XV - Болезнь

      — Итак, она наконец-то уснула. Медсестра сейчас присматривает за ней, — произнёс доктор.       Росомаха с бурой шерстью и круглыми очками делал пометки, прижимая к груди деревянный планшет. Он и Милтон стояли в коридоре у двери в спальню. Воздух пах лекарствами и чем-то металлическим, как бывает в больничных палатах — только это был их дом.       — Что с моей женой, Кайл? — безэмоционально спросил рысь.       Слово «женой» прозвучало так ровно, что доктору стало не по себе. Милтон не повышал голос, не требовал, не угрожал. Он просто смотрел, не мигая, будто заранее готовился к удару, но всё равно надеялся его перехватить.       — Мистер Рысевич… Я… не знаю, как вам это сообщить, — доктор снял очки и протёр их краем халата.       Зрачки Милтона сузились. Он словно заранее напрягся, но всё равно не был готов.       Доктор Кайл вздохнул, пролистал больничные листы и когтем указал на диаграммы.       — Почти весь организм вашей жены поражён болезнью. Это не поддаётся лечению. Никогда не поддавалось. Заболевание редкое… возможно, даже генетическое. Шансов практически нет, сэр.       — Что…?! — резко вырвалось у Милтона.       Он рывком схватил планшет. Бумаги дрогнули. Милтон судорожно перелистывал показатели, схемы, заключения, цепляясь взглядом за цифры, будто мог заставить их передумать, если смотреть достаточно пристально.       — Это ошибка, Кайл! Что ты сочиняешь?! Этого не может быть. Это просто несуразица какая-то! — Милтон повысил голос и навис над росомахой, глядя сверху вниз.       Но доктор не боялся. Он выдохнул ещё раз. Он сообщал страшные слова довольно часто, но всё ещё не привык.       — Мне очень больно это сообщать. Но данные подтвердились, всё ведёт к этому. Посмотрите: вот результаты компьютерной томографии, сделанной позавчера. — Кайл перелистнул бумагу и указал на строку. — Сэр, я лечу вашу семью с молодости, ещё со времён лицея. Вы это знаете.       Рысевич замолчал.       Планшет в лапах вдруг стал тяжёлым. Милтон смотрел в бумаги, но не видел их. В этот миг он и правда выглядел как съёжившийся котёнок — странно маленький, растерянный, будто его впервые в жизни оставили без правил, по которым он умеет жить. Он был в панике.       — Вообще ничего нельзя сделать?..       Фраза прозвучала тише, чем дыхание. И от этого больнее.       — Полгода. Это максимум с тем, что мы можем предложить, — обречённо произнёс Кайл.       Он надел очки и опустил голову. Говорить такие вещи всегда тяжело, даже если говоришь их не впервые.       — У меня самого на сердце кошки скребутся. Мы все были уверены, что ей здоровья хватит на все девять жизней… Мне жаль, сэр.       Милтон медленно кивнул — скорее машинально.       — А дети?       — Каждого нужно отправить на обследование. На ранних стадиях ещё можно предотвратить развитие патологии и искоренить болезнь. Хочется верить, что это не генетика.       Милтон сглотнул. Он кивнул автоматически, как на совещании, где всё расписано по пунктам, — и только затем понял, что кивает не графику, а смерти.       — Нет, я говорил о другом. Как им… Сказать об этом?       Доктор на мгновение замялся, будто перебирал варианты и не нашёл ни одного подходящего.       — Я не представляю как можно сказать о таком. Но они точно должны знать. Лучше рано, чем поздно.

***

      Все трое наследников сидели за длинным обеденным столом напротив друг друга. За окном тянулись свинцовые тучи, и солнечный свет почти не пробивался в комнату.       Котрик, Кисса и Лаперт молча переглядывались. Никто не решался заговорить первым. Каждый из рысей просто обдумывал всё происходящее в голове.       С момента, как в дом впервые приехала скорая помощь, всю неделю их мать возили на обследования. Выглядела она совсем не как обычно. Каждый уже догадывался, что это явно хуже обычного сезонного гриппа.       — Как думаете… мама… будет в порядке? — тихо проговорил Лаперт, разрывая тишину.       — Никто даже не знает, что с ней. Сказать сложно, — ответил Котрик дерганым, напряжённым голосом.       Это был тот случай, когда ему было не до язвительности.       — Это точно что-то серьёзное. Папа бы уже всех на лапы поднял — вылечили бы в тот же день, — грустно сказала Кисса.       Вся эта неделя для Рысевичей была одним общим ожиданием. Оно медленно сближало их — не потому что они вдруг стали идеальной семьёй, а потому что на ссоры просто не оставалось сил. И Лаперт это чувствовал: сегодня, как и вчера, с ним разговаривали как с «своим». Это было непривычно. Это даже немного грело. Но от этого же становилось страшнее — будто он не имел права на это тепло именно сейчас.       — Вы же тоже видели, как мама кашляла? Это совсем не здоровый кашель, — Котрик положил лапы на стол, будто собирался удержать себя на месте. — И она… очень изменилась.       — Кашель и не может быть здоровым! — Кисса резко выдохнула, а потом её голос осел. — И у мамули был такой вид, словно она не спала несколько дней. Мне… мне страшно.       Она опустила голову, уставившись в стол, будто там можно было найти что-то устойчивое.       Лаперт слушал их и видел в них не соперников и не тех, кто его постоянно отталкивает, а просто детей, которые боятся. Его собственный страх не был меньше — он просто не умел выпускать его наружу при них.       Внезапно брат и сестра посмотрели на младшего.       — Лаперт, ты же был рядом с ней в тот момент. Что ты видел?       — Да, было что-нибудь странное?       Вопрос застал его врасплох. Он привык, что от него ничего не ждут — кроме ошибок. А сейчас на него смотрели так, словно его ответ действительно важен.       — Ну… я… — Лаперт сглотнул и отвёл взгляд.       Он помнил тот момент слишком хорошо. И от этого стало ещё труднее говорить.       Дверь в столовую тихо открылась. В проёме появился Милтон. Без слов он прошёл внутрь и сел на своё место во главе стола. Казалось, он сел не потому что хотел, а потому что ноги сами привели его туда по привычке.       Старший Рысевич избегал прямого взгляда с детьми. На его глазах стояли слёзы — он пытался удержать их, но они уже были ближе, чем его самоконтроль.       Все замерли, ожидая, когда папа заговорит. Он дважды открыл пасть, но слова так и не вышли. На третьей попытке он всё же выдавил их — медленно, обрывками.       — Дети… мама… она больна. Очень серьёзно. Может быть так, что… мы больше не увидимся.       На пару секунд в комнате стало совсем тихо. Потом Милтон не выдержал, и слеза скатилась по меху. Он быстро вытер её, будто хотел стереть сам факт, что это произошло при детях.       Котрик и Кисса испытали двойное потрясение. Они впервые видели, как отец плачет, и впервые слышали от него такое — прямое и беспомощное.       — Что?! Это должно быть ошибкой! — Котрик резко поднялся, стул скрипнул.       — Мамы… не станет? — Кисса вмиг расплакалась, зажимая пасть лапой, словно от этого можно было «не сказать» страшное вслух.       — Э-это не ошибка… — хрипло сказал Милтон и запнулся.       Он смотрел то на одного ребёнка, то на другого, будто пытался собрать их всех в один взгляд и удержать.       Лаперт не сказал ничего. Не заплакал, не вскочил. Он просто сидел, чувствуя, как внутри всё сжимается. В груди стало тесно, как будто воздух внезапно закончился.       Хотелось уйти. Спрятаться. Не слышать.       Но он остался на месте и смотрел. Смотрел на семью, которая впервые выглядела не «сильной», а просто живой — и уязвимой.

***

      Когда Лаперт наконец оказался один в своей комнате, он сорвался. Держаться дальше было невозможно.       Он прижался мордой к подушке и разрыдался — так, как не смог при остальных. В какой-то момент он даже не понимал, плачет ли ещё или просто дышит рвано, судорожно, как после долгого бега.       Теперь пазл в голове сложился окончательно. Всё то, что происходило с мамой до этого, было не случайностью. И правда, которую он услышал за столом, добила его изнутри окончательно.       В голове стоял белый шум. В нём всплывали знакомые образы — тёплые, почти домашние, от которых становилось только хуже.       Сначала — едва различимый образ совсем молодой рыси: прямые усы, тёплая улыбка, густой серый мех. На него смотрели яркие жёлтые глаза, полные заботы, а лапы крепко тискали его, будто можно удержать от всего плохого одним объятием.       Образ дрогнул, будто стекло пошло трещинами, и рассыпался. Остались только осколки — такие острые, что от них хотелось зажмуриться.       Потом всплыл солнечный день. Снег блестел, и рысёнок лепил фигуры на земле, а мама двигалась вместе с ним, направляя его лапы — терпеливо, мягко, как будто у них с ним один темп, одна игра. В этом воспоминании было так спокойно, что на секунду показалось: всё ещё можно вернуть.       Но и оно погасло.       Следом — другое. Лаперт лежит на полу, отец приближается, когти уже выставлены. И в последний момент между ними проскальзывает мама. Она наклоняется к нему, заглядывает в глаза через плечо, будто проверяет, цел ли он. Голоса взрослых звучат громко, но слова не разбираются — остаётся только ощущение, что она закрывает его собой.       И снова — пустота.       Но самым ясным, самым живым всплыл тот день, когда мама подарила ему свитер. Как она успокаивала и ласкала его, когда он нуждался в этом больше всего. Момент, когда они стали близки по-настоящему, когда он впервые почувствовал себя собой — не «младшим», не «лишним», не тем, на кого кричат, а просто Лапертом.       И именно поэтому стало больнее, когда и эта картина исчезла.       Слёзы вдруг иссякли, словно кто-то перекрыл кран. Лаперт ещё какое-то время лежал неподвижно, слушая только собственное дыхание. Внутри осталась тяжесть — без истерики, без крика. Просто тишина.       Он не услышал, как дверь в спальню тихонько приоткрылась. Не повернул голову, но шаги позади заставили его напрячься.       — Лаперт, — позвал безэмоциональный голос Киссы. — Мама проснулась. Она просит поговорить с тобой. Подойди как сможешь. Это… важно.       В конце у неё всё-таки дрогнула пауза. Слово «важно» прозвучало так, будто она сама не знает, как его выдержать.       Последнее, что он услышал от Киссы, — тихий звук закрывающейся двери.       Только тогда Лаперт перевернулся на спину и уставился в потолок. Он пытался понять, как встать и пойти туда, если внутри всё ещё трясётся. Пытался собрать себя заново по кускам — хотя бы так, чтобы не испугать маму своим лицом.

***

      Спальня родителей — место, куда им запрещали заходить. Лаперт никогда не знал, что за этой дверью. А теперь его попросили войти, и от этого запретного порога стало не легче, а тяжелее.       Дрожащей лапой он повернул ручку и осторожно шагнул внутрь.       Первым в глаза бросился большой портрет родителей над кроватью. Затем — мама, укрытая одеялом и подключённая к медицинскому оборудованию. Аппаратура стояла рядом, и от её присутствия комната выглядела не как спальня, а как палата.       Рядом стояла небольшая выдра в медицинском халате и делала записи в блокноте.       — Ах, лапка, это ты… — тихо обрадовалась Аврора.       Под глазами у неё были мешки, она заметно похудела. Лаперт почувствовал, как в горле поднимается ком, и молча сглотнул, чтобы не показать его.       — Мам…? — выдохнул он.       — Иди сюда. Не бойся. Побудь со мной, хорошо? — Аврора приподняла голову, чтобы увидеть сына получше.       Лаперт подошёл ближе. Он чувствовал неловкость из-за медработника, но не мог отказать маме. Он не хотел совершить поступок, о котором будет жалеть всю жизнь.       Аврора положила лапу на лапу медсестры.       — Извините… вы не могли бы… оставить нас? — попросила она.       — Простите, мэм, при всём уважении, мне надо быть рядом, — скромно ответила выдра.       Аврора не повысила голос, но в её просьбе стало больше твёрдости.       — Пожалуйста. Это очень… важно. Всего несколько минут. Мне это нужно.       Выдра перевела взгляд на Лаперта — он стоял, не зная, куда деть лапы, — потом снова на Аврору. Медработник помедлила, после чего всё-таки кивнула.       — Хорошо. Главное, не нервничайте. Вам нужен покой. Побудьте немного вместе.       Дверь тихо закрылась. В комнате остались только рыси.       Аврора попыталась улыбнуться, как раньше, будто это обычный вечер, и сейчас они просто разговаривают перед сном.       — Запрыгивай сюда, полежим, хе-хе, — Аврора попыталась улыбнуться, как раньше.       Но вместо смеха её тут же прорвал сухой кашель — короткий, тяжёлый. Она отвернулась, прикрывая пасть лапой, и только через секунду смогла снова поднять глаза на сына.       Лаперт замер. Его пугал не кашель сам по себе, а то, как быстро мама уставала даже от попытки улыбнуться. То, что он ничего не мог сделать.       — Мам… что происходит? — спросил он и сел на край кровати.       — Прошу, только не плачь, лапка. Врачи говорят, что всё довольно плохо. И… может быть так, что… мы будем далеко друг от друга.       Аврора что было сил старалась вновь побыть собой хотя бы в присутствии её младшего. Её нежный голос, добрые глаза — даже сообщая такую новость, она старалась принести сыну комфорт и уберечь его от паники.       — Ложись рядом. Не бойся. Мне очень тебя не хватает, Лаперт. Я очень… скучаю.       Лаперт молча взобрался на постель и устроился сбоку. Аврора медленно провела лапой по его голове, и от этого простого движения у него внутри что-то откликнулось — будто стало чуть тише. Он почувствовал, как мама поглаживает уши, как кисточки щекочет её лапа.       Это давало облегчение. Шум отступал. Он снова мог слышать и думать. Казалось, что вот вот, и мама встанет на ноги. Начнет снова громко смеяться, без противного удушающего кашля, и вновь сможет крепко обнять своего любимого сына.       Но тоска и печаль никак не уходили. Лаперт лишь рефлекторно хихикнул, когда его почесали под подбородком.       — Это всё… из-за папы, да?       Аврора крайне удивилась такому вопросу сына. Но в глубине она уже знала правду. Правду, которая она боится сказать на столько беззащитному, и так уже настрадавшемуся, Лаперту.       — Что? Нет, вовсе нет. Просто… мне не повезло, и в этом никто не виноват. Так… совпало, лапка.       — Почему папа так поступает? — Лаперт устало прикрыл глаза.       Аврора медленно погладила его по спине, выстраивая слова так же осторожно, как и движения.       — Ох, лапка… думаю, теперь тебе стоит знать кое-что, — серьёзно прошептала она.       — О чём?.. Я не понимаю…       Аврора успокаивающе медленно гладила Лаперта по спине.       — Ты не любишь папу, я знаю. Но он бывает разным. Он может быть… другим. Я могу больше не оказаться рядом с тобой, но я всегда буду любить тебя. И твой папа… он тебя любит, но никогда не скажет об этом прямо.       — Я… я не… это неправда.       — Ты — Рысевич, Лаперт. Но что важнее, ты всегда будешь собой. Моей лапкой. Хорошей, милой рысью. И мне не хотелось бы, чтобы ты грустил без меня.       — Я не смогу без тебя, мам. Не смогу…       Аврора чуть крепче прижала его к себе. Лаперт почувствовал это — в движении, в том, как она не хочет отпускать.       — Всё хорошо, сынок. Просто послушай. Я думаю, что у меня есть желание, которое ты сможешь исполнить.       — Но что я могу?       — О, ты всегда был очень способным. Поэтому… просто не давай себя в обиду. Покажи, что ты можешь быть другим. Папа обязательно заметит тебя. И потом… ты наконец станешь счастлив. И даже если жизнь нас разлучит… я всегда буду рядом с тобой. Просто где-то очень далеко.       «… Ты можешь быть другим», «Папа обязательно заметит тебя», «Ты станешь счастлив». Но… Как он сможет стать счастливым, без единственного лучика света в этой кромешной тьме? Неужели ключ от всех его проблем лежит в отношениях с отцом?       Ему было сложно поверить, что отец способен «заметить» — но он не мог спорить с мамой. Не сейчас. Но… Отныне, ему придётся соглашаться с Милтоном.       Он кивнул и устроился в её объятиях, чувствуя себя в безопасности. Объятия Авроры были его домом — самым простым, самым понятным, и таким, что его не хотелось покидать.       Лаперт засыпал рядом, одновременно с чувством комфорта и с глухим страхом, что даже такой возможности скоро может не стать.