4

4

Послезавтра начнутся рождественские каникулы, и я, Ал, Хью и Лили — даже, возможно, Джеймс — уедем в Нору, и целый день мы пробудем все вместе. А потом подтянутся остальные. Такая невообразимая куча людей, дядь, тёть, кузин и кузенов, и все мы будем бесконечно ворчать, потому что в Норе очень тесно, и таскать чашки, скатерти и ещё Мерлин знает что, хотя всё равно ведь скатерть — которую уже не отчистят никакие заклинания — придётся выкидывать, а оставшуюся еду бабушка будет раздавать всем гостям с собой. А я — я в этом году сделаю торт. Торт доверили мне, и это первый раз, когда я потеснила бабушкино главенство на кухне. Целый торт, представляете? Я сделаю его зеркальным, как вселенная, потому что это ведь и есть семья. И конечно, это будет самый нежный, самый воздушный бисквит, на какой я только способна. А крем — крем самое сложное, надо же всем угодить, поэтому я сделаю шоколад с шоколадом и в шоколаде. Такая максимальная концентрация эндорфинов на квадратный дюйм, как и само понятие семьи. А снаружи — вселенная. Видите, как будет хорошо? Если вы думаете, что главное событие года — экзамены или там тест на аппарацию, то, конечно, нет. Главное событие — мой рождественский торт. Вот где будет настоящая магия, отложите палочки и следите за руками. Рождество в нашей семье — это всегда очень много суматохи: весь день мы будем носиться по дому как угорелые, и Хью будет отлынивать от работы, а Лили и Доминик — пропадать, закрывшись у себя в комнате; так что нам с Алом достанется основная масса бабушкиных поручений. Зато вечером мы будем тихонечко пробираться к дедушке в гараж и помогать ему модифицировать маггловские предметы. Дедушка когда-то работал в Министерстве магии, чем уж он там занимался, я не знаю, но хорошей карьеры так и не сделал. Уже после того, как появились все мы, дедушка уступил папе, дяде Гарри и всем остальным дядям (коих у меня ужасающее количество), бросил работу и, казалось, остался с бабушкой доживать — кошмарное, отвратительное слово — свои дни в мирных хлопотах по дому, читай: помощи с нами, мелкими бесенятами. Не тут-то было. Получив огромное количество свободного времени для излюбленных экспериментов с маггловскими приборами, дедушка неожиданно даже сам для себя обнаружил через пару лет, что даже бабушка, чья нелюбовь к дедушкиному увлечению давно стала притчей во языцех, охотно пользуется Усовершенствованным магокомбайном (УМ-1, устаревшая модель, все давно используют УМ-5), а соседки выстраиваются в очередь за Чудопылесосом. Тогда дедушка с дядей Джорджем поговорили, дунули-плюнули, и получился «The Wi-Tech». Правда, они до сих пор иногда ругаются, пытаясь вспомнить, кто же изобрёл это идиотское название, но ни один не признаётся. Думается мне, во всём виновата бутылка огневиски, распитая ими в тот знаменательный вечер. Как бы то ни было, теперь дедушка у нас известный изобретатель, достаточно богатый человек и полностью самореализовавшаяся личность; и хотя Нора стала выглядеть чуть представительнее, она не перестала быть маленькой, тесной и безумно уютной, в ней до сих пор пахнет бабушкиными оладьями и дедушкиным одеколоном, и в этом запахе, который мы все знаем с детства, есть какая-то особая магия. Я ужасно люблю Рождество, и снег, и зиму вообще. Мне кажется, это такое до невозможности хаффлпаффское время. Хорошо бы оно было чаще, вот такое. Роза Хаффлпафф Уизли желает вам больше зимы и утреннего запаха блинов, это же лучшее, что есть на свете. *** Я очень люблю это время в Хогвартс-экспрессе, когда мы с Алом садимся вдвоём в купе и наконец-то у меня есть время выболтать из него все его новости. Ал ведь такой: из него бесполезно тянуть клещами или ждать, что он сам расскажет, поэтому сначала буду говорить я и узнавать его новости мягко-мягко, осторожно, без нажима. О том, как он устал от веера слухов за собой. Как на него давит разочарование в нём папы — придуманное, конечно, разочарование, но больно-то ему от этого не меньше. Как он вообще понятия не имеет, что будет делать после Хогвартса, и иногда хочет просто долго сидеть и смотреть в стену, не то что будущее своё выбирать. Как все ждут от него чего-то: выигранных матчей, побед, гип-гип-ура, а он просто хочет понять, кто он такой. Понимаете, беда Ала в том, что он думает, будто от него ждут побед, и сам себя этим изводит, бедолага. А все просто его любят. Нет-нет, подождите, не торопитесь, давайте я вам покажу Ала, и вы сами увидите, какой он замечательный. Если смотреть не его критичными глазами, а моими. Вот смотрите: вот его всегда чуть растрёпанные волосы, а вот глаза — голубые, красивые до невозможности, а вот его привычка ерошить волосы, а вот его ужасно добрая ямочка на щеке и взгляд такой внимательный, что, поверьте, всё видит. Ал — такой закольцованный сам в себя человек, который сам в себе же проедает дыры так упорно, что скоро места живого не останется. И как помочь ему, я так и не узнала. Он никогда не помнит, какой он умница, добрый, благородный, сильный и ответственный человек, как он может вообще всех уделать в теории чар, как на него молится преподаватель арифмантики, как весь шахматный кружок говорит о нём с придыханием. Как все, кто его хоть чуточку знает, хотят, чтобы именно он был их другом. Но нет, он придумал себе, что должен был давно убить сто Волдемортов прямо на квиддичном поле со снитчем в руке, иначе папа будет в нём разочарован. И дело не в том, что дядя Гарри какой-то плохой отец. Дядя Гарри — вполне нормальный человек и отношениями с сыновьями очень дорожит. Просто, понимаете, его папа — это такая фигура, с которой, как с ветряной мельницей в собственной голове, можно бороться ужасно долго. Вот Ал и борется. А самая ирония в том, что он прямо копия дяди Гарри, только меланхоличнее. Я надеюсь, когда-нибудь он всё же перестанет искать в каждом слове папы намёк на разочарование. А я — я буду выуживать всё это слово за словом и гладить его по руке. — Хочешь, я пущу слух, что ты влюбился? И безответно? Тогда все будут говорить «ммм», многозначительно кивать и на все каникулы оставят тебя в покое? — Знаешь, Пинки, я и правда… кажется, — вдруг неловко говорит он. И уже я чувствую желание закатить глаза и сказать: «Ммм». Ну я догадалась, да, по градусу его меланхолии это было в целом очевидно. Но давить было бы неправильно. — Мне посочувствовать? Или не расспрашивать? — Это Джордж Вильямс. Он… И я вообще больше ничего не слышала, кроме имени, и, наверное, забыла не округлять глаза. — А ты вот чего на меня сейчас так смотришь? — спрашивает он осторожно. Не то чтобы мы когда-либо обсуждали, какого пола люди ему нравятся. Он этот факт носит так, словно мир рухнет, если он совершит каминг-аут, — наверное, потому, что не с его меланхоличным нравом переживать дерьмоцунами, которое устроят из этого «Пророк» и иже с ним. Повторюсь, а то вы же не понимаете, правда. Наше сообщество правда состоит из тёть Мюриэль. Их очень много, и вы вполне представляете, что они устроят из того, что сын Гарри Поттера — из этих? Я видела однажды, как тётя Мюриэль скривила губы на семейном ужине: «В наше время такие не давали интервью газетам», — и видела лицо Ала в этот момент. Никто не успел прервать её, только я уронила на неё свой лимонад, обрывая эту отвратительную речь, чтобы она ушла менять платье. А дядя Гарри сказал тогда горько: — И пока мы тут говорим про лучший новый мир, магическое сообщество думает вот так. Молчание, повисшее над столом, было таким тяжёлым, что я только и смогла, что под надуманным предлогом увести Ала, долго-долго обнимала его и врала, что никто так не думает, это просто Мюриэль отвратительная старая жаба. А ему всё равно было больно, я же чувствую. В каждом почтенном магическом семействе такие есть, и мы же не магглы, благодаря колдомедицине мы живём долго. Мы — мир в мире, мы — коробка с раритетами, мы — вековые традиции, и милые, и отвратительные, и иногда это плохая новость о нас. И все читают «Пророк». Ал — лучший из людей на свете, я очень, честно, очень-очень хотела бы знать, как ему помочь. Но таких заклинаний просто нет на свете, а мир — наш мир, я имею в виду, — меняется медленно, так медленно, что хочется иногда Мерлина позвать. Но подразумевалось, что я знаю. Подразумевалось молча, тихо, но ему было важно вот так, невысказанно, быть уверенным, что я знаю. Это же так важно — знать, что есть кто-то, кто никогда не скажет про тебя, что ты из этих? — Понимаешь, — очень мягко говорю я. Если и есть область, в которой нужно быть осторожной, это человеческие сердца. — Я совсем дурацкие вещи про тебя думала. Я думала, ты и Скорп… — Рози. Ты что, считала, что я влюблён в Скорпиуса? — Ну да, у меня было такое предположение. Я даже старалась тебе помогать: ну знаешь, не мешаться под ногами, говорить о тебе побольше хорошего. И, пожалуйста, знай, что каждое слово всегда было чистой правдой. А выражение его лица вдруг меняется на ошарашенное. — Рози, а ты поэтому всегда отказывалась, когда я тебя приглашал где-то встретиться после уроков, да хоть погулять вместе сходить или в Хогсмид? И вообще все разы, когда мы со Скорпом тебя тоже звали, а у тебя всё время то планы, то дела? — Конечно. Это было бы жутко нетактично, мешалась бы как третья нога слева и всё тебе портила. А он вдруг как примется смеяться. Абсолютно искренне, ещё и хлопнув себя ладонью по лбу: ох ты ж подштанники Мерлина, фейспалм как он есть. — Скорп меня просто убьёт, когда узнает. Или нет, пусть лучше не узнает. Пожалуйста, не говори ему, что ты так думала, мне просто крышка будет. Слушай. Ты моя самая лучшая кузина. Милейший человек на свете, правда, Роз. И мы оба хотели бы, чтобы ты чаще проводила с нами время. Я особенно, но, поверь мне, приглашения всегда были от нас обоих и совершенно искренними. И мне тут остаётся только вздохнуть. Ну не говорить же теперь, что я не только думала, будто он влюблён в своего лучшего друга, но и сама… немножко того самого, как Альбус изящно выразился. Вот что все эти гормончики делают с богатым словарным запасом, да. — Роза, — вдруг как-то ужасно проницательно спрашивает Ал. — А ты сама ничего не хочешь мне рассказать? — Ммм… Наверное, нет, Ал. Понимаешь, я совсем не люблю делиться страданиями: во-первых, они глупые, во-вторых, так я только сама себя накручу. — И по кому же ты страдаешь? — Ал. Я знаю, что ты не будешь болтать, но мне не хочется, чтобы человеку было неловко, тем более что он, в отличие от меня… В отличие от меня. И вообще, он очень хороший человек, и мне хочется, чтобы мы могли спокойно быть друзьями дальше. — То есть ты ничего не говоришь, потому что опасаешься, что объекту твоей неразделённой влюблённости будет неловко? — Ну это же правда неловко, когда кто-то, с кем ты дружил и хорошо общался, вдруг приходит и такой на голубом глазу: «Ты вот мне нравишься». А ты думаешь, как бы из озера вынырнул кракен и сожрал тебя на месте, чтобы не пришлось отвечать: «А ты мне нет». И отношениям приходит кирдык. — Рози, ты всё-таки инопланетянка. По всем канонам жанра ты с твоей добротой и простотой должна быть каким-нибудь изгоем, которого все используют. А ты носишься как дедушкино изобретение для уборки и со всеми дружишь. — А с чего бы мне быть изгоем? Мне нравятся люди, я в ответ нравлюсь людям. Стакан всегда наполовину полон и всё такое. По-моему, всё правильно устроено. Альбус вздыхает, обнимая меня. — Роз, приезжай к нам не на пять минут, как обычно, а хотя бы на день, хорошо? И честное слово, никакой третьей лишней ни я, ни Скорп тебя не считаем. И вообще, может быть, мы тебя отвлечём от твоих страданий, как в маггловских книжках пишут: клин клином. — Конечно, я очень постараюсь. Но я веду девочку, которая хотела собаку, в маггловский приют для животных, плюс я обещала Эббот съездить с ней по одному делу. И если я приеду к вам, мне надо ещё будет занести Лили платье, которое я ей достала от той слизеринки, которая сама шьёт. Они не могут сами договориться без посредников, им факультетская гордость колет. А потом я прижимаюсь к его плечу и говорю тихо: — Я не могу. Мне кажется, если я перестану забивать свои дни делами, я напишу одному человеку, которому точно не надо писать, и напишу глупости. Или, ещё хуже, всё-таки их скажу. А потом мне только останется совершить акт самосожжения прямо посреди Большого зала. А потом снег, который мы видим из окна, такой волшебный, и мир, укрытый, укутанный снегом, такой нежный, прекрасный, как пух, как сон, а я — я думаю только о том, что люди устроены очень глупо. Я сама, пожалуй, устроена ещё глупее. Сердце у меня колотится как бешеное от каких-то совершенно дурацких мыслей и иллюзий. Понимаете, ведь почти с начала года или даже ещё раньше, на каникулах, когда Скорпиус постоянно приходил и приезжал вместе с Алом, не только Ал меня звал то с ними в Хогсмид, то в библиотеку или на обед. Скорпиус тоже часто оказывался рядом, словно очень хотел оказаться. И это значит примерно ничего, просто не надо думать глупости. Наверное. А потом я продолжаю выбалтывать новости из Альбуса, потому что ему помощь нужна ещё больше, чем мне.