10

10

И вот он. Последний год. Тудудудум. Я правда не знаю, это ликующее или тревожное тудум. Наверное, и то и другое. Потому что вот ещё десять месяцев, и одна жизнь закончится, так или иначе, и начнётся другая. Одна я закончусь, а другая должна будет задержать дыхание и нырнуть в то будущее, которое мама считает для нас всех закаливающим. Я тоже так считаю. Но всё равно страшновато. — Что ж, по крайней мере, ты точно не будешь питаться только чипсами, — говорит мама однажды, когда я готовлю на ужин ризотто со шпинатом и кедровыми орешками, которое она съедает, не разогрев, а папа заливает кетчупом. Кетчупом! Ризотто! Ну есть у этих людей, которые называют себя моими родителями, совесть?! Но в любом случае в свой последний год я сажусь в Хогвартс-экспресс с ощущением того самого тревожного тудум, которое взволнованно вибрирует, само не зная отчего. Всё вокруг кажется таким хрупким. Возможно, от мысли, что это последний Хогвартс-экспресс в моей жизни. Слышите, как звучит это слово? Оно близкий родственник слова «никогда», а любое «никогда» имеет отзвук печали. Царапается, колет сердце на вдохе. Прислушайся. Шшш. Слышишь? Это мгновение последнее. А вокруг так много малышни. Какие они маленькие, Мерлин, мне кажется, мы не были такими маленькими! Впрочем, мне быстро удаётся найти купе с приятелями, и хотя все улыбаются, та же хрупкость чувствуется и здесь. Каждый, ловя улыбку соседа, думает, что меньше года пройдёт, и мы рассеемся как дым в воздухе, разлетимся как песчинки на ветру, далеко-далеко друг от друга. Кто-то останется друзьями, а кого-то мы увидим только через много лет, на встрече выпускников. Парочки разлетятся в разные концы нашего острова, который только кажется маленьким, и неизвестно, кто с кем ещё будет регулярно встречаться через год, а кто утратит эти связи, едва шагнув за порог новой жизни. А я... я вдруг с пронзительной остротой ощущаю, что именно со Скорпом наши пути, скорее всего, разойдутся. У нас ведь разное... всё. Семьи, будущее, цели, стремления. Всё-всё, кроме чего-то смутного, трудно вербализуемого, что сделало нас близкими друзьями быстро и легко. Всё, из-за чего я уверена, что у нас с ним одинаково подходящие обоим Завтраки и Субботы, но что вряд ли склеит наши дороги, словно скотч, в будущем. В ЖАБА я выбираю то, что у меня всегда лучше всего получалось: зелья, уход за магическими существами, травологию. Только Чары ещё, но и эта дисциплина скорее практическая, а я практик, не теоретик. У меня руки растут не из задницы, мне такое лучше всего даётся. А вот Скорпиус будет грызть гранит потвёрже моего: арифмантику, трансфигурацию, историю магии, изучение магглов. Только на Чарах и будем видеться. *** — Я написал маме, — говорит мне Ал. Библиотека хорошо подходит для таких разговоров: о таких вещах если и признаваться, то, конечно же, шёпотом. Есть вещи, о которых сложно говорить в голос, уж я-то знаю. — Не сказал? Написал? — спрашиваю я, не поднимая глаз от куска эссе, которое сейчас дописываю. — Да. Я присылал ей фотографии, ну, с Джорджем, и… написал ей, что это не просто мой друг. Это мой парень. Сразу захотел поймать сову, забрать письмо, но она уже улетела. Потом был рад, что отправил его. Потом всё одновременно. Пока ждал, что она ответит, сидел и перечитывал все её письма, чтобы убедить себя... Не знаю в чём. Что она любит меня достаточно, чтобы понять. — И что сказала тётя Джинни? — Написала спасибо, что я ей сказал. Призналась, что она как будто одновременно знала и частью себя не знала, и теперь рада, что я сказал ей. Что если я захочу, она тоже хочет познакомиться с Джорджем. И посоветовала сказать папе, когда буду готов. Сказала, что папа ещё лучше чем она понимает, каково, когда пресса твою жизнь считает своей собственностью. Я хочу сказать что-нибудь очень правильное и очень тёплое. Но иногда правильное и тёплое — это просто не лезть руками в чужое облегчение. Быть детьми Поттеров-Уизли — это много чего. Пироги. Дом бабушки Молли и дедушки Артура. Дом Поттеров летом, наша квартира, в которой почти всегда кто-то из родственников или друзей спит на диване, если надо переночевать в Лондоне по делам. И ещё — это не пальто, которое можно снять в коридоре. Мы не можем как все просто, блин, целоваться в пустых классах, и какие-нибудь гадости от школьных недругов — не худшее, с чем мы можем столкнуться. Я, вздыхая, закругляю мысль эссе. Очень рано понимаешь, что можно что-то одновременно любить и временами это же ненавидеть. — Тебе стало легче? — спрашиваю я Альбуса. — Да. Потому что я как будто и знал что она будет на моей стороне, и не знал. Она написала потом в том же письме чтобы я не забыл есть больше овощей, потому что диета Хогварта все ещё слишком богата вкусным, но не полезным. И теперь я точно знаю, что я не её проблема, а её сын, понимаешь? И не легче потому что... Она честно написала, что дом всегда будет домом, и Мюриэль мы как не пускали на порог, так и не пустим. И что она хотела бы изменить мир зубами, но папа руководит Авторатом, и он считает, что это незаконно. Я знаю, о чём Ал. Знаю, что он думает после Хогвартса уехать, потому что магическое сообщество по ту сторону океана больше и квир-сообщество в нём тоже больше и зубастее. Это мы тут живём в Оттери-Сент-Кэтчпоул, где три поколения Финниганов знают три поколения Уизли, а какая-то тётка училась в одном потоке и на одном факультете с Молли Уизли и поэтому считает себя вправе присылать мне своё бесценное мнение из-за статьи в «Ведьмополитене». А тёти Мюриэль — это социальный класс, и их очень много. Да что там, и наши ровесники совершенно не все прекрасные понимающие цветочки. У них — очень большой континент, и всё иначе. Но слушайте, это же полное дно! Уезжать, когда все твои друзья остаются, сбегать от семьи, которую ты любишь, от бойфренда, который с тобой не поедет, только чтобы не быть сыном Гарри Поттера ежесекундно. Я не говорю «не уезжай», когда он мне об этом рассказывает. Это было бы нечестно. Но мне очень хочется. — Кстати, я подумал, для тебя это будет важно услышать. Я всегда думал, что я в чём-то виноват перед мамой с папой. Что я такой. Как будто их недостаточно полоскали в прессе, чтобы теперь ещё и из-за меня... — Не... — начинаю я, но Ал обнимает меня и прерывает. — Я знаю, что Скорп думает так же. Что если тебе придётся терпеть вопилки из-за его фамилии, то он перед тобой заранее виноват и не имеет права. И заставлять тебя терпеть своих бабушку с дедушкой тоже не имеет права. Знаешь, что ему сказал его папа недавно? Что Малфои достаточно долго позволяли своей фамилии определять свою жизнь и что он Скорпу не советует продолжать эту традицию. Я какое-то время молчу. Очень романтично было бы сказать, что всё это глупости и неважно. В мире, где Клэр не является, скажем, тётушкой или мамой того, кто примет твои документы на стажировку. И в мире, где Скорпиусу Малфою нужно пройти комиссию по интеграции без вопросов: а почему это Малфои ещё и в маггловские финансы полезли?! Не хотят ли они незаконно обогащаться? — Мне нужно было время, чтобы всё-таки решиться написать маме. Но, Рози, я думаю: если я скажу папе, что я перед ним виноват, папа будет злиться. На мир, не на меня. И что, наверное, мы можем решить не навсегда, а на ближайший час: что мы просто тоже можем жить свою жизнь и как-то решать проблемы по мере их поступления. — Кто ты и что ты сделал с Алом? — смеюсь я. — Ты звучишь слишком как нормальный человек. Где три часа самоедства? — Ну спасибо, Рози. Часов самоедства было не три, а сто тридцать три, ты же знаешь. *** Эта осень проносится мимо очень быстро. Дни летят, словно скаковые лошади на ипподроме: на языках, в мыслях у всех только ЖАБА. Билеты, темы, комиссия, баллы, которые нужно набрать, чтобы пройти конкурс; встречи с представителями разных отделов Министерства, Мунго, бизнеса Косого переулка и других магических центров, которые рассказывают нам о требованиях, конкурсных условиях и ожиданиях от стажёров. Все чувствуют, что этот рывок — последний перед совсем новой жизнью, и одни целыми днями торчат в библиотеке, а других приходится отпаивать успокоительными. Тревожные мысли галопируют, набирая громкость. Кажется, что пока вся школа то учится, то что-то опять празднует, веселится, печалится, попадает на отработки и мечтает о поездке в Хогсмид, мы уже совсем иная каста и словно одной ногой вышли из Хогвартса. Я выморгнула, и уже Хэллоуин. Хэллоуин в Хогвартсе — это классно, когда тебе одиннадцать. А сейчас... Эй, можно нам выходные? И как-то удалить всю малышню из нашей гостиной, чтобы у нас была нормальная вечеринка, а не постоянно думать про возрастной рейтинг? Поэтому мы обычно все стараемся на Хэллоуин уехать. Благо нам, совершеннолетним, теперь слинять на выходные можно, пусть и с разрешениями и подписанными формами, потому что бюрократия не умерла даже для совершеннолетних. Я в прошлом году первый раз уехала как раз на Хэллоуин. Просто развеяться и потусить, как раз наша хаффлпаффская компания собиралась в новый клуб. Кстати: социальный рост и веяния эпохи! Теперь полуподвальные помещения в Косом переулке наконец-то используют более полезно, чем для хранения всяких там запретных артефактов. Джентрификация подземелий, страшное слово, но хоть не хоркруксы. В этот раз думаю остаться и отоспаться, но... Джеймс впервые собирает целый большой зал. Не Уэмбли, не будем ему льстить, но они арендуют очень приличный зал у магглов, на вечер обложив его чарами отвода глаз, заглушающими чарами и всей той бюрократической защитой от нарушений Статута, на которую Джеймс тратит больше сил, чем на репетиции. Я там буду. И точка. Вторая проблема — костюмы. Вы думаете: прикольно, можно нарядиться, скажем, Альбусом Дамблдором или другими крутыми ведьмами и колдунами с карточек шоколадных лягушек. Только это просто люди в мантиях, и сложно придумать более ленивый костюм, сделанный вползадницы, честно. Так что обычно у нас костюмы — это дикая смесь всяких инферналов, вампиров и монашек-убийц, неизвестных половине Хогвартса маггловских культурных символов, парочки обязательных Дамблдоров и прочего разброда. — Вампир? — спрашиваю я Скорпиуса, который ограничился чёрной мантией, клыками и кровавым следом у рта. — Это не костюм, это человеческая лень! — Это классика, — возражает Скорп. Он тоже собирается остаться, но я иду на концерт, так что в итоге и он идёт на концерт, не спрашивайте, всё всё ещё сложно. Конечно, идти туда вместе — не самая гениальная идея с точки зрения нашей так называемой PR-стратегии, но мы идём не вместе. Мы просто оба идём. К тому же это концерт панк-группы. Не считая того, что кто-то обязательно обольёт нас пивом, и я немного боюсь мошпита как идеи, там темно и... И нет, это не часть плана. Ну, немножко, ладно. И клыкастая лень в чёрной глухой мантии ему идёт, признаю. — А ты-то кто? — он оглядывает мой костюм, будто это ребус. Собрать его воедино он никак не может: розовые кудряшки, розовая мини-юбка, розовые шпильки, глиттер на щеках и веках, серпантин и заколочки самого девчачьего вида в волосах. — Я Пинки Пай. Мультик такой был, про пони, магию и дружбу. Его все любили, когда мне было лет десять. Только я в той версии, которая выросла и пошла на вечеринку с рейтингом повыше. Разумеется, я выбираю секси Пинки-Пай. Во-первых, я люблю розовый, на что имею право. В-вторых... Я — человек-френдзона, и обычно я выбирала что-то креативное. А вот на этот раз у меня розовое мини, которое следовало бы назвать микро, но все предпочитают уважительное наименование. И каблуки, в которых я не уверена, что смогу прыгать на концерте. У нас был на эту тему брейншторминг, и Лили голосовала за мини-юбку, Хоуп — за розовые скинни и топ с вырезом, я сама голосовала за «не умереть от ужаса», но в итоге мы останавливаемся на юбке. И да, я чувствую себя… Знаете, на пятом курсе наш проект по зельеварению — собственно, допуск к СОВ — мы защищали перед портретом Северуса Снейпа. Мужик и при жизни-то не отличался приятным нравом, так ещё и защита проекта была индивидуальная. Один на один, приходишь и такой: en garde, а на тебя Снейп смотрит так, будто… Ну сами представляете, а если не представляете, то в жизни этой вам повезло, вот что. Видимо, руководство решило, что нам нужен тест стресс-собеседования как концепции. Ну или Снейпу и посмертие не мило, если не к кому придраться. Так вот, я тогда волновалась меньше. — Ты изображаешь сексуализированную магическую мини-лошадь из маггловской детской культуры? — Скорпиус приподнимает бровь, будто он ко мне, конечно, привык… Но костюм мини-лошади в мини-юбке, это даже для меня слишком. Хотя, если уж совсем честно, сначала он всё-таки завис на полсекунды. Полсекунды, но я теперь совершеннолетняя женщина и умею цепляться за доказательства. Я тоже привыкла, что Скорп — это Скорп. Он в ситуации, где нормальные люди говорят «ты красивая», способен начать инвентаризацию культурного значения костюма. Но когда Лили мне полтора часа крепила на колдоклей розовый глиттер и Роксана не знаю уж сколько раз перекрашивала волосы, чтобы найти нужный оттенок розового, а я все эти полтора часа переживала, достаточно ли я худая, чтобы иметь право на такую длину — короткость! — юбки, вот сейчас неудачный момент быть Скорпиусом. Это несколько уничтожает мою самооценку. Она и так неуверенно стоит на каблуках и молится всем богам колдоклея. — Рози, у тебя отличный костюм, — Вик из Слизерина подходит к нам, изящно тряхнув гривой чёрных волос. И смерив Скорпа взглядом человека, который только что наблюдал гибель мужской дипломатии, поскольку Вик, разумеется, тоже была в костюмном брейншторме. — Малфой. Иногда я думаю, что тебе стоило бы самому себе наложить Силенцио. Профилактически. Вик, кстати, тоже вампирша — в маленьком чёрном платье и с энергией хищницы на охоте. У них в Слизерине нет воображения. Она идёт на концерт ради Джеймса, заранее уговорив меня, что я просто обязана её потом после концерта познакомить. Хотя я её предупреждаю, что Джеймс пока только воннаби-рок-звезда, а ведёт себя с девушками так, будто уже рок-звезда, и это вид романтической лицензии. Вик заявляет, что она все прекрасно понимает. Вот что мне всегда нравилось в слизеринках: если они собираются совершить ошибку, они делают это с таким видом, будто заранее купили на неё права. Мы собираемся в коридоре около статуи, которая охраняет вход в кабинет директора Макгонагалл. Сегодня мы отправляемся из Хогвартса через камины и портключи в её кабинете, в зависимости от маршрута и направления. Ужасно бюрократично, но лучше, чем давать костюмированным подросткам бесконтрольно разбредаться по Британии, правда? Ждём ещё Финнигана и пару ребят из наших. Портключи к залу продавались вместе с билетами, но с наценкой. Это Джеймсу дядя Джордж посоветовал. Панк умер, капитализм жив — ладно, шучу, ему правда надо оплачивать студию для записи первого серьёзного альбома, раз уж он уже попал в радиоротацию. Но активировать ключи нам разрешили только из кабинета директора, так что отправка красивых молодых волшебников и ведьм в маленьких чёрных платьях и розовом глиттере происходит под надзором всех портретов директоров Хогвартса. Мне ужасно нравится пытаться представить, что думает и чувствует наша директор и все портреты в кабинете с того момента, как нам начали давать хэллоуинские выходные и мы стали массово мигрировать по клубам, квартирникам и концертам прямиком из её кабинета. И теперь год за годом перед их глазами проходят семикурсники в костюмах. Может, они ведут турнирную таблицу костюмов и голосуют, кому что понравилось в этом году? Или считают урожай Дамблдоров. Кто-то рассказывал, что в прошлом году Дамблдор (портрет) каждого Дамблдора (костюм) просил подойти поближе, а того парня, который держал в руках лимонные дольки, даже похвалил. Я уже предвкушаю, как её взгляд на моё микро-мини проходит через стадии: «я директор школы», «я шотландская женщина», «я пережила войну, переживу и это». Школа чародейства и волшебства. Надежда и цвет британского магического сообщества. — Рози, ты сегодня розовый отпад, — Колин Финниган элегантно приподнимает кепку газетчика в знак почтения. — Не угадал, кто, но класс. — Острые козырьки, — угадываю я сразу, глядя на его твидовый костюм. Колин — полукровка во втором поколении, конечно, он сегодня весёлый сериальный гангстер. — Йес, мишш, — весело подтверждает Колин с самым ужасным брамми-акцентом, какой только может изобразить, то есть звуча так, словно пытается говорить сквозь слой каши во рту и ему мешают собственные гласные. Скорп на секунду смотрит на Колина с таким видом, словно искренне жалеет, что стирать людей с лица земли взглядом не входит в программу ЖАБА. И нет, мне это не нравится. То есть нравится. То есть я против ревности как концепции, это недостойное чувство. Но я за доказательства, что усилия с глиттером были замечены, если уж я рискнула выглядеть как Пинки-Пай из того фанатского правила, что про всё на свете уже есть хуманизированная эротика. Мы все сложные люди. Мадам Фриалан меня, к слову, одобрила, сами представьте с какой степенью восторга. Я не уверена, что это хороший знак. Пока мы поднимаемся по лестнице, Скорпиус, к его чести, понимает, что только что провалил экзамен по социальной функциональности, и тихо говорит: — Ты правда очень красивая. Я просто... Он запинается, смотрит на мои розовые волосы, потом строго на ближайшую стену. — Не был готов к концепции. — Поздно, пони уже ранены, — шепчу я. — Но тебе ужасно идёт твой ленивый вампирский антураж. Макгонагалл действительно смотрит на мою юбку. Потом на мои розовые волосы. Потом куда-то поверх моей головы, видимо призывая весь свой опыт преподавания подросткам и воспоминание о том, как она однажды пережила близнецов Уизли. — Мисс Уизли, — говорит она наконец сухо. — Постарайтесь вернуться в том же количестве деталей костюма, в каком уходите. — Прелестный оттенок розового, — замечает портрет Дамблдора. Я всегда знала, что бывший директор был тайным агентом Хаоса. Скорпиус закрывает глаза. Даже мёртвый директор в раме справился с комплиментом лучше него. Да, для людей, которые собрались на концерт не-вместе вместе, он со своими мини-лошадями явно провалился.