он только учился, ездил он только так, но экзамен сдавал без неё. Теперь люлька внезапно обрела смысл: в неё можно посадить «что-нибудь». Или «кого-нибудь». И от этой мысли он на секунду улыбнулся — глупо, по-детски.       Окружение дома, который ещё вчера был для него дворцом, а теперь казался враждебным, давало давление — но Лаперт держался. Он прошёл в кладовку, перетаскал к гаражу свои вещи без особого труда: по коридорам метались десятки зверей из персонала, шла подготовка к празднику, и в этот раз он даже был рад потеряться среди толпы. Никто не смотрел на него внимательно. Никто не спрашивал «почему». Быть незаметным оказалось удобно, нежели обидно.       Время летело незаметно.

***

      «Оазис» Лаперта выстраивался не сразу, но с каждым днём он привозил что-то из дома — и каждый раз это ощущалось как маленькая, тихая победа, которую не нужно согласовывать. Тот самый кошачий домик с полноразмерными полками и мягкими шариками иногда заменял выделенное спальное место и давал рыси возможность проспать дневную жару так, как хочется телу, а не голове. Быть кошкой всё же имело свои особенности и потайные желания — полезно иногда об этом вспоминать.       К домику быстро добавилось ещё пара игрушек. Например, пушистые шарики на держателе в ряд, где по идее, раскачав крайний, другой крайний должен был отлетать за счёт импульса… но этого почему-то не происходило. Зато сам процесс был смешной — и этого уже хватало.       Другая безделушка — когтеточка со встроенным двигающимся шариком. Нажмёшь клавишу — и в Лаперте просыпаются первородные инстинкты: мгновенно хочется сорвать этот чёртов шарик, поймать, прижать, доказать себе, что он умеет добиваться. Но шарик ускользал всякий раз, особенно когда Лаперт специально давал ему фору и валился на спину. Он был всегда так близко — и никак не ловился. И это почему-то дарило эмоции почти до смеха. Он всегда издавал тихое рычание в такие моменты.       Однажды ему показалось, что в тенте недостаточно светло, и тогда он привёз из Сахара-Сити винтажные светильники, оформленные в форме рыбок и клубков — редкий экземпляр, как ему сказали в местной лавке. Ещё и разноцветной с гирляндой «в подарок» — ну как тут пройти мимо?       Со временем пить простую воду стало неинтересно. Тогда Лаперт добыл несколько бутылок молока и засыпал в тенте целый мешок лакомств в форме рыбок в раздаточный автомат — тех самых, которые ему запрещали часто есть, ведь они вредны для здоровья. Но ему было плевать: это было вкусно. И теперь они были у него в достатке.       А в завершение каждого дня он выходил на прохладный воздух и смотрел на огни проходящего «Горящего Зверя». Похоже, фестиваль начался в тот же день, когда он прибыл в лагерь. Ритуал был маленький, но цепкий: он ставил день на место, как ставят кружку на полку.       И каждый раз Лаперт ловил себя на противоречивом чувстве, вспоминая слова Джеффа: «Целую неделю каждый может почувствовать себя настоящим… и каждый принимает друг друга таким, какой он есть». Принятие звучало желанно — и одновременно пугало, потому что требовало честности.       Что значило быть настоящим лично для него? Веселиться сутками напролёт, делать всё, что хочется — это ли он настоящий? Или это просто «разок» перед балом, короткая поблажка самому себе? Отец, брат, сестра точно бы этого не одобрили. И уж точно не зауважали бы его за это. А мысль о том, что он всё ещё в глубине души хочет их уважения, была самой неприятной: будто он держится за цепь, которая давно душит его.       Не зря младший Рысевич выбрал место на краю пустыни так, чтобы его здесь никто не знал. Местные верблюды уважали личное пространство, и никто не врывался без спроса. А в Тундратауне он был бы слишком узнаваем — там его имя и фамилия звучали бы совсем по-другому. И там бы точно не нашлось возможности создать уголок веселья так, как хотелось ему — без контроля, без комментариев.       Выбор между двумя сторонами и давал ту самую щепотку горечи.

***

«<…> Героями этой недели стал дуэт лиса и кролика, сумевший разоблачить истинные намерения текущего мэра города Дон Барашкис. Джуди Хоппс, новичок в полиции, доказала себя не только как первый кролик-полицейский, но и сразу же стала одним из лучших следователей. Николас Уайлд, будучи обычным уличным прохвостом, вскоре вступил в ряды полиции Зверополиса и был официально поставлен в пару с Джуди Хоппс.»

      Этот и подобный текст был вчера, сегодня и наверняка будет завтра в новостях сети, которые Лаперт иногда — нет-нет да и — просматривал в ленте. Политика была точно не его темой, но раз об этом пишут все, значит, это действительно важно.       «Серьёзно? Крольчиха? И лис? Ну… на самом деле круто, что теперь никто никого не сожрёт. Прошлая неделя и правда была жутковатой», — думал Лаперт, разглядывая дисплей смартфона под тёплым светом лампы в палатке.       Рысь лениво устроился на полочке на животе, свесив одну лапу вниз, а второй удерживая смартфон. Он задержался на прикреплённом фото Джуди Хоппс и Николаса Уайлда: парадная форма, уверенный взгляд, широкие улыбки. На лисе были стереотипные очки-авиаторы, скрывавшие глаза — и от этого он казался ещё более «нечитабельным».       Лаперт пролистал дальше.

«<…> В ходе показаний выяснилось, что Барашкис рассчитывала не только и дальше подставлять хищников города, спровоцировав общественные волнения, но и умело манипулировала полицейскими, надеясь избежать правосудия. Все показания были подтверждены на ручку-диктофон, которую мисс Хоппс применила во время столкновения с бывшим мэром в музее.

Суд над обвиняемой состоится уже на днях. До этого Барашкис будут удерживать под стражей.»

      «Всё ещё довольно забавно, как она сама себя сдала на ручку с диктофоном. Крольчиха, выходит, не глупая», — мысленно дополнил он и, долистав пост, внимательно посмотрел на фото овцы в налапниках за допросным столом.       Он собирался дальше бездельничать, листать ленту — там было что-то про нового мэра или вроде того, — но его прервали. Знакомый спокойный голос снаружи.       — Добрый вечер, Лаперт. Ты здесь? — спросила Келли.       Он поспешно спрыгнул с полки и встал на задние лапы, только потом ответил:       — Э… да, я тут. Что такое?       Келли подошла и приоткрыла занавес. Она выглядела как обычно: небольшой верблюд в ярко-белых пустынных одеяниях. Карие глаза спокойно смотрели на Лаперта — без всякой оценки и умысла.       — Неделя подходит к концу. Я, Джефф и остальная семья хотели бы пригласить тебя к костру, чтобы пообщаться. Если ты этого желаешь, разумеется.       Предложение было необычным. И где-то внутри — даже пугающим. «Поговорить у огня» в его голове всегда означало другое: Милтон, крики, перечисление ошибок — даже самых мелких.       — А… о чём именно пообщаться? — неловко спросил рысь и натянул глупую ухмылку.       — Это традиция нашего каравана. Если странник желает, он может рассказать о себе и узнать что-то о других. Хочешь ли ты принять участие?       — Я бы с радостью, но… — Лаперт честно пытался нащупать крючок, подвох, хоть что-то подозрительное, чтобы сказать «нет». — Но… да. Давай. Почему нет?       — Замечательно. Подойди в центр лагеря, когда будешь готов.

***

      Рысевич точно не был знаком с такими компаниями. Чаша с костром посередине, ковры, подушки. Верблюды сидели полукругом в позе лотоса. Лаперт устроился чуть дальше остальных — как будто так было безопаснее, дополнительно подчеркивая свою роль «странника», будто бы сидя перед советом.       Он заранее знал, где сидят Джефф и Келли, но здесь почти все выглядели похоже: одинаковая одежда, никаких «особых мест» для конкретных ролей. Они были равны — пусть и различались ростом, телосложением, голосами.       — Здорово, что ты здесь, Лаперт, — заговорил Джефф своим бархатным, спокойным тоном. — Спасибо, что принял наше скромное приглашение собраться у огня.       — Э… пожалуйста? Ха-ха… — засмущался рысь. — Я правда не совсем понимаю, о чём мне говорить, но… допустим. Тут даже уютненько, так что всё в порядке.       — Расскажи, как прошла твоя неделя в пустыне. Что ты чувствовал? — спросил Джефф так, будто обращался прямо в самые закутки его души.       — Ну, я… здесь… жарко, да. Это логично, что тут будет жарко, ха-ха, но мне… даже нравится, что ли. Не знаю, — Лаперт не мог подобрать слова.       Все глаза лагеря смотрели на него — это было бы даже страшно, если бы это было презрение. Но его не было. Не было осуждения. Не было давления. Они слушали его неуверенные слова так, будто это нормально — спотыкаться, путаться, говорить криво. И от этого у него сжималось горло: он не знал, как держаться в месте, где тебя не бьют за несовершенство.       Ему хотелось отвечать честно — и одновременно хотелось спрятаться. Он боялся искренности, как боятся света после долгой темноты: даже если он хороший, это всё равно резало глаза.       — На самом деле… я как будто впервые так хорошо выспался и… как следует побыл рысью, кем я и являюсь, но… вы поняли, я думаю, — Лаперт улыбался во всю пасть, водя глазами, но улыбка была скорее рефлекторной. А внутри действительно было спокойно. — Чувствую себя отлично, в общем. У вас правда круто, и виды тоже крутые. Чуть больше бы прохлады — и вообще идеально. А так всё просто во! — он показал одобрительные жесты двумя лапами.       — Благодарим тебя за доверие. Это многое значит, — мягко сказал Джефф.       Верблюды один за другим слегка поклонились в сторону рыси.       — Хотел бы ты рассказать о себе больше, Лаперт? Ты выглядишь как очень интересный зверь, которому есть чем поделиться — если у тебя есть такое желание, — продолжил Джефф.       Желание… было. Но вместе с ним поднялась тревога: а что именно говорить? Про семью? Про то, что его фактически выгнали, лишь бы не мешался? Про то, что он до сих пор ждёт похвалы от тех, кто умеет только унижать? Потянет ли это на историю, а не на жалость? Вдруг они посмеются? Вдруг всё это и правда ловушка — просто более умная?       Лаперт занервничал, но вида не подал: сделал задумчивую морду, как будто просто выбирает слова. Он привык маскировать страх «нормальностью». И всё же где-то глубоко было ощущение, что здесь ему не желают вреда. Может… это мог бы быть первый шаг. Не всё сразу. Чуть-чуть.       — Ну…       Он уже был готов.       Но…       Вибрация телефона в кармане предательски испортила момент.       — Ой, секунду, мне звонят. Я быстро, погодите!       Лаперт торопливо отошёл к своему тенту, нырнул внутрь, достал смартфон и ответил на до боли знакомый профиль — о котором он почти забыл за неделю.       — Да, папа?       — Ты на самом деле выполнил мою рекомендацию. Не видел тебя почти неделю. Славно. Теперь возвращайся в поместье. Не затягивай до поздней ночи, — строго сказал Милтон и сразу сбросил звонок.       Вот и прозвенел колокол. Один звонок — и конец его передышки от криков, суеты и унижения. Семьи, которая будто бы не видит в нём ничего, кроме функции: быть «как надо» и «не мешать».       Лаперт мгновенно потяжелел внутри. Как будто песок, который он днями вытряхивал из одежды, вдруг оказался у него в груди.       Он молча собрал сумку: зарядка, вода, мелочи. Взял белый шлем, подготовил мото-очки. Движения были спокойными, даже слишком — как у зверя, который делает то, что велено, потому что сопротивление всё равно не изменит исход.       Рысь вышел из тента и направился к мотоциклу под навесом — и тут внезапно наткнулся на Джеффа.       — Похоже, тебе снова пора по твоим делам. Верно? — расслабленно сказал верблюд.       — Да… мне надо срочно домой. Я ненадолго, может, на пару дней, потом вернусь сюда, — с тоской ответил Лаперт, заводя мотоцикл.       — Если ты должен что-то сделать — делай, не торопись. Твой оазис будет ждать твоего возвращения, — Джефф сложил лапы вместе и сделал лёгкий поклон.       — Джефф, погоди, — остановил его рысь. — Ещё раз спасибо, что… приняли меня. Я не успел рассказать, но… в общем, я правда почувствовал себя немного на своём месте. Это сложно, но… может, потом я расскажу, о чём я, — с чувством упущенной возможности он взглянул в щель между тентами, туда, где ещё теплился костёр.       Лаперт несколько раз провернул ручку байка, надел белый шлем с очками, снял мотоцикл с фиксатора. В последний раз он взглянул на чистое звёздное небо и проехал вдоль палаток — прежде чем уйти в темноту пустыни по направлению к дому, который снова потребует от него быть не собой.