8

8

— Ты едешь на Пасху домой? — спрашиваю я, уже зная от Ала ответ. Вроде бы у них там всё устаканилось, дома. Правда, на каникулы он будет оставаться с мамой, с которой у него гораздо менее близкие отношения, а не с папой. — Да, Хаффлпафф. Слушай, приезжай ко мне, во Францию, к Гринграссам. Я уже с мамой договорился. Я знаю, твои всё равно будут где-то на Балканах... — Сам ты на Балканах. Они едут в Черногорию, там какие-то редкие драконы, которыми заинтересовался дядя Чарли, а ещё красиво. А я буду валяться дома и делать блаженное ничего. — Черногория на Балканах, подсолнух. А ты думала, где? — Ну, — подумав, отвечаю я, — у какого-то из морей, которое не Средиземное. Скажешь, не права? — Какие поражающие ум познания в географии. Я подарю тебе глобус на следующее Рождество. Так ты приедешь? Но всё равно, конечно, мои брови ка-ак взлетят вверх, потому что — правда, что ли? К нему, в гости на пасхальные каникулы? Это была сложная весна, будем честны. Для Скорпиуса особенно и для меня по касательной. Потому что как только мы пошли вместе в Хогсмид, то, разумеется, началось. Кто-то слил фото, поехали. Мы даже не целовались. Мы просто были вместе в Хогсмиде. В одной передовице прогноз, как скажутся на нашей экономике шоковые потрясения маггловского мира, в другой — Роза Уизли и Скорпиус Малфой. Журналистика, бессердечная ты сука. Давайте сразу: мне было более-менее нормально. Во-первых, люди, приславшие мне вопилки про Малфоев, просто транслировали на зачарованную бумагу голоса в своей голове. Форма разговора с самими собой, только громко и мне в лицо. Меня такое скорее злит, чем что бы то ни было. Во-вторых, я нахожу крайне криповым само по себе, когда Клэр из Девоншира, явно не моего возраста тётка, считает нормальным комментировать личную жизнь шестнадцатилетних. Уважаемая Клэр, при всём доступном, у вас в Девоншире нет более важных дел? Сходите в сад, розы подрежьте, чаю выпейте и вообще выдохните морально. К тому же со мной были мои девчонки из Свободных Ведьм, и наша квиддичная команда, как, кстати, и гриффиндорская, и вся социальная сеть Лили и Роксаны, и мои друзья, и даже Джеймс написал весьма едкую песню, ставшую хитом: «Оставьте нас в покое». На Хогвартс-волне мы завели передачу с чтением писем от подобных этой Клэр и своим обширным язвительным комментарием. Некрасиво? Возможно. Но поскольку я не просила комментировать, с кем я могу или не могу общаться, тем более с девятью ошибками в спеллинге, то я сочла это этически приемлемым. Говоря проще: Клэр первая начала. Конечно, были и обидные значки, и прочее. Но моих друзей оказалось всё же больше. Стакан всегда наполовину полон. Дядя Гарри и тётя Джинни, которые хорошо знали Скорпа за годы его дружбы с Алом, прислали очень поддерживающее письмо. Папа написал, куда мне нужно засунуть чужое мнение (но и, разумеется, уточнил, что, по его мнению, кандидат в мои парни должен бы сначала познакомиться с папой, а уже потом про него могут писать газеты). А вот Скорпиусу было тяжелее. Конечно, симпатии толпы дело переменчивое, и на этот раз, поскольку была затронута я и попытка задирать его означала столкнуться со всей моей сетью друзей, в Хогвартсе его почти не трогали. Но вот дома... Что ж, не будем притворяться: все мы живём в обществе победившего добра, но Люциус Малфой по-прежнему звучит самую капельку как диагноз. К тому же снова начали доставать его и без того очень уставшего папу. Он чувствовал себя виноватым и перед отцом, которого искренне любил, и передо мной, и тяжело переживал очередное потрясение в семье. И, естественно, после этого держал дистанцию. При этом извинялся (хотя я говорила, что не за что!) и очень берёг хотя бы нашу сложившуюся дружбу: среды и субботы на кухнях, мой «клуб», записки, просто разговоры. Чтобы не потерять хотя бы это. И вот после этого — Франция и Гринграссы на каникулы? С одной стороны, логично: там давления меньше, местной прессе немножечко плевать. С другой — туда, где всё наверняка такое... холёное. И я, которая на каникулах носит самые старые джинсы и футболку с максимально идиотскими принтами? И это не считая того, что я ещё прошлым летом добила рукав на правой руке. Он не самый вызывающий (если сравнить с Джеймсом, но всё же). Шок-контент, прячьте аристократических бездельников под кроватью. И вдруг он честно добавляет: я не справлюсь один. — Мы будем в поместье у французской ветви Гринграссов, там будет мама, все четыре её троюродные сестры, моя вторая бабушка по маминой линии и, с некоторой вероятностью, все её подруги. Некоторым из них слегка меньше двухсот, но это, как ты понимаешь, если повезёт. Все каникулы к нам будет приходить, по очереди, весь цвет французского магического сообщества. С дочерьми или внучками, возможно. Щебетать по-французски, на что я им отвечу только bonjour и où est mon chat?, и пахнуть духами так, что я там от мигрени сдохну. А армия моих родственниц будет критиковать Малфоев как явление. Просто приезжай. — Насколько я знаю, у тебя богатый выбор барышень. Ну ты же понимаешь, что если уж Малфои для твоих моральное преступление, то мама — магглорождённая? Хочешь, объявление на доске напишем? Господин Малфой приглашает одинокую и не пахнущую духами деву от семнадцати лет, знание французского не обязательно, устойчивость к родственницам приветствуется. — Роза. Роза — это когда он хочет сказать что-то серьёзное. — Ты можешь принять приглашение или отказаться. Не таблицы трансфигурации млекопитающих, да или нет. И лицо у него спокойнее обычного: он всегда так делает, когда волнуется, пытается прикинуться куском абсолютно спокойной, равнодушной стены. Хотя казалось бы, чего волноваться? — А вот магглы говорят «не бином Ньютона». Спорим, этот их бином не занимает больше пяти свитков убористым почерком? И знаете что? Конечно, я соглашаюсь. Не потому, что это будут каникулы на Французской Ривьере — у меня аллергия на всё цветущее, собственно поэтому я и не еду в Черногорию, где тёплое и, как утверждает Малфой и его будущий глобус, всё-таки Средиземное море, так что Ривьера — это скорее боль, чем радость. Не потому, что я думаю, что там буду окружена любовью и принятием. А потому что... Потому что пусть вот все эти французские дебютантки сидят и где-то не рядом со Скорпиусом дебютируют. Ладно, ладно, я признаю. Это называется ревность. Отвратительное, недостойное чувство. Вы умеете выключать недостойные чувства по щелчку пальцев? Вот и я не умею. В общем, я соглашаюсь. Джинсы на мантию или платья менять не собираюсь из принципа. Что? Я наполовину Грейнджер. Это тоже немножечко диагноз. Но всё оказывается совсем не так, как я думаю. Для начала все его родственницы (к слову, это я думала, что у меня много родственников, а Гринграссы во Франции оказываются настоящим кланом!) произносят «оооо», потом ещё одно «оооо» и так далее. Я наслаждаюсь их талантом придать одной протянутой букве такое впечатляющее интонационное разнообразие, а потом радуюсь: последнее из этих протяжных «о» вовсе не осуждающее. Там действительно оказываются мама и её четыре сестры, точнее то ли сёстры, то ли кузины, я не запоминаю, и с ними, вместо осуждения моих джинсов, мы обсуждаем тренды колдоманикюра. А уж тут Лили, Доминик и Виктуар меня подковали так, что я могла бы лекции читать. Скорпиус стоит чуть в стороне и смотрит на меня с таким выражением, будто ожидает, что меня вот-вот принесут ему обратно в виде аккуратно сложенной мокрой салфетки. А когда я начинаю обсуждать с его тётками магические базы под лак и последний ужасный тренд на движущиеся блёстки, он неверяще выдыхает. Наивный мальчик из Мэнора. А самым интересным явлением оказывается его бабушка по материнской линии, с ней я знакомлюсь за обедом сразу после аппарации. Ей «столько не живут даже маги» лет, и действительно, у неё в гостях сидят штук шесть таких же степенных мадам. Но! Вы представляете, какими насыщенными были последние двести лет во Франции? У неё есть фамильные книги с автографом Виктора Гюго (!) и она вспоминает, что её бабушка рассказывала о Робеспьере. Сначала разговорится его бабушка, потом её подруги, потом втягивается и Скорпиус, и в итоге в нежном, полном яркой, глянцевой, как это бывает только весной, зелени саду мы проводим блиц-сессии по истории магии. А история Франции, что магическая, что обычная, знаете, такая, что ух, наша История магии правда отдыхает, потому что у нас один раз захватили Министерство. А у них такое ощущение, что революция — это синоним вторника. «Дебютантки» оказываются обычными девчонками примерно нашего возраста, с которыми можно обсудить разницу между Хогвартсом и Шармбатоном. А его мама и все её сёстро-кузины хотят нас кормить, лечить мою аллергию и любят Скорпа искренне. Хоть и пахнут духами, да, тут не отнимешь. Но это Скорп драматизирует про мигрени. А вот то, что его тётки неизвестного генеза постоянно затискивают его и заставляют «стильно» выглядеть в дорогой мантии и галстуке под цвет глаз, — нет, тут он вовсе не драматизирует. И это ужасно забавно. Когда ему в третий раз приносят: «Нет, вот этот галстук», Скорпиус смотрит на меня так, будто я, как единственный представитель свободного мира, обязана вмешаться. Я, конечно, вмешиваюсь. — Этот правда лучше, — говорю я. Предательство оказывается полным. Его тётки сияют, а Скорпиус потом ещё полчаса называет меня коллаборационисткой. И всё же в Хогвартсе он всё время будто держит себя за шиворот. Здесь, среди тёток, духов и галстуковых катастроф, он иногда отпускает. А повар старшей мадам Гринграсс оказывается настоящим поваром, а не десятком эльфов, так что я провожу самые лучшие каникулы из возможных, готовя вместе с ней джамбалайю с креветками. Потому что эта буквально волшебная женщина, мадам Лефер, считает, что мир велик, а кулинарно — велик втройне, и сейчас находится в креольской фазе. Как Пикассо в голубом периоде, только на кухне. Это просто бомбическое блюдо, если хотите знать. Чтобы приготовить вкусно то, что сначала кажется запихиванием в одну кастрюлю всего, что ни на есть в доме, нужен отличный нюх, прямые руки и врождённое кулинарное чутьё. Ну и понимание принципов взаимовлияния вкусов, конечно же. Мадам Гринграсс, бывшая миссис Малфой («О мон дьё, называй меня Астория, я же не настолько старая»), оказывается нетипично открытой женщиной, по крайней мере для меня, и затрагивает традиционно неприличные темы вроде денег и политики прямо с порога. — Половину этих слухов я сама выдумала, — со вздохом говорит мне мадам Астория в приступе неожиданной и довольно неловкой откровенности. Я думаю о Скорпиусе и решаю, что сочувствие к мадам Астории имеет границы. — Не самые мерзкие, — добавляет она, помолчав. — Но достаточно. И да, это было глупо. Но знаешь, шери, в какой-то момент это спокойствие начинает та-ак раздражать. Хочется темперамента, живого человека рядом, а Малфои — они ледышки. Больше чем «угу» ничего от них не дождёшься. Я годами жила с ним как с айсбергом! Хотя не стоит мне так говорить, это же мой собственный сын, но я тебе в этом смысле могу только посочувствовать. — Ээ... спасибо, — вежливо отвечаю я и, подумав, добавляю: — Не надо мне сочувствовать. Люди разные. Я вот люблю спокойных и ровных. Это же так хорошо, когда открываешь очередные новости, а там ничего, кроме ужасов, смертей или болезней, а рядом кто-то спокойно говорит: «угу». Как якорь. Думаешь сразу: всё хорошо будет, пока рядом кто-то вот так говорит «угу». — Тогда считай, что тебе повезло. Скорпиус, увы, всё же больше отец, чем я. А я так не могу, мне нужно море, а не бухта. Ты думаешь, Драко хотя бы на то, что я устроила из развода, отреагировал? Нет, он только сказал мне, что хотя бы раз в жизни я могла бы сдержаться... Британцы! Британцы, это всё объясняет. Я всё-таки всегда была дома здесь, по эту сторону Ла-Манша. Что именно это слово объясняет, кроме местоположения, я не совсем понимаю, но уточнять уже кажется глупым. А мне вот никогда не хотелось, чтобы под задницей был действующий вулкан страстей. Поэтому, когда мы сидим вместе в саду и я прибегаю к Скорпу с ложками джамбалайи, а тот только отвечает: «Угу», чуть пожав мою руку, мне, мне (ну идиотка же, Мерлин) хорошо. Это большое слово — хорошо, большое и ужасно опасное. Куда больше вулкана страстей. Потому что с вулканом ты замечаешь, что у тебя горит жопа. С «хорошо» — только думаешь: почему мы не можем вот так, в этом саду, остаться? Я бы хотела остаться. Не прятаться в кухне среди эльфов, потому что Скорпиус хороший человек и не хочет вредить папе, а я не хочу вредить ему, хотя слово «друзья» уже стало похоже на изящную форму взаимной пытки. А потом мы спорим почти до хрипоты о его эссе по маггл-стадиз (ну конечно он их изучает, давайте будем реалистами: когда твоя фамилия Малфой, такие вещи становятся обязательными; нельзя не изучать магглов и не клясться в вечной преданности идеалам всего, что там положено в его обстоятельствах), в котором этот сноб только и делает, что распинается о пользе древних аристократических семей Британии для немагического населения. А про недоплату маггловских налогов и активное уклонение Абраксаса Малфоя от уплаты магических налогов — что, собственно, и довело Драко Малфоя до необходимости очень, очень срочно считать деньги, — мы, значит, тактично забудем. Польза у него. А потом мадам Гринграсс выходит в пеньюаре жены миллионера из старого маггловского кино, чтобы что-то сказать молодому садовнику. Что-то про гортензии, но выглядит это так, будто гортензии должны после этого краснеть. Скорп, натянув футболку на голову, издаёт громкий стон. — Да ладно, я не думала, что люди правда так делают в реальной жизни. Это же должно быть нереалистичным клише, твоя мама что, правда... — Да, Хаффлпафф, правда, пойдём, пока она не принялась на лужайке загорать в бикини. И Скорп утягивает меня за руку на вторую веранду, в кресло, где приходится сидеть почти обнявшись, кресло там широкое, но одно. И пока я жалею, что не успела посмотреть на бикини мадам Гринграсс (ну это же должно быть что-то такое, дизайнерское и сногсшибательное, правда?) и гадаю, не холодновато ли ей в бикини, хотя, может быть, её горячая кровь обогревает, Скорпиус… Кажется, он гладит носом мои волосы. Но я не поручусь, потому что с мыслительными способностями у меня от его близости совсем, совсем не шоколадно. — Я думал, тебе будет хуже, — признаётся он тихо, почти мне в ухо. — Скорп, меня в пять лет посадили на семейный ужин Уизли-Поттеров. Твои родственницы милые. Они хотя бы говорят по очереди. — Ты приехала меня поддерживать, а в итоге моя бабушка зовёт тебя на лето, — усмехается он. — Это называется дипломатия, Скорпиус. Ты драматизируешь, потому что тебя тут заставляют выглядеть прилично. И у твоих тёток отличный вкус. И повар. — Это называется Хаффлпафф. Очень агрессивная разновидность. Чем ближе отъезд, тем больше Скорп снова становится похож на себя школьного: ровнее, тише, аккуратнее в словах. Хогвартс ждёт нас со своими стенами, слухами и слишком большим количеством людей, которым есть дело до чужих рук. Я знаю по рассказам Скорпа, что его папа и так держится на трёх часах сна и чае, и чувствую, что действительно, пожалуй, пока не готова доучиваться в таком ощущении осады от безграмотных вопилок. Перед отъездом мадам Гринграсс и все её родственницы так же хаотично обнимают Скорпиуса и снова его затискивают. А мне она вручает баночку мази от аллергии, а повар, мадам Лефер, — такое количество наставлений по обращению с тимьяном, что я начинаю подозревать: в этой семье тимьян имеет более высокий статус, чем некоторые младшие родственники. Сёстро-кузины расцеловывают меня в обе щёки, велят писать, передают таки тот крутейший лак-хамелеон для Лили и ещё раз обсуждают мой рукав, на этот раз уже почти профессионально. Скорп всё это время стоит рядом с видом человека, чью семью только что захватили без объявления войны. Он улыбается, но потом улыбка становится тише. — В Хогвартсе будет сложнее. — В Хогвартсе всегда сложнее. Вспомни наши лестницы. — Роз. Вот это «Роз» почти как «Роза», только ещё опаснее. — Я не хочу делать вид, что этих каникул не было, — говорит он. Кажется, вот в этот момент можно было сделать что-нибудь очень взрослое и разумное. Например, обсудить риски, прессу, Хогвартс, наши семьи и весь прочий мусор, который обязательно прилетит нам в лицо, стоит только кому-нибудь увидеть нас слишком близко. Вместо этого я протягиваю руку. Скорп смотрит на неё. Потом берёт. И всё. Никакого грома, никакого хора ангелов, никакого торжественного объявления в «Ведьмополитене». Просто его пальцы между моими, тёплые и очень осторожные. — Боюсь, пока придётся обойтись без объявления войны прессе. Давай сначала сдадим ЖАБА. — Пока, — соглашается он. Вот с этим мы и возвращаемся в Хогвартс. Без названия, без плана, без малейшего понимания, как люди вообще выживают, когда им семнадцать и у них вместо мозга клубок из чувств, газетных заголовков и чужих ожиданий. Но всё-таки с чем-то настоящим.