3

3

Мне, честное слово, очень жаль Аргуса Филча. Он так глух, что вряд ли услышал бы даже рёв дракона за своей спиной, он всё время грустно-грустно бормочет что-то про «дражайшую миссис Норрис» — мы все думали, что это его умершая жена, а оказалось, что так звали его кошку. Мне просто по-человечески жаль этого хромого старика, который уже не способен быть хорошим смотрителем, но тем не менее отчаянно цепляется за эту должность. Но это не значит, что я рада сейчас стоять перед своим деканом и слушать, как Филч срывающимся от счастья голосом докладывает, как злостно я нарушила «правила внутреннего распорядка школы Хогвартс». И где он слов-то таких нахватался?.. «Мисс Уизли... бу-бу-бу... крайне печально... что толкнуло вас... бу-бу-бу», — наш декан, профессор Вектор, абсолютно равнодушна к делам земным и поэтому очень часто напоминает какое-то нелепое маггловское заводное изобретение, особенно когда ей приходится выполнять обязанности декана. «Я буду вынуждена назначить вам... бу-бу-бу». Скоро завод кончится, и она наконец перестанет неразборчиво бубнить какие-то лишённые выражения банальности об отвратительности моего поступка и с нескрываемой радостью метнётся к столбикам и строчкам цифр, потому что они несомненно приятнее живых и вертлявых студентов, которые постоянно — безобразие какое! — что-то ломают, дерутся и слишком громко разговаривают. Когда ушла на пенсию профессор Спраут, Хаффлпафф отдали Вектор, потому что, говорят, желающих больше не было, а нянчить смирных и дружных хаффлпаффцев — милое дело. Так что обычно мы сосуществуем в мирной гармонии: мы не трогаем её, она не трогает нас, все тихо живут и никому не портят кровь. Кроме вот таких случаев, когда её нужно молча вытерпеть. Вообще, иногда мне кажется, что Хогвартс — это ходячий музей раритетов. Наш новый преподаватель зельеварения после ухода Слагхорна — уютнейшая старушка лет эдак от ста до бесконечности, которая выжимает из наших мозгов масло и всегда сажает мальчиков и девочек в разные концы класса, потому что иначе будет нескромно. Она так мило это говорит, чуть поджав губы, что я каждый раз прямо представляю её с вязанием в руках… а её многочисленные внуки наверняка стоят перед ней строем, потому что она страшная, страшная женщина, способная кого угодно построить. У профессора Трелони нервный тик и, по-моему, все признаки того, что ей явно пора проходить не только психологическую поддержку, а что-то более серьёзное. Колдомедицина такое лечит, конечно, но вот убедить профессора Трелони, что ей нужна помощь колдомедицины… Я думаю, она здесь до сих пор работает просто потому, что бедняжке некуда больше идти, а личность преподавателя неосновного предмета, который выберут для изучения единицы, не так уж важна. Профессор Бинс на мой возмущённый вопрос, заданный ему однажды в ходе пламенного спора об истории взаимоотношений гоблинов и людей, в каком же веке он живёт, язвительно ответил мне, что уже ни в каком. У профессора Лонгботтома, декана Гриффиндора и старого друга нашей семьи, маленький пунктик на чистоте своих драгоценных теплиц. А мой собственный декан, профессор Вектор, с удовольствием бы трансфигурировала всех нас в листы, исписанные цифрами. А если поболтать с портретами, можно составить словарь подросткового сленга за последние восемьсот лет — очень увлекательно, между прочим. Как-то я похвасталась портрету Пьяных Менестрелей, а они нарассказывали мне такого, что всем, кто хочет что-то сказать об испорченности нынешней молодёжи, я советую самим с ними поговорить: узнаете всякое. Мой любимый портрет — качающаяся на качелях чуть фривольная дама эпохи рококо. Знаете, такая, в стиле Буше: мадам Фриалан, которую рисовал художник-француз, и поэтому она похожа на воздушный слоёный десерт, и нрав у неё такой же. Она, правда, всегда спрашивает меня, когда же я наконец начну с кем-нибудь целоваться по углам, потому что я занята каким-то нездоровым, с её точки зрения, количеством болтовни с людьми и портретами, но кто без недостатков. И поскольку мой декан — явный представитель неизученной внеземной цивилизации и слишком занята делами потусторонними, чтобы придумать мне наказание, я буду два дня до рождественских каникул мучиться у Филча. Обычно никто бы меня не отправил на отработку, но: а) у нас нет ни малейшего представления о системе нематериальных поощрений и психологической безопасности учащихся; б) Вектор чувствует себя перед нами, хаффлпаффцами, очень виноватой, потому что не очень-то она хороший декан, и поэтому любую обязанность выполняет с таким рвением, что прямо физически от этого больно. Ладно, что же делать. Говорят, труд облагораживает. …Когда я, усталая, измученная и несчастная, иду с отработки спать, я, конечно же, здороваюсь и с мадам. — Сеанс детокса, милая? — спрашивает она меня, чуть подмигнув. — Это словечко принесла мне одна ужасно милая девочка. Сказала, что у нас тут не школа, а сплошной цифровой детокс. Мне так понравилось это слово, очень красиво звучит. Не подскажешь, что оно значит? — Точно, — всё-таки улыбаюсь я. — Детокс-терапия для меня и класса, где какие-то не очень умные люди попытались заколдовать рождественскую хлопушку и, разумеется, облажались. — Дорогая, когда ты уже начнёшь попадать на отработки за настоящие шалости, а? Такую внешность грех прятать под мантией, ты знаешь? — Я боюсь, тогда меня ждут не шалости, а воспаление лёгких, — только и могу ответить я. Понятно, почему мадам висит у нас в незаметном углу между первым этажом и подземельями. Иначе бы половина школы проводила дни рядом с ней, а у нас, живых девчонок, не было бы и шанса. — Хаффлпафф, ты что, попала на отработку? — слышу я знакомый голос сзади и поворачиваюсь. Как-то мы в последнее время уж очень часто сталкиваемся. — Я решила ещё кое-куда зайти по одному делу после того, как мы разошлись, и вот… — Мы разошлись на повороте к гостиным, — чуть удивляется Скорп. Ну да, и тут-то меня и накрыл Филч. Но если такое сказать, он будет чувствовать себя виноватым, а ужасно глупо сначала помогать человеку, а потом заставлять его чувствовать себя из-за этого виноватым, правда? — Я вспомнила, что забыла отправить срочное письмо. Понимаешь, у одной девочки-первокурсницы мама в маггловской больнице, и она не знала, как отправить ей подарок из Хогвартса, так что мне надо было отправить одну срочную просьбу, а то всего два дня до каникул осталось. И это правда, но письмо я отправила вместе с Джеймсом, так гораздо проще. — И это не могло подождать до утра? — Я забуду, — честно признаюсь я. — У меня память как у золотой рыбки, я обнуляюсь. — Пуговка, — театральным шёпотом шипит мадам. — Расстёгивай давай, вы чудесно смотритесь вместе. А вы говорите, в наши времена молодёжь испорчена. Этой даме, которой позарез надо, чтобы я покраснела до корней волос, стоя перед Малфоем в полутьме коридора, между прочим, скоро триста лет. А вот нет, её до сих пор больше всего волнуют чужие пуговки. — Или ножку чуть из мантии так… Ножки у тебя загляденье, милая, ну дай ты ему хоть коленку-то посмотреть. Вот в наше время знали, что надо таким красавчикам показывать. Говорю вам, тут музей раритетов. Включая чудесных дам на портретах, которые знают рецепт маски для волос из трёх растительных масел и жмыха мандрагоры и выдумали примерно десять вариаций приворотного зелья. И мадам говорит, что в её времена именно любовные зелья считались её главным достижением в магическом искусстве, а не какие-то там глупости в Чарах, которые она так, от нечего делать придумала. Жаль, в учебниках об этом не пишут. Поверьте, если я перескажу, что она мне рассказывала о «невинных развлечениях» в Хогвартсе, вы будете считать всех нынешних подростков монахами и монашками. — Спасибо, — очень громко отвечаю я. — Я вам очень благодарна за помощь, правда. Давайте мы, э-э, пойдём, да? И, вцепившись в локоть Скорпиуса, тащу его к нам, в нижние коридоры. Когда она рассказывает о количестве своих «близких друзей», так и хочется сказать что-нибудь про o tempora, o mores, правда. — Не обращай на неё внимания, она просто скучает у нас в уголке. В её времена жить было веселее. — Мм, — как-то довольно рассеянно отзывается Малфой и несколько раз моргает, словно прогоняя навязчивые мысли. Видимо, магнетический эффект мадам сказывается. — Слушай, Роз. А как так получилось, что ты теперь помогаешь Диане с зельеварением? — спрашивает он после паузы. — Она помогла мне в одном деликатном деле, а я ей теперь самую чуточку должна, — отвечаю я. И делаю очень загадочные глаза. — Это женские дела, не могу рассказать. «Женские дела» — магические слова, их очень быстро выучиваешь, когда живёшь с такой кучей братьев и кузенов. Скажешь их — и всё: они все представляют что-то такое… Не знаю какое. Но в достаточной степени Такое, отчего все лица мужского пола в радиусе пары миль тут же хотят оказаться подальше, и можно спокойно хоть квиддич обсуждать, хоть всё сливочное пиво выпить с Лили на двоих. Главное — сделать очень-очень загадочные глаза. Только Малфой совсем не проникся, а наоборот: чуть наклоняет голову набок, задумчиво, и говорит: — Интересно совпало: сначала Ал сказал, что ты его чуть не побила, потому что он не придумал, как заставить гриффиндорцев от меня отстать, а потом вдруг прекратились все слухи, а ты мучаешься с Дианой и должна ей за какие-то женские дела. Хаффлпафф, ты… — Женские. Дела, — повторяю я, сделав ещё более загадочные глаза. — Плюс пятнадцать очков Хаффлпаффу, — вдруг говорит он твёрдо, глядя прямо на меня с таким странным выражением, что мне кажется: мадам бы сейчас давала ну очень неприличные советы, если бы видела его лицо. — Всё-таки это был вкусный сэндвич, да? — смеюсь я, чтобы рассеять чувство неловкости, которому совсем не место между друзьями, и вообще зря я себе надумываю не пойми что. — Нет, он был ледяной, — говорит Малфой так же твёрдо и странно. — Это совсем не за сэндвич. И знаешь, Роз, я терпеть не могу, когда кто-то решает за меня, что я должен или не должен знать. Даже ты. Особенно ты. Знаете, какого я сейчас цвета? Вот и я не хочу знать. — Ладно, я пойду, мне ещё надо утром успеть упаковать подарки для всех, кто остаётся в Хогвартсе, — машу я рукой. — Увидимся, наверное, уже у Поттеров на каникулах? Ты же приедешь? — Да, Ал меня пригласил. — Приезжай, ему сейчас очень нужна поддержка, у него очередной виток страданий, что дядя Гарри в нём разочарован. Если ты сможешь побыть у него подольше на каникулах, это будет твоя лучшая помощь ему. Он один опять в такие бездны уныния погрузится, что потом замучаемся его вытаскивать. И снова мне пришлось едва ли не давать Алу пинков, потому что он, понимаете ли, не подумал — ну как можно быть таким! — что, наверное, его другу сейчас лучше не проводить каникулы дома, в эпицентре своего личного апокалипсиса. Но, кажется, Ал внял и пригласил друга к себе на все каникулы. Конечно, такие вещи надо подавать как помощь Алу, а не наоборот. Надеюсь, на это у Ала хватило мозгов. Иногда мне кажется, что всех моих родственников мужского пола Мерлин обделил умением быть деликатными с людьми, хоть и в разной манере. Кто-то, как Джеймс, танцует по людским чувствам с грацией быка, кто-то, как Ал, искренне не понимает, что с ними всеми делать, с этими вашими чувствами. — Роза, — и я поднимаю на него глаза, хоть и старалась как-то избежать обмена взглядами, чтобы своим румянцем не наводить его на какие-то дурацкие неловкие мысли. Зачем заставлять человека переживать, если это у меня мозг решил устроить фейерверк на пустом месте, а он вряд ли сейчас думает глупости? — А ты сама приедешь к Поттерам? И тут я замечаю, что вид у него почти взволнованный, хотя обычно он замечательно умеет выглядеть очень ровным и очень спокойным. Именно эту ровность все и путают то с равнодушием, то с высокомерием. — Конечно, только я пока не знаю, когда именно. У меня, как всегда, безумное количество планов и обещаний. И всякие женские дела, — я подмигиваю ему, стараясь улыбкой рассеять этот тяжёлый и плотный воздух между нами. Я слышу чьи-то торопливые шаги и понимаю, что сейчас уже совсем поздно, и хорошо бы всё-таки выспаться, а то завтра ещё надо подарки успеть упаковать, потому что вечером времени не будет. И нет, я совсем не думаю о глупостях. Нет-нет. Ни капельки. — Да, поймать тебя, когда ты никуда не бежишь по очередным планам, весьма затруднительно, — со вздохом комментирует Малфой. — Ладно, спокойной ночи… Хаффлпафф. — И тебе, — радостно машу рукой и надеюсь, что хотя бы в нашей замечательной гостиной я обойдусь без вопросов про цвет моего лица. Как бы я ни иронизировала на этот счёт, очень стараясь хотя бы себе казаться разумной, сейчас был один из тех моментов, когда я вспоминаю о том, что мне весной будет уже семнадцать и что я — позор, да? — никогда не заходила в отношениях дальше пары месяцев мучений и поцелуев. В то время как кажется весь Хогвартс уже поделен на тех, в чьем списке «с кем у кого и в какой позе было» больше строк, чем у Луи в личном деле – отработок, и тех, кто как я, делает вид что мы не чувствуем себя лузерами, сидя в хвосте этого поезда пубертата. Это какой-то сплошной «туман войны»: кажется, что все уже, нет никакого способа определить, кто на самом деле врет, и хотя казалось бы, никому не дают медали за первенство, все равно чувствуешь себя отстойно. И что было бы хорошо, если бы я была как мадам: такая же красивая, лёгкая и магнетическая. Я не уродливая, просто обычная, и лучше всего у меня получается разговаривать с людьми, а не флиртовать. Понимаете, я ведь безнадёжный случай. Я со всеми дружу, и поэтому мне всегда как-то неловко портить хорошие отношения, флиртовать с кем-то, по поводу кого я слушала излияния своих же подруг, или переводить в не только дружбу мои приятельские отношения с парнями. Поэтому я помогла какому-то зловещему числу людей стать парочкой и никогда сама ею толком не была, не считая пары откровенно неудавшихся попыток, и вот это, в общем-то, отстой. Я не берегу девственность как фамильное серебро и не жду своего принца на гиппогрифе. Тем более что у меня аллергия на гиппогрифов. Просто каждый раз, когда теоретически «можно было», внутри что-то пожимало плечами: можно, конечно. Но… между «могло случиться» и «я хочу, чтобы это был ты» пролегает вся разница мира. Знаете, что самое хорошее в хаффлпаффцах? Меня никто ни о чём не спрашивает, только Хоуп, вздохнув, наливает мне чая. Потому что мы — факультет хороших людей. Лучшее место в Хогвартсе, если хотите знать.