2

2

Мир меняется. Мы, волшебное сообщество, — сказка наяву, поэтому нам не положено меняться: мы должны плыть по реке времени неизменными, как консервированные овощи. Но мы так облажались недавно в выборе пути, которым должно следовать наше общество, что избегать перемен означало бы повторять те же ошибки. Да, это было из инаугурационной речи нашего дорогого министра. За исключением «облажались»: это моя формулировка, а министр говорил о серьёзных ошибках. Но он ведь прав, правда? Мир меняется, и плотина между нашими мирами медленно рушится, но никто этого не заметит, пока вода не хлынет через порог. Каждый из нас учился в магической подготовительной школе с маггловским стандартом до Хогвартса, даже совсем уж именитые слизеринцы, по новой обязательной интеграционной программе. Мы все знаем, что электричество — это не какое-то ЗППП, а достижение маггловского прогресса. Мы даже пользуемся ручками и карандашами вместо перьев, поскольку каждый, кто когда-либо пробовал писать перьями без долгой предварительной подготовки, знает: это извращённая форма пытки, и она должна быть запрещена законом. Но иногда я не уверена, что эти перемены к лучшему. Особенно когда я вижу Скорпиуса Малфоя, старосту Слизерина и лучшего друга Ала, тихо сидящего в длинном коридоре возле лестницы и безмолвно смотрящего в стену напротив. Он сидит здесь один, окружённый тьмой, его глаза кажутся мёртвыми, и по выражению лица его легко можно принять за инфернала. Семьи, подобные Малфоям, всегда были выше таких слов, как «развод». А ещё они думали, что истории о Пожирателях смерти и связях с Тем-Кого-Вы-Поняли — это худшее, что могут сказать о них газеты. Что ж, они ошибались. Когда мистер и миссис Малфой объявили, что разводятся, начался настоящий ад. Нет, подождите, вы, наверное, не понимаете. Возможно, вы даже магглорождённый, и знайте, что в этом случае я вам немного завидую. Знаете, что важно понимать о консервированных овощах и, возможно, сказках наяву? Мы не меняемся. Время идёт, мир разрывается на части от новостей, которые летят вокруг нас ежесекундно, как пули, но банка консервированных персиков, которую бабушка забыла в подвале десять лет назад, всё ещё стоит там, неизменная и неподвижная. Мир меняется, преображается с головокружительной скоростью, и пока одни кричат, что всё к лучшему, а другие твердят, что во времена динозавров жить было легче, персики... Ну, всё что делают консервированные персики, — это покрываются пылью. Консервированные персики никогда не меняются, и в этом их проблема, потому что вместо того, чтобы становиться лучше или хуже, они только портятся. К сожалению, наш маленький волшебный мир — это та самая банка в подвале. Нас совсем немного по сравнению с маггловским населением, и ещё меньше тех, кто моложе хотя бы пятидесяти и имеет хоть какой-то вес. Молодые — это тонкий слой на поверхности банки, а остальные плавают на дне, бормоча, что все эти разговоры о переменах крайне неприятны, что мы веками прекрасно жили и к чему суетиться. Когда магглы говорят: «Дедушка отстал от современного мира», они имеют в виду, что дедушка думает, будто TikTok — это какой-то шум в часах. Когда мы, волшебное сообщество, вежливо говорим, что некоторые высокопоставленные члены нашего общества не в состоянии приспособиться к современной реальности, мы имеем в виду тех, кто лично ругал суфражисток в 1920-е. Остановитесь на минуту и представьте: я правда лично разговаривала с человеком, который, пустившись в воспоминания, рассказывал, как в его юности обсуждали, стоит ли тащить в наш мир «это маггловское женское избирательное право». Одна магглорождённая девочка как-то спросила меня, почему всех так шокировал развод Малфоев, и я не знала, что ей ответить. Она выросла в другом мире, в таком большом, разнообразном, неспокойном современном мире, а тот мир в котором выросла я, действительно похож на консервную банку. Потому что наше сообщество в буквальном смысле старое, и иногда это означает странные вещи. Мы — и поколение наших родителей, и наше — первые, кто пытается открыть эту консервную банку хотя бы для того, чтобы выбросить то, что протухло. А многовековые традиции хотят, чтобы мы оставались такими же, какими были. Развод Малфоев — это действительно был взрыв навозной бомбы. Казалось, все сошли с ума, и все заголовки вопили что-то о «новых подробностях самого скандального развода столетия». Журналисты вынюхивали каждую мелочь и брали интервью у всех: от дальних родственников миссис Малфой до бывшего делового партнёра мистера Малфоя. Их грязное бельё было самой горячей темой во всех газетах в течение нескольких недель. Да и они подлили масла в огонь: Астория давала интервью всем желающим и не стеснялась описывать даже самые интимные аспекты их жизни; мистер Малфой хранил молчание и, конечно же, этим молчанием только сильнее раздувал огонь под котлом этой отвратительной истории. Мама говорит, что люди просто мстят. После войны не было массовых люстраций, мы обошлись лишь несколькими показательно громкими обвинениями, в основном потому, что волшебный мир малочислен. Теоретически мы можем отправить в Азкабан каждого, на чьей мантии есть пятна, но есть нюанс: тогда Министерство опустеет. Но не все были с этим согласны. Мама говорит, что это просто мелкая месть тем, кто с точки зрения общества вышел из воды сухим, отделавшись компенсацией и выплатами по делу об уклонении от налогов. Каждая деталь была с извращённым удовольствием подана в десятках статей. Его предполагаемые измены. Её предполагаемые измены. Тот факт, что мистер Малфой после войны принимал противотревожные и успокаивающие зелья длинными курсами, — да ладно, кто бы на его месте их не принимал! — раздули в целую серию статей о его возможной психической нестабильности. «Жена знаменитого аристократа рассказывает всю правду: одиночество с ним было настолько невыносимо, что я изменяла». «Драко Малфой: его торговец зельями раскрывает все секреты». Подобные вещи были повсюду. Я, честно, не хочу знать, было ли хоть слово правды в этих «секретах». Достаточно того, что не слышать содержимого этих статей и заголовков было невозможно. Знаете, когда я окончательно убедилась, что папа — из команды хороших парней? Ну ладно, предположим, я знала это всегда, но когда всё это началось, когда папарацци следили за каждым шагом мистера и миссис Малфой, а их сын попал под перекрёстный огонь, папа сказал мне: — Рози, помнишь, я говорил тебе не слишком-то дружить с мальчишкой Малфоев? Так вот, забудь. Бедному парню, должно быть, сейчас нелегко, не стесняйся дружить с ним сколько хочешь, пока эти сраные репортёры... Честно говоря, я не помню, чтобы папа просил меня с кем-то не дружить, но я, конечно, обещала быть милой со Скорпиусом, пока мама высказывала своё мнение по поводу использования слова «сраный» в общении с детьми. Да ладно, как будто я часто бываю не милой. Мы со Скорпиусом не очень близкие друзья. Нет, не поймите меня неправильно. Он замечательный (хотя довольно сложно найти человека, о котором я бы плохо думала), правда, один из самых замечательных людей в Хогвартсе. Он умён, у него отличное чувство юмора, он замкнутый, но прямой, честный и совершенно лишён какого-либо двойного дна. Он, конечно, не открытый как учебник на столе, — не то что я, — но я знаю, что для Альбуса он добрый и заботливый друг. Даже если люди ошибочно принимают его замкнутый характер за высокомерие. Он один из самых приятных людей, которых я встречала, но он друг Альбуса. Было бы подло как-то посягать на исключительность их дружбы. Особенно учитывая, что иногда мне кажется: Ал немного — или даже больше чем немного — влюблён в Скорпиуса. Особенно когда я думаю, что мне тоже хотелось бы чаще встречаться с ним, чаще видеть его вне занятий, когда мы вместе сидим на Чарах. Когда он улыбается, выражение его лица становится намного мягче и добрее, и эта лёгкая тень улыбки превращает его лицо в одно из самых красивых, которые я когда-либо видела. А ещё у него невероятно тёплая манера поддразнивать меня: без всякого намерения причинить боль, как кошка, которая игриво прикасается к тебе мягкой лапкой; никаких когтей, никакого едкого сарказма, а в уголках его глаз прячется улыбка. Нет, он не парень с обложки журнала для девочек-подростков, ничего подобного, но так и хочется погладить его слегка длинноватый нос кончиками пальцев, нежно и с любовью. Ладно, может быть, вы-то этого не хотите, вы его даже не знаете, но я — о, я точно хочу. Ух, теперь видите, что мне семнадцать и я Хаффлпафф до мозга костей? Но не бойтесь, я знаю, как держать такие глупости при себе. В самом-самом тёмном и тихом уголке моего глупого сердца. Нет, всегда было лучше, чтобы наши отношения оставались где-то между ни к чему не обязывающим приятельством и дружбой. Лучше и для меня, и для Ала, и для Скорпиуса: мне не нравится создавать неловкие ситуации. Мы не очень близкие друзья, и именно поэтому я не могу сделать то, что было бы очевидным сейчас, — сесть рядом и обнять его. В конце концов, что ещё можно сделать, когда человеку приходится переживать такое? Это ужасная, отвратительная, грязная история. Даже здесь, в Хогвартсе, его окружает море слухов настолько мерзких, что у любого могли бы согнуться плечи под их тяжестью. Мне пришлось чуть ли не побить Альбуса, чтобы он попытался как-то помочь своему другу. Увы, Ал — капитан клуба волшебных шахмат и очень умный человек, но он ничего не мог поделать с оскорбительными значками, шепотками, обидными выкриками и косыми взглядами. Ну вот тогда-то мне и пришлось вмешаться. Гриффиндор дал Скорпу передышку, когда исключительно грязные (в свою защиту могу только сказать, что они были правдивы и что я обычно никого не отдаю на пожирание слухам, даже таких полных придурков, как Забини,) сплетни о Забини и двух девчонках достигли ушей Лили и стали новостью дня, сместив Малфоев. Мы, хаффлпаффцы, были наименьшей из его проблем. В Рейвенкло в основном было тихо. Слизерин заставила замолчать Диана, и мне пришлось пожертвовать целым семестром помощи ей и её красивым рукам с аккуратным маникюром в зельеварении. А это кошмар: у неё две кривые левые руки, а её мозги просто не предназначены для зелий, мне всегда хочется плакать, когда я вижу её усилия. Диана — их принцесса и она может всё, хотя я предпочла бы не знать, как она добилась такой гробовой тишины от всего Слизерина. Знаете, что самое смешное? Сначала я пообещала ей помочь, а потом узнала, что она уже каким-то образом остановила это цунами из говна в Слизерине. Если я Хаффлпафф до мозга костей, то она настоящая слизеринка. Эта способность извлечь выгоду из благородного и доброго поступка достойна восхищения, вы так не думаете? За это я могу потерпеть её полную и катастрофическую некомпетентность в зельеварении. Я думаю, что ей нужно законодательно запретить даже приближаться к котлу, мне жаль котлы и ингредиенты. И она хочет сдать СОВ по зельеварению, Мерлин помоги нам обеим. Конечно, Альбусу и Скорпиусу не обязательно знать об этом. Потому что дружба — это же не флаг, которым я буду гордо размахивать; я помогла без всякого намерения кричать об этом с вершины самой высокой башни, я просто хотела, чтобы один хороший человек почувствовал себя лучше. Дружба — это форма любви, а любовь действует, а не болтает. Нет, болтает, конечно, тоже. Но иногда важнее действовать. Мне не нравятся такие отвратительные истории, они не должны ни с кем происходить. Это ведь очень больно, когда слышишь, как мир вокруг переговаривается о вещах, которые не должны касаться никого, кроме твоей семьи. Очень больно, когда твои родители не думают ни о чём, кроме взаимной ненависти, — даже о тебе. И ещё больнее, когда приходится держать лицо, иначе тебя просто сожрут те, кто считает тебя высокомерным или просто завидует тебе. А ведь многие завидуют ему. Что ж, есть чему завидовать, правда? Высокий, симпатичный, богатый, с хорошими оценками, молчаливый и замкнутый — конечно, про него говорят: «Он Малфой, они все получили по заслугам». Никогда не могла понять, почему люди считают его высокомерным: с ним достаточно две минуты пробыть, чтобы понять, что он просто закрытый молчун, так бывает. Многие говорят: в чём проблема, это ведь всего лишь слова, ничего хуже «всего лишь слов» Малфоям не достаётся. Авада Кедавра и Круцио — это тоже всего лишь слова. И всё же вы не сомневаетесь, что эти слова могут ранить или убить. Хотя я хотела бы обнять его сейчас и передать ему эту простейшую форму тепла, понятную каждому, я сомневаюсь, что Скорпиус любит обниматься. Так что я молча плюхаюсь рядом с ним и протягиваю ему свой свёрток с сэндвичами в пергаментной упаковке. Те самые, которое только что не взял Джеймс, и всё-таки и от них есть польза. — Что это, Хаффлпафф? — мрачно спрашивает Скорпиус, даже не поворачиваясь, чтобы посмотреть на меня. Это очень деликатная вещь — чужая боль. По ней не нужно топтаться как слон, даже если у вас самые чистые и благие намерения, уж это я хорошо знаю. От того, что вы приходите с непрошеным сочувствием, может быть больше вреда, чем пользы. Такие закрытые люди, как Скорпиус Малфой, вряд ли хотят, чтобы из них вытаскивали их боль без спроса, обычно они предпочитают продышать её в тишине. Я Роза Хаффлпафф Уизли, и сколько я себя помню, мои плечи мокры как улица осенним днём от чьих-то слёз. Я разбираюсь в таких вещах, я мастерица по части слёз, пирожных и зелий. — Это сэндвичи, я их сама приготовила. Я хотела попросить тебя попробовать: как думаешь, у меня есть шанс превзойти домашних эльфов Хогвартса или нет? Я знаю, что момент немного странный для таких просьб. Но мы поспорили об этом с Джеймсом, и он сказал, что... Пока я позволяю своей болтовне заполнить тишину, Скорпиус поворачивается и смотрит на меня с сэндвичами в руках. И по его глазам я вижу, что это именно то, в чём он сейчас нуждается: чьё-то простое и нетребовательное присутствие, невесомая болтовня ни о чём, молчаливое тепло поддержки. Чтобы воздух стал чуть более пригодным для дыхания, а переливы чьей-то речи обволакивали его плечи, обнимали и говорили: эй, ты не один. Ты не один. Я с тобой, я сяду рядом и не стану утешать тебя, если ты этого не захочешь. Я не буду подходить слишком близко, но ведь даже таким замкнутым, всем-в-себе людям как ты иногда нужен друг, который просто посидел бы рядом. Ты не одинок, Малфой, и это лучшая новость о мире. А сэндвич съешь, он вкусный, правда. — Он уже остыл, — говорю я извиняющимся тоном. — Но там соус — это просто феерия, раздобыть для него маггловские ингредиенты было весьма головоломным квестом. Попробуй, Скорп, и скажи мне, что думаешь. — Хаффлпафф, я не хочу сэндвич. Иногда он называет меня «Хаффлпафф», и это никогда не звучит как оскорбление. Или я просто горжусь своим факультетом? — Я читала, что в процессе поглощения пищи в нашем мозгу начинают бегать гормоны счастья, — я делаю жест рукой, чтобы проиллюстрировать. — Будь вежлив, дай им немного побегать. Может, они там у тебя в голове засиделись и им скучно. И потом, мне правда интересно, что скажет о моих кулинарных способностях человек, который ест лобстеров на завтрак. — Мы едим круассаны, а не лобстеров, Роз. И соблазнять старосту Слизерина сэндвичами спустя почти час после отбоя было не самой блестящей твоей идеей. Десять баллов с Хаффлпаффа. — Молодец, это очень ответственно с твоей стороны, — мне нравится, когда люди ответственны. — Но ты должен накинуть мне баллов за креативность. Возможно, это была не самая блестящая идея, но, отдай мне должное, она ведь необычная. — Может, мне стоит снять ещё пять: твой сэндвич не просто холодный, он ледяной. Скорпиус улыбается мне в ответ в своей манере, когда улыбка неярко освещает его лицо, живёт в глазах, а губ касается совсем легко, акварельно, неброско. — А ты попробуй, — подмигиваю я, — может, он такой вкусный даже холодным, что ты дашь мне дополнительные баллы, м? Я собираюсь встать, но он — уже не так мрачно — говорит: — Не хочешь остаться и узнать из первых рук, добавит этот сэндвич тебе баллов или отнимет их? — Хочешь пари? — смеюсь я. — Ты просто обязан вознаградить меня за очень хаффлпаффскую креативность и самый вкусный соус во всём драном Хогвартсе. — Судя по его запаху и температуре, особо не надейся. И вот минуты неслышно пролетают, облака медленно наплывают на луну и уплывают дальше, в коридоре тихо и пусто, (а пол у меня под задницей холодный, но это несущественные мелочи) пока мы сидим вдвоём и Скорпиус медленно начинает напоминать человека, а не инфернала. Мы не говорим о чувствах, событиях или новостях, я пользуюсь шансом, чтобы пересказать свою впечатляющую коллекцию самых дурацких шуток, какие только можно себе представить, а Скорпиус в основном молчит и лишь изредка вставляет замечания. Но его глаза чуть светлее, а его губы и щёки снова вспоминают, что такое улыбаться, и это самое главное. Мы спускаемся вниз вместе, и как раз в тот момент, когда я собираюсь скрыться в «Норе» — конечно, мы, хаффлпаффцы, называем нашу гостиную «Норой», иногда это рождает недопонимания, потому что дом нашей бабушки тоже называется «Норой», — Скорпиус слегка наклоняется ко мне. Нет, я не маленькая, я среднего роста, это Малфой до смешного высокий. — Ты — олицетворение Хаффлпаффа, ты знаешь об этом, Роз? — Я думаю, это хорошая новость, — подтверждаю я. — Я тоже, — отвечает Скорпиус. Какое-то время он стоит передо мной с потерянным выражением на лице, будто не может придумать, что мне сказать, прежде чем пожелать спокойной ночи. Я не понимаю, почему люди считают его высокомерным. Он просто замыкается в себе, когда не знает, что сказать, надевает холодное лицо и пытается прикинуться холодной и уверенной в себе сероглазой стеной. Получается так себе, но некоторые почему-то верят. А за сэндвич и за мою креативность он баллы зажал, зануда. Ладно, я не против, я их потом на уроках заработаю: мне бы не хотелось, чтобы весь факультет страдал от моих внезапных решений. Я люблю ответственное поведение, я уже говорила об этом?