X - Яд

      — Гэри, нет, нет-нет, я не могу! Это плохая идея. Ужасная! Если отец увидит нас в родительской спальне — нам конец! — Лаперт поднял голову, глядя на вентиляционное отверстие под потолком. Он старался говорить как можно тише; уши плотно прижались к макушке, хвост нервно дёрнулся и замер.       Рысь стоял в коридоре, то и дело оборачиваясь. Несмотря на поздний час, поместье всё ещё жило: где-то глухо катили оборудование, скрипели тележки, шуршали ткани. Обстановка стала чуть спокойнее, чем днём, но это почти не помогало. Лаперт чувствовал себя обнаженным в собственном доме — уязвимым до дрожи, понимая, что права на ошибку у него и у его нового спутника просто нет.       Но ему нужны были ответы. Внутренний мир отказывался принять слова змеи на веру.       — Ой, да не переживай, я уже всё проверил. Там никого нет! Поверь мне, — радостно отозвался голос из-за решётки.       — А то, что папа может прийти сюда в любую минуту, ты тоже проверил? — недовольно прошипел Лаперт, на всякий случай пригибаясь ниже.       — Ну конечно же! По этим норам можно заглянуть в любое место. Рысевичи сейчас распределяют охрану на завтра, на нижнем этаже. А ещё здесь очень тепло! — довольно сообщил змей.       «Тепло» — в доме, где лёд встроен буквально в стены, прозвучало почти издевкой.       — И что-то я не помню, как и почему мы точно найдём что-то, чего даже не знаем, — именно в спальне папы? — недоверчиво процедил рысь.       — О! Я видел такое в комиксе про Электро-змея! У всех злодеев там всегда есть секрет в их логове. Наверняка и здесь будет. Нас ждет успех!       На морде Лаперта отразилось полное недоумение, щедро приправленное раздражением. Гэри говорил об этом так легко и бодро, словно предлагал заглянуть в шкаф с конфетами, а не в самое «святое» место дома, которое могло раскрыть секреты либо рептилий, либо Рысевичей.       — Мой отец — не злодей, — тяжело выдохнул он. — Лучше почитал бы про Ртутную Рысь, там повороты поинтереснее бывают…       — Лаперт, ну пожалуйста! Ты и я, мы уже так далеко зашли. Кроме тебя мне никто не поможет. Я тоже не уверен, что всё, что я знаю, — правда, — морда Гэри показалась у решётки. Жёлтые глаза уставились прямо на рысь. — Но давай просто проверим? Прошу тебя!       Слова змеи неприятно отозвались внутри. Прямо сейчас его буквально толкали мордой в сторону беды — причём беды, которая, по опыту, заканчивается хуже, чем случай в кабинете. Для Гэри это игра: он не жил здесь, не слышал, как в этом доме хлопают дверью. Он не знает. Лаперт не «ожидал худшего» — он просто знал, насколько худо может быть.       Но посеянное сомнение всё равно пробивало лёд. Он хотел знать правду. Хотел доказать себе, что рептилия не понимает, о чём говорит, и разойтись с ним навсегда — чисто, без громких сцен. Вернуться к привычной жизни, где всё хотя бы понятно.       И всё равно что-то мешало. Маленький огонёк азарта и риска подталкивал его из зоны комфорта. И возвращаться обратно — к роли послушной тени — как-то уже и не хотелось. Наоборот, он хотел вырваться, показаться значимым. И как будто риск стоит того.       — Мы зайдём, быстро всё глянем и назад, — сдался он, сжав кулаки. — Если услышишь шаги — в вентиляцию и ни звука. Ты всё понял?

***

      Лаперт не мог без дрожи в лапах повернуть ручку двери родительской спальни. Фаланги будто онемели, подушечки потели. Он зажмурился заранее, словно так можно было спрятаться от последствий. Это было единственное место в доме, где ему не давала сил даже мысль о том, что он делает «что-то запретное» и в этом была какая-то шалость. Внутри всё сжималось в комок, и как будто сам дом начал давить на него.       В тот момент ему хотелось бы не иметь природного ночного зрения, благодаря которому он прекрасно видел даже без света.       — Что?.. — выдохнул Лаперт, опираясь лапой о стену, будто она могла удержать его.       — Ты что-то увидел? — донёсся голос Гэри; решётка вентиляции тихо щёлкнула.       Змей сполз по стене вниз и устроился рядом, поднимая голову.       — Я здесь ничего не вижу. Можешь включить свет?       Сам Лаперт тоже хотел это сделать. Дотянуться лапой до выключателя — проверить, не играет ли с ним ночное зрение. Может, то, что он увидел, — просто фантом на нервной почве.       Щёлк.       Морозную комнату озарил тёплый свет люстры, отражаясь в ледяных гранях декора и делая стены чуть менее враждебными. Гэри рефлекторно моргнул несколько раз, подстраиваясь под яркость.       Спальня была в том же стиле, что и весь особняк: голубоватые обои, иней на углах, большая двуспальная кровать, тумбочки с лампами по бокам, напротив — телевизионная полка с декором, книгами и плазменной панелью. Всё выглядело идеально выверенным, как номера в слишком дорогом отеле, где жить позволено не всем.       Но взгляд сам собой притянуло главное.       Над кроватью висел огромный портрет Авроры Рысевич — по ширине не меньше самой кровати.       Рысь на картине была в изумрудном вечернем платье, сидела на белом кресле в свободной позе. На знакомой морде застыла тёплая улыбка и мягкий, живой взгляд жёлтых глаз. Портрет был написан маслом в холодных цветах; золотая рифлёная рама выделяла картину на фоне ледяного интерьера, словно обрамляла единственный по-настоящему тёплый элемент этой комнаты.       — Мама?.. — прошептал Лаперт.       Зрачки забегали, выхватывая детали: складки платья, линию усов, изгиб улыбки — те самые, которые он помнил не с фотографий, а из детства. Горло тут же сжало, в груди что-то болезненно перевернулось.       — Ого, это твоя мама? Какая красивая! И такая пушистая! Вы так похожи! Правда, я её сегодня нигде не видел. Она придёт завтра на бал? Нам нужно об этом беспокоиться? — искренне восхитился Гэри, подползая ближе к кровати и разглядывая портрет снизу вверх.       Лаперт резко повернул голову к нему, как от удара. Его лицо дёрнулось, взгляд стал острым, почти хищным — но не от злобы на Гэри. Змей звучал так противоестественно для этой темы: радовался, восхищался, строил планы, не зная, по какой ране только что прошёлся.       Он даже не догадывался, что говорит. Он не знал правды, но понял одно слово за другим.

***

      — Всё! Мам, думаю, я закончил все задания! — рысёнок вскочил из-за письменного стола, широко раскинув лапы, так что пара карандашей со стола с тихим стуком скатилась на пол.       — Умничка, сынок. Ты отлично постарался, — Аврора поднялась, мягко притянула его к себе и обняла, чуть взъерошив мех на макушке. — Не возражаешь, если я взгляну?       — Ну конечно, — с лёгкой гордостью протянул он тетрадь.       Аврора никогда не считала себя сильной в математике. Ей было достаточно сделать вид, что её волнуют формулы и задачи лицея. На самом деле она была здесь ради другого — ради того, чтобы её младший мог почувствовать: то, что он делает, важно кому-то ещё.       Последние страницы тетради были исписаны аккуратным, почти каллиграфическим почерком. Лаперт старательно держался в клетках, не вылезал за поля, выписывал решения подробно, будто кто-то действительно собирался вчитываться в каждую строчку. По крайней мере, так выглядели эти листы в её лапах.       Но на последних страницах её ждал сюрприз.       — Ха-ха… — тихо хихикнула Аврора, уголки губ потеплели. — Это ты нарисовал, лапка?       На отдельном листе, рядом с решёнными примерами, был набросок ручкой: маленький рысь в обнимку с более крупной рысью. У обоих смешные, чуть завышенные уши и огромные глаза. Линии были неровные, но очень старательные.       — Так вот чем ты занимался целый час… — игриво упрекнула она, но в голосе было только тепло.       — Тебе нравится? — Лаперт смущённо опустил голову, уши поползли к затылку; кончик хвоста нервно дёрнулся.       — Ты такой талантливый, малыш. Это очень мило, — она осторожно провела подушечкой пальца по контуру его маленькой морды на рисунке. — Могу я оставить его себе?       — Да, это для тебя, мам! — чуть громче, чем хотел, выпалил он.       Аврора ещё раз внимательно рассмотрела листок, повертела его, будто проверяя, не спрятано ли там что-то ещё, затем прижала к груди.       — А почему… ты не нарисовал остальных? Брата, сестру, папу? — спросила она мягко, без давления, чуть недоумевая.       — Мне кажется, они меня ненавидят… — слова прозвучали просто, почти буднично. — Я так стараюсь, но на меня только кричат.       Настроение рысёнка словно обрубило. Ушки прижались к голове. Он медленно подошёл к кровати, забрался на неё и лег, свернувшись клубком, но оставив голову на подушке, чтобы видеть маму. Аврора глубоко вздохнула, подошла следом и села рядом, так чтобы его бок чуть касался её бедра. Лапа легла ему на спину, начала медленно гладить по шерсти в такт его дыханию. Лаперт тихо замурчал, звук вибрацией отдавался ей в ладонь.       — Эй, не расстраивайся. Всё хорошо, — прошептала она, слегка наклоняясь, чтобы он чувствовал её запах и тепло.       Лаперт изо всех сил держался, чтобы не заплакать. Он уткнулся мордой в подушку, притянул её ближе, голос стал глухим.       — Что мне сделать, чтобы быть как Котрик и Кисса? — выдавил он сквозь ткань. — Он любит их. А меня нет. Почему?       Аврора села ближе, вытянула вторую лапу и мягко погладила его за ушком — там, где он всегда немного подрагивал от удовольствия, даже когда был грустен.       — Твой папа, Котрик, Кисса… они такие не потому, что как-то недовольны тобой, — она подбирала слова осторожно, будто ступала по тонкому льду, — а потому что по-своему любят. Тебя и меня. Даже если кажется, что это не так. Просто… так надо.       Фраза прозвучала мягко, но внутри у неё отозвалась свербящим сомнением.       В горле вдруг знакомо запекло. На пару секунд её словно лишили сил: воздух застрял, взгляд чуть поплыл. Выдох не шёл.       Аврора прикрыла пасть лапой, стараясь приглушить внезапный кашель. Ей очень не хотелось, чтобы этот звук «врезался» в память сына.       — Лаперт, — она вернула голос, хоть и чуть хриплый, — просто будь собой. Ты нужен семье. И папе, и мне. И когда ты вырастешь, ты сможешь помочь всем… и никогда не будешь один.       — Почему… ты так думаешь? — он повернул к ней голову, в глазах мелькнула надежда, которую он боялся.       Она не думала. Не знала. Не была уверена. Но где-то глубоко внутри сидело упрямое ощущение, что эти слова должны быть сказаны сейчас, во что бы то ни стало.       Она не была готова отпустить его в ту же сторону, куда уходили остальные её дети. Милтон уже поставил на нём крест. «Лаперт — другой». Эта фраза застряла в её голове с того самого дня, когда прозвучала впервые. Именно тогда она начала проводить с младшим столько времени, насколько позволяла совесть и возможность делать это в тайне от мужа.       Лаперту не нужно было знать деталей — это разбило бы его жизнь ещё до того, как он успел её построить.       Ему просто нужна была забота и любовь, которые не входили в договор с совестью, подписанный больше десяти лет назад.       Мысли об этом снова обжигали изнутри, не давая вдохнуть полной грудью. Силы вытекали, как вода из треснувшего сосуда. Зрение потемнело по краям, мир чуть покачнулся.       Она снова закашлялась — дольше, чем хотела.       — Мам, что с тобой? — Лаперт моментально вскочил на лапы, навис над ней, глаза расширились от тревоги.       — Всё хорошо, солнце. Не переживай за маму, — попыталась улыбнуться Аврора, но голос вышел хриплым, а улыбка — усталой.       Дверь в комнату Лаперта резко распахнулась, ударившись о стену. Звук ударил по ушам резкой болью, уют комнаты треснул, как лёд под тяжёлыми шагами. Внутрь ворвался Милтон в своей синей жилетке, мех на затылке чуть вздыблен, брови сдвинуты.       — Ты что тут делаешь, Аврора?! — голос сразу перешёл на крик. — Ты сказала, что просто проверишь у него задания! Сколько ещё говорить? Ты портишь его!       Он отчитывал её, нависнув, словно закрывая собой свет. Жар его гнева и холод комнаты столкнулись в одном месте.       В голове у Авроры всё звенело. Это повторялось снова. И снова. У неё не было сил искать мягкие формулировки. Помутневшим взглядом она прижимала к себе только один образ — Лаперта, который от страха почти вжался в стену, прижав уши и опустив плечи. Его силуэт двоился.       — У меня всё под контролем, перестань наконец влезать куда не надо. – добавил Милтон.       Она уже почти не чувствовала, как слова доходят до ушей. Дыхание рвалось, кашель сжимал грудь. Крик Милтона, казалось, физически резал по нервам, усиливая каждое спазматическое сокращение лёгких. И хуже всего — то, что всё это видел их сын.       Аврора не хотела, чтобы именно это осталось в его памяти о родителях. Но тело предательски сдавалось. От макушки через всю голову прошёл резкий, электрический импульс, как будто кто-то выключил свет; сознание стало медленно уплывать. Она не чувствовала лап.       Мир померк, звуки ушли как будто сквозь толстый снег.       Милтон замер, почти мгновенно осознав, что за грань он только что перешёл. Лапы сами метнулись вперёд, ловя Аврору, чтобы она не ударилась мордой о пол. В этот момент гнев слетел, оставив только тяжёлый страх.       — Лаперт, чего ты стоишь?! — голос сорвался уже не на крик злости, а на крик паники. — У тебя есть телефон, звони в скорую! Быстрее!       — Д-да, папа! — пискнул рысёнок, уже судорожно шаря лапами по столу в поисках телефона.

***

      — Нет, Гэри. Нам не нужно об этом беспокоиться… — выдохнул Лаперт, всё ещё глядя на портрет. — Давай просто найдём тайник.       Постепенно его отпускало. Дыхание выровнялось, уши чуть приподнялись.       Но осадок от увиденного не исчез. Он до конца не понимал, как зверь вроде его отца — лишённый, казалось, всякого сострадания, — держит у себя в спальне такой портрет покойной супруги. В доме, где на стенах почти везде висели только он сам в разных ракурсах, это была единственная комната, где мама вообще существовала. И, похоже, нигде больше не было картины такого размера.       — А, понял! Она, наверное, в командировке! — обрадовался Гэри. — Хорошо, давай искать. Хм… Если бы я был секретом твоего отца, куда бы меня спрятали?       — Тебя? Бросили бы в огонь, полагаю, — нервно хихикнул Лаперт.       Змей озадаченно посмотрел на него, не до конца понимая, где кончается шутка.       — Ладно, извини, — почти сразу сдулся рысь. — Ну… Я сомневаюсь, что мы тут что-то найдём, но… Если тут правда что-то есть, то… Может, за картиной?       — Хм… а это мысль! Поднимешь её, а я загляну. Что скажешь?       Рысевич по-прежнему чувствовал себя не в своей шкуре. Ему даже было страшно касаться рамы — вдруг уронит, вдруг оставит следы. Он подошёл к краю кровати, встал так, чтобы кончиками пальцев дотянуться до золотого уголка, и осторожно потянул портрет на себя, открывая змее доступ к стене.       — Так, э… а можно ещё немного выше? — донёсся голос снизу.       Младший молча потянул сильнее — насколько позволяли лапы и положение. Гэри вытянулся до предела, издал пару задумчивых «хмм», но вскоре спустился.       — Нет, там пустая стена, — разочарованно сообщил он.       — Теперь видишь? — Лаперт аккуратно вернул картину на место, выравнивая раму по воображаемой линии. — Рысевичи — самые чистые млекопитающие в городе. Я же говорил, глупая идея.       — Но… это было бы самое очевидное место! — не сдавался Гэри. — Вот смотри: скажем, сейчас я загляну под кровать, а там бац — и найдётся переключатель.       Он не дожидался разрешения: протиснулся в щель под кроватью.       — О, а что это?       Глухой щелчок где-то в центре комнаты заставил пол под лапами едва уловимо дрогнуть. Лаперт дёрнулся, шерсть на спине поднялась, но он тут же кинулся к источнику звука. В районе ковра явно что-то изменилось.       — Что… что ты сделал?! — растерянно спросил рысь, вглядываясь в узор ковра.       — Я же говорил, что у всех злодеев есть потайные тайники, — торжествующе объявил Гэри, выплывая из-под кровати и прикладывая хвост к морде, словно отдавая честь. — Давай смотреть скорее, сворачивай ковёр!       Первая реакция Лаперта была привычной — сказать «нет» и отступить. Но следующая мысль ударила сильнее: если здесь что-то действительно есть, он наконец узнает. Или, наоборот, убедится, что всё это — пустые фантазии змеи. Любопытство и страх схлестнулись, и лапы сами схватились за край ковра.       Лёд под ним неприятно скрипнул, когда он начал скатывать ковёр, открывая холодный пол.       В какой-то момент открылась ячейка: одной плитки не хватало. На её месте зияла прямоугольная ниша, внутри которой лежала расписная деревянная шкатулка. Гэри подполз ближе и замер рядом, взгляд прилип к находке.       Лаперт просунул лапы по бокам и осторожно поднял коробочку, словно та могла взорваться от резкого движения. Хвост Гэри дотянулся до крышки и приподнял её. То, что увидели внутри, не укладывалось в привычные объяснения ни одного из них.       Внутри был аккуратный вырез под инструмент, напоминающий одновременно шокер и клыкастый жалообразный прибор: с двумя выступающими острыми «зубами», а в нижней части корпуса — углубление под цилиндр. В соседних выемках лежали три цилиндрические ампулы, наполненные ярко-зелёной жидкостью. Под светом люстры содержимое переливалось, как что-то живое.       Недоумевая, Лаперт достал инструмент, держа его двумя пальцами, словно боялся обжечься. Взгляд цеплялся за каждую деталь: форму, крепления, металл.       — И… что это? — выдохнул он.       Гэри перевёл взгляд с устройства на напарника. Глаза расширились, ведь он всё знал.       — Ты что, не понимаешь? Это же… Это же орудие убийства! — в голосе прозвучала и жуть, и странный торжествующий оттенок. — Ха-ха, я был прав! Именно этим твой прадед и забрал жизнь у черепахи из вашей семьи!       — Серьёзно? Вот этим? Что это вообще? — Лаперт недоверчиво взглянул на него и положил прибор обратно в шкатулку.       — Этим вводили яд змей из этих ампул, — уже куда более ровно сказал Гэри. — Сюда заряжается яд, — хвост указал на углубление, — а потом эти острые концы вонзаются… в жертву. И… ну, ты понял.       В последней фразе что-то поменялось. Исчезла привычная лёгкость, не было шутки. Голос стал жёстким, взрослым.       Лаперт осторожно взял одну ампулу в два пальца и поднял на свет. По стеклу пробежал блик, и он заметил маленький жёлтый значок предупреждения — черный силуэт змеи. В голове что-то тонко звякнуло. Внутри поднялся животный страх — не за кого-то, а от самого факта, что он держит это в лапах. Он почти сразу положил ампулу обратно.       Шкатулка перекочевала на кровать. Рысь обеими лапами вцепился в голову, пальцы скользнули по шерсти, словно пытались поймать ускользающую мысль. Пазл собирался прямо на глазах.       — То есть… в самом деле…? — голос сорвался. — Мой прадед, мой дед, а теперь и папа… они врали друг другу? А потом — всем остальным?       — Я смотрю на эту шкатулку, и… только взгляни, — Гэри приподнял её, поднося ближе к Лаперту. — Она же древняя. Посмотри на резьбу: завитки, волны, словно змеи, это винтаж! Это точно не ошибка. Это доказательство того, что в Зверополисе раньше жили и рептилии.       Рысь взял шкатулку с хвоста, вновь открыл её сам. Колбы. Инструмент. Те же детали. Его взгляд был прикован.       — Теперь ты понимаешь, что это правда? — Гэри снова оживился. — Если мы найдём патент, то докажем, что все эти сто лет Рысевичи врали городу. И тогда рептилии, и моя семья смогут вернуться! — он радостно обвился вокруг Лаперта, почти как шарф.       — Ага… да… — машинально ответил тот, разглядывая зелёную вязкую жидкость, пытаясь рассмотреть в ней хоть что-то, кроме собственной паники. — Но я всё равно… не уверен, Гэри. А что будет со мной?       Змей осторожно забрался ему на плечи, стянув взгляд от шкатулки к своим глазам.       — А нас с тобой ждёт успех! — с убеждённостью сказочного рассказчика заявил он. — Ты и я, мы напарники. Нам все поверят, и ты будешь героем!       — Героем, который разменял свою семью на твою? — в голосе Лаперта прорезалась отчаянная хрипота. Он опустился на колени, шкатулка слегка качнулась у него в лапах. — Гэри, это ведь предательство. Я… я не могу так.       Гэри соскользнул с его плеч, собрал тело в плотную катушку. Хвост мягко опустился на крышку шкатулки, захлопнул её, а затем лёг Лаперту на плечо, чуть приподнимая его голову, заставляя смотреть прямо.       — Я мало что знаю о тебе и твоей семье, Лаперт, — начал он спокойнее. — Но я изучаю эту историю очень давно. Моя мама, её мама — моя бабушка, и её мама — прабабушка… все они рассказывали, как Рысевичи готовы отречься друг от друга, бросить в тяжёлый момент. Сделать больно, если всё идёт не по плану.       Он отвернул голову в сторону, взгляд стал далёким.       — Это ведь неправильно, да? Разве такой должна быть семья?       Лаперт закрыл морду лапами, пальцы сжались, когти чуть впились в шерсть. Потом он медленно отодвинул одну лапу, глядя на змея сквозь пальцы. Слова Гэри звучали как догадки, но в голове они совпадали с фактами слишком хорошо. Было больно именно от того, что «чужой» угадывал то, о чём он сам боялся думать.       Внутри тихо прозвучало: «Нет. Семья не должна быть такой».       — Все мои просто сдались, — продолжал Гэри, — решили, что ничего не могут сделать. Что змеи никогда не вернутся домой. И что мне нужно просто тоже… отпустить это. — он тяжело выдохнул. — Но когда я увидел, что приближается бал, подумал: надо взять самого себя в пасть и что-то сделать. Я могу быть не как все и прекратить эту историю спустя сто лет. Изменить всё к лучшему. Понимаешь?       У Лаперта внутри всё горело и крутилось. Он не знал, кому верить. Логика шептала одно, привычка и страх — другое. На душе будто действительно скребли кошки.       — Мы с тобой другие, Лаперт, — мягко добавил змей. — Я рад, что нашёл именно тебя… Ты отличный напарник.       Последние слова ударили особенно сильно. После смерти мамы он почти перестал слышать что-то подобное. Внутренний лёд, годами слежавшийся вокруг сердца, чуть треснул. Между ним и синей змеёй неожиданно возникла тонкая, но ощутимая связь. Чувства внутри пытались задушить это зарождающееся тепло.       Рысевич снова потянулся к капсулам с ядом. Достал одну и покрутил в лапе — теперь уже почти спокойно. Это было то самое, с чего началась их история ненависти: между видами, между семьями, между поколениями. Он ясно почувствовал, насколько далёк от своих родственников в этот момент.       Но может быть это… была возможность. Пусть крошечная. Попробовать изменить траекторию. Попробовать срастить оборванные узы. «Изменить эту историю», — как говорил Гэри. Возможность всё изменить. Хотя бы попытаться.       Но не изменить историю города, а изменить свою. Может, наконец выйти из тени. Лаперт осознал, что сам должен заполучить оригинальный патент. Это шанс, за который он готов схватиться и не отпускать, даже если может быть уже слишком поздно.       Получение этой бумаги может полностью изменить представление его семьи о нём. Они поймут, что Лаперт не бесхребетный и не слабый. Он станет зверем, который буквально спас семью от наказания за мошенничество и вечного позора. Отец сразу признает его, а брат и сестра перестанут смотреть на него с презрением. Он станет... Рысевичем. Настоящим Рысевичем, каким его хотел видеть Милтон.       Однако ему придётся солгать Гэри, что он ему поможет. И хотя внутреннее желание звучало громче и пульсировало сильнее, чувства радости Лаперт не испытывал. Ведь если они найдут путь к патенту вместе, формально это не будет ложью, и он поможет гадюке? Ведь он не должен будет участвовать в этом дальше, если у них всё получится.       Мысли в голове рыси путались... А что бы сказала сейчас мама, смотрящая на него через изображение картины сверху вниз? Не пожалеет ли он потом? Ведь у Гэри тоже есть семья.       Но Лаперт знает, чего он хочет прямо здесь и сейчас...              Младшему Рысевичу пришлось прочищать горло, чтобы выдавить из себя:       — Я сделал свой выбор, — тихо, почти чужим голосом произнёс он. — Я помогу тебе.       — Правда-правда?! — Гэри вспыхнул ярче новогодней гирлянды. — Дай я тебя обниму!       В следующее мгновение синее тело снова обвилось вокруг него, туго сжав. Поток мыслей оборвался, в голове загудело от нехватки воздуха.       — Всё, всё, отпусти, прошу… — хрипло выдавил Лаперт.       Змей тут же расплёлся, давая ему вдохнуть. Гэри издал неловкий смешок.       — Ох… спасибо, — рысь сделал несколько глубоких вдохов. — Чёрт, а сколько мы уже здесь?! Папа может прийти в любую секунду! Давай быстро в вентиляцию и обратно в мою комнату. Э… стой. Это всё твои чешуйки, что-ли? — он оглядел пол и ковёр, заметив множество мелких голубых фрагментов.       — Прости, с рептилиями так бывает, — смущённо хихикнул Гэри. — Я не специально... Линька.       — Тогда давай назад. Я быстро замету все следы, — Лаперт устало улыбнулся и показал жест «окей», больше для себя, чем для него.       — Как скажешь, напарник! Уже ползу! — змея снова потянуло вверх по мебели к открытой вентиляции. Он юркнул внутрь и захлопнул решётку клыками.       Рысь торопливо прошёлся по комнате, собирая чешую с видимых мест в ладонь. Пол казался холоднее обычного, словно дом чувствовал, что его секрет вскрыли. Осталось только вернуть этот самый «секрет» на место.       Подойдя к шкатулке, он ещё раз открыл крышку. На этот раз прекрасно знал, что делает.       Трясущейся лапой он схватил инструмент с иглами и одну из ампул с ядом, быстро спрятал их в карман брюк. Ткань неприятно потяжелела, сердце ухнуло куда-то вниз.       «Это может пригодиться», — подумал Лаперт.