11

11

Портключ выбрасывает нас в узкий боковой коридор бывшего складского помещения, которое, если верить афише, теперь называется концертным залом, а если верить моим глазам, всё ещё считает себя местом для хранения муки, просто теперь обзавелось акустикой. Кирпичные стены, металлические балки под потолком, чёрные двери, временные перегородки, запах старого дерева, пыли и чего-то горячего от аппаратуры. Где-то уже грохочет группа на разогреве, так что пол под ногами чуть вибрирует, будто здание тоже нервничает перед первым большим концертом Джеймса. И правильно делает. Перед входом стоят две очереди: одна — на проверку браслетов и билетов, другая — на проверку палочек, возраста и, как выясняется, трезвости. Уж не знаю, какой гений решил проверять трезвость у людей перед концертом Джеймса Поттера, но зачарованный латунный совёнок на стойке честно щёлкает клювом и задаёт каждому один и тот же вопрос: — Назовите своё имя и сегодняшнее число. Мне кажется, этого явно недостаточно для оценки, это ж какую степень угашенности они отсеивают, но один парень в костюме инфернала уверенно отвечает: — Четверг. Совёнок поворачивает голову к охраннику. — Не рекомендую. — Это дискриминация инферналов, — возмущается парень. И тут я понимаю, что у них, видимо, просто очень низкая планка допустимой степени трезвости для допуска на концерт. — Зелье эйфории? — подозрительно спрашивает ведьма-охранница у девушки в костюме колдомедика-убийцы. — Нет, конечно, это «Молли», — оскорблённо отвечает девушка. Конечно, она знает, что зелье эйфории запрещено на такого рода мероприятиях волшебников, поэтому просто приняла маггловскую «Молли», то есть экстази. Какой дурак будет использовать запрещённые магические вещества, с которыми тебя не пустят, если есть маггловские? — MDMA внесён в список запрещённых стимуляторов. Распоряжение Министерства магии № 735, август этого года, — чирикает свой вердикт совёнок, знаменуя победу здравого смысла над Министерством магии. Мир настолько пал, что и «Молли» уже внесли в один список с Феликсом Фелицисом к запрету на спортивных соревнованиях и массовых мероприятиях вроде концертов. Пожалуй, не стоило говорить девушке, что её развернули вместе с её «Молли» благодаря усилиям моей мамы, которая и добилась этого распоряжения. Вик, конечно, даже не улыбается. В маленьком чёрном платье, с иссиня-чёрными волосами, алыми губами и выражением лица «я здесь, чтобы стать чьей-то проблемой», она выглядит так, будто охрана должна проверять не её палочку, а страховку заведения. Я выгляжу как розовый взрыв на фабрике блёсток. Особенно с учётом того, что вокруг не только Хогвартс, нет, ещё молодые колдуны и ведьмы старше нас, много кожи, тяжёлых ботинок, волос самого неожиданного цвета или зачарованных переливаться всеми цветами. Я на этом фоне выгляжу как ошибочная доставка розового торта на похороны. И да, на меня смотрят. Не так, чтобы неприятно. Скорее весело: кто-то узнаёт костюм, кто-то не узнаёт и пытается угадать, кто-то просто смеётся и говорит: «Розовая угроза», а одна девушка с зелёными волосами показывает мне большой палец. В конце концов, если в Хогвартсе мой костюм был ужасом (моим собственным в первую очередь), то здесь все странные, и странность становится неким признаком нормальности. И я решаю, что это хорошая новость. Ну, если уж ты самая блестяще-розовая пони среди разных, но столь же странных людей, держи копыто высоко и всё такое. На проверке палочек охранница смотрит на мои заколочки, на юбку, на шпильки, потом на палочку. — Активные чары в костюме есть? — Только колдоклей и надежда, — честно отвечаю я. Она кивает так, будто это вполне рациональный ответ. — Не потеряйся, вампир, — говорю я Скорпиусу. — Мне надо найти Джеймса до начала. — Разумеется, — слишком ровно отвечает Скорп. Я уже достаточно хорошо его знаю, чтобы понимать: «разумеется» сейчас означает «я сейчас буду вести себя нормально, даже если внутри меня умирает социальный институт». Вик кладёт мне руку на плечо. — Веди, Пинки. Бэкстейдж, как всегда, не столько место, сколько состояние души. Состояние души шумное, плохо организованное и пахнет горячими проводами, лаком для волос, пиццей, углеводами и паникой, тщательно замаскированной под уверенность. Они хотят здесь выступать, разумеется. Просто, знаете, сначала творческие люди хотят славы, а потом понимают, что слава — это когда на тебя приходят живые люди с глазами и ушами, эти худшие враги творческих людей, которые за нормально так денег за билет будут тебя слушать и на тебя смотреть. У стены стоят гитары, на полу валяются чехлы, кто-то теряет сет-лист, который держит в руке, кто-то ищет медиатор и орёт, что без именно этого медиатора не выйдет, потому что это «медиатор судьбы», кто-то спорит с техником, можно ли усилить бас ещё на полшага, а кто-то из группы, кажется, пытается пришить себе на куртку нашивку прямо на себе. То есть всё идёт прекрасно. Джеймс стоит посреди этого хаоса в расстёгнутой куртке, с взъерошенными волосами и таким количеством адреналина в крови, что, кажется, его можно было бы использовать как батарейку для маггловского грузовика. Кажется, его сейчас нужно либо отправить на сцену, либо он взорвётся. — Рози! — орёт он так, будто мы не в трёх шагах друг от друга, а на разных берегах Ла-Манша. И тут же сгребает меня в объятия, почти поднимая с пола. Я обнимаю его крепко-крепко, потому что это Джеймс. Джеймс, которого я провожала с Астрономической башни, когда он улетал из Хогвартса с уверенностью на три жизни и деньгами, которых одному рациональному человеку хватило бы на неделю, а ему, как выяснилось, на начало карьеры. Джеймс, который сначала пел для нас в гостиных, потом в каких-то подвалах, потом на квартирниках и в каких-то клубах. Джеймс, с которым мы когда-то устраивали марафон всех сезонов «One Tree Hill», обложившись джанк-фудом, потому что даже люди, уверенные в собственной неотразимости, иногда лежат лицом в подушку и говорят, что больше никогда никого не будут любить. Спойлер: будут. — Ты посмотри на себя, — говорит он, отстраняясь и окидывая меня взглядом. — Рози. Дядя Рон это видел? Ты вообще сегодня в роли моей милой кузины или сбежала из кабаре? — Я в роли моральной поддержки, — строго говорю я. — А моральная поддержка имеет право на глиттер. — Моральная поддержка имеет право на нормальную мантию до колен. — Моральная поддержка имеет право передумать поддерживать. — Снимаю претензию, — говорит Джеймс и поднимает руки. — Великолепная юбка. Очень поддерживающая. Вот тут я понимаю, что он всё-таки нервничает. Не так, как нормальные люди. Нормальные люди бледнеют, теряют слова, спрашивают, всё ли будет хорошо, а Джеймс становится громче, ярче, смешнее, словно пытается обогнать собственный страх на повороте. Потому что он Джеймс Поттер. Конечно, здесь и Лили с Алом. Лили на сам концерт пойти не может, она ещё несовершеннолетняя, а Ал просто не человек шума и толпы. Но там, где один Поттер, там будут и остальные два Поттера. Это закон природы. — Джеймс, дай я поправлю твою подводку. Стой и не дёргайся. Если ты выйдешь так, все решат, что тебя одевал и красил Ал. — Эй, — говорит Ал. Лили стоит на ящике — иначе она не достаёт до лица Джеймса — и держит в руках палочку с лицом прирождённого военного командира, который знает: весь успех концерта зависит от того, чтобы поправить воротник и привести наконец в порядок подводку Джеймса. Ал пришел не на концерт. Ал пришел проследить, чтобы Джеймс выпил воды, Лили не убила его за криво застёгнутую куртку, а сам Джеймс не решил прыгнуть в толпу до того, как убедится, что у толпы есть руки и намерение его поймать. — Не прыгай в зал, — говорит Ал, всё-таки протягивая Джеймсу бутылку воды. — Это называется нырять, а не прыгать. Я фронтмен, Ал! — Ты человек с костями. Поттеры. Один собирает зал, другая командует подводкой как маленькой победоносной кампанией, третий пытается предотвратить переломы. Семья — это когда каждый вносит свой вклад в общую катастрофу. Вик не стала тихо и смущённо кашлять из-за моей спины, а просто подошла и поцеловала Лили в щёку. Та, ужасно похожая в такие моменты на тётю Джинни выражением лица и готовностью собственными руками удушить любого Волдеморта, если ей будут мешать привести Джеймса в порядок, коротко оглядывается на нас с Вик. Особенно на меня, ведь весь этот взрыв на фабрике по производству пыльцы фей — её рук дело. — Отличная шея, — говорит Джеймсу Вик с таким видом, будто это весь бэкстейдж пришёл знакомиться с ней, а не наоборот. — Вик, — говорю я. — Слизерин. Сдаёт ЖАБА по Предсказаниям, потомок лицензированной Пифии с допуском от Отдела тайн, кусается не всегда, носит чёрное всегда. Вик, это Джеймс. Поёт и иногда забывает, что популярность — это не личная лицензия на право быть невыносимым. Джеймс расцветает. Ну конечно, скажи ему «невыносим» правильным тоном — и он услышит «харизматичный». Вик улыбается ему так, что я начинаю задумываться, правильно ли вообще поняла ситуацию. Может, это будущее волшебной музыки надо спасать от слизеринских предсказательниц, а не наоборот. Техник высовывается из-за колонки и сообщает, что если кто-нибудь ещё раз попытается колдовать рядом с усилителем, он проклянёт всю группу прямо сейчас, а потом уйдёт к магглам. Ал тихо спрашивает меня: — Скорп видел? — Видел. — Выжил? — уточняет Лили, потому что, ну конечно она в курсе, для чего именно извела на меня столько блёсток и нервов. — Спорно, — весело отвечает за меня Вик. — Лили, у нас портключ через семь минут, — напоминает Ал всем ещё раз, наконец успокаивая бедного техника. Я быстро обнимаю всех ещё раз. И когда мы с Вик выходим обратно в зал, я всё ещё улыбаюсь. Потому что это Джеймс. И вообще младшие Поттеры — ещё большее явление природы, чем сами Гарри Поттер и Джинни Уизли-Поттер. Потому что это его первый большой концерт. Потому что мой розовый глиттер держится, эта проклятая юбка пока не стала причиной международного скандала, Вик явно собирается съесть моего кузена живьём и назвать это знакомством, а где-то там, у бара или у входа, меня ждёт Скорпиус Малфой. Наверняка ведь пьёт воду, я-то хотя бы взяла себе коктейль (наливают тоже розовый и дымящийся!) а он решил, что кто-то в этом помещении всё же должен позорить молодость. И да, возможно, я чуть-чуть поправляю юбку перед тем, как идти его искать. Совсем чуть-чуть. Ну я не знаю, правда, как люди носят вещи такой анти-длины, не пытаясь их постоянно поправлять и не думая, насколько много эта юбка сейчас показывает. После разогрева наступает странная пауза: музыка стихает, но зал почему-то не становится тише. Люди говорят слишком громко, будто уши ещё не вернулись из предыдущей песни, кто-то пробирается к бару, кто-то проверяет макияж в экране телефона, кто-то пытается приколдовать обратно отвалившийся рог, а над сценой техники и пара явно очень уставших волшебников переставляют стойки, провода и световые шары. Я пытаюсь найти Скорпа взглядом, но в толпе это задача уровня «найдите одну конкретную мрачную аристократическую проблему среди сотни людей в коже и костюмах». А потом свет гаснет. Совсем. На секунду зал вдыхает. И когда над сценой вспыхивают белые искры, когда барабанщик выбивает короткую дробь, когда Джеймс Поттер выходит к микрофону так, будто собирается не петь, а лично спорить с миром, зал взрывается. Не метафорически. Магически тоже. Сразу видно, что за светотехнику отвечает дядя Джордж. — Добрый вечер, все, кто честно купил билеты, нечестно пронёс алкоголь, героически пережил портключ и донёс сюда свои задницы! — орёт Джеймс. — Если в зале есть мои родственники, не говорите бабушке Молли, что я сейчас сказал слово «задница» в микрофон, я ещё хочу пожить. Зал ржёт и орёт так, что я чувствую это подошвами. А потом начинается первая песня. На таких концертах музыку не слышишь. В неё входишь, как в чужой пульс, а пульс Джеймса Поттера на адреналине — это что-то вроде природной катастрофы, только громче. Она бьётся в ключицах, под подошвами, в горле, в волосах, в зубах, басы пытаются отделить мои органы друг от друга одной только силой звука, и если у тебя остались какие-то мысли, бас быстро объясняет им, что они здесь лишние. Припев весь зал начинает орать уже со второго раза, хотя половина, я уверена, слов не знает. Но смысл знают все. Мы громкие. Мы имеем право. Мы не будем удобными только потому, что вам так спокойнее. И знаете что? Да. Даже если ты розовая, маленькая, блестящая и вообще-то с факультета хороших людей, можно быть розово-громкой; можно быть громкой блинами и глиттером; можно быть громкой улыбкой и держать копыто высоко и радостно. Где-то на третьей песне меня выносит в мошпит. Я думала, что мошпит — это такой способ умереть под музыку посреди человеческой стиральной машинки, одобренный молодёжью. Но оказывается, что нет. Все толкаются, стиральная машинка крутится, грубо, жарко, но если кто-то падает, его тут же поднимают, если кто-то теряет заколку, её поднимают над толпой, а если Роза Уизли внезапно оказывается в центре, её не давят, а как-то сами собой оттесняют к краю. Мошпит оказывается воспитаннее среднего матча по квиддичу и с меньшим риском переломов. А потом Джеймс объявляет ту самую песню про девчонок. — Следующая песня образовательная! — сообщает он. — Для всех нас, дураков, которые думают, она такая милая, что может пойти не так? Всё. Девушки — опасные существа. Особенно милые. И начинается. Да ладно, вы же её тоже знаете. «Ты попал, парень», не подпоёте? Гриффиндорка, которая обыграет тебя в квиддич и потом объяснит, почему ты сам виноват; слизеринка, которая знает цену твоей метле, твоим ботинкам и твоей лжи; рейвенкловка, которая выиграет спор, пока ты ещё формулируешь вопрос. Что, правда не слышали? Гриффиндорцы и гриффиндорки, нынешние и бывшие, орут на своём куплете так, будто им лично выдали Кубок школы, слизеринки освистывают Джеймса с таким достоинством, что он хохочет в микрофон, а когда начинается хаффлпаффский куплет, кто-то за моей спиной орёт: — РОЗИ! И в следующую секунду меня поднимают на плечи. Под, конечно же, тот самый куплет: «...и у неё сто кузенов и дядя в Аврорате, парень!» — Эй! — кричу я, вцепившись кому-то в волосы, кажется, загонщику из Рейвенкло. Не то чтобы возмущённо, вид сверху классный. — Я предупреждаю, я вооружена надеждой! Он что-то радостно орёт в ответ, но я уже не слышу. Потому что магический прожектор выхватывает меня из толпы. Я оказываюсь в круге света, со своими розовыми кудрями, в юбке, которая до сих пор не решила, хочет ли она быть частью костюма или семейным позором, и Джеймс смотрит на меня. — О, вот она! Хаффлпафф, самая милая угроза в комнате! Рози, не делай такое лицо, я тебе обязан первыми рядами фанатов и половиной своей эмоциональной стабильности! Я показываю ему жест, который точно не стоит показывать бабушке Молли, и зал орёт ещё громче. И мне весело. Правда весело. Но свет только на мне. А рядом нет Скорпа. Нет моего дурацкого вампира в чёрной мантии, который, скорее всего, стоит у стены с лицом человека, которому культура нанесла личное оскорбление. Не моего. Вот именно от этого становится хуже. Меня спускают на землю как раз в тот момент, когда Джеймс отходит от микрофона, отпивает воды и вдруг становится почти серьёзным. — От нас всех многовато ждут, да? — говорит он. —Нам выдали мир, в котором для начала было поломано всё, что только можно, и теперь мы должны собрать слово ЖОПА из букв в, е, ч, н, о, с, т, ь. Мне двадцать, я вчера ел хлопья из кружки, потому что чистой тарелки не нашёл. Так что, может быть, сначала снизим ожидания до человеческих? Эта начинают звучать ниже, тяжелее. Не медленно, нет. Джеймс Поттер, кажется, физически не умеет быть медленным дольше восьми секунд. Но и этот звук, и Джеймс, они точно знают, каково есть хлопья из (духовно) чистой кружки ложкой в семь тридцать утра, когда думаешь, с каким на этот раз отделом Министерства будет предкарьерная встреча, смотришь на заголовок «Ожидать ли дефолта?» в папиной газете и мысленно повторяешь, как будешь какому-то задолбанному жизнью чиновнику рассказывать о своих успехах в Хогвартсе. И вот под эту песню я иду искать Скорпа. Мне приходится протискиваться между плечами, локтями, чьими-то крыльями, чужими стаканами, мокрыми куртками и одним парнем с нимбом, который извиняется так вежливо, будто мы не в концертном зале, а на приёме у министра. Я почти теряю одну заколку, наступаю кому-то на ботинок, получаю на руку чей-то чужой глиттер, хотя, возможно, это мой собственный, просто вернувшийся с войны. Скорпиус находится у стены, недалеко от бара. Конечно. Я должна была бы над ним смеяться, но, когда он видит меня, лицо у него меняется так резко, что у меня сердце удаляется из чата и отказывается выполнять свои анатомические функции. — Это для тебя! — кричу я ему в ухо. Он наклоняется ближе. — Что? — Это для тебя, идиот! Глиттер, который видно из Ирландии! Юбка, в которой невозможно жить! Всё это! Скорпиус замирает. Я не знала, можно ли в таком шуме услышать тишину, но, оказывается, можно. — Роз, — говорит он, и его почти не слышно, но я узнаю это «Роз». Серьёзное, тяжёлое, благородное, то самое, которое сейчас начнёт говорить про фамилии, прессу, родителей, дедушку Люциуса, пока я не состарюсь прямо в розовых шпильках. — Нет, — показываю я ему руками, потому что с меня хватит. Правда, невозможно же так, пусть сегодня можно быть громким розовым облаком «самой милой угрозы в комнате», можно представить, что их и правда нет, всех этих ожиданий. И можно, как сказал Альбус, решить на час. Вот сейчас: да или нет, Малфой. Потом будут все последствия, благородство, порядочность, но прямо сейчас, человек моя Суббота, человек мой Завтрак, мои разговоры про учёбу в День святого Валентина и мой невыносимый сноб, с которым мне легко быть какой угодно, вот прямо сейчас ты мне скажи только: да. Да. Или нет. Джеймс на сцене орёт про то, что мы не обязаны становиться будущим, которое нам навязали люди, не разобравшиеся с прошлым. Очень кстати. Спасибо, кузен. Можешь иногда быть полезным. Скорпиус выдыхает. И выбирает да. Он целует меня так, будто осторожность ещё секунду держится за край обрыва, а потом решает, что с неё хватит. Сначала лишь тень прикосновения губ, дуновение, отзвук. Но мама была права: целоваться — это врождённое умение. Или, может быть, никакое умение вообще не важно, только его тело, прижатое к моему, его руки вокруг моей талии, притягивающие ближе, его запах — он любит такие, очень холодные, будто водяные, я знаю его запах насквозь - его дыхание, касающееся моего лица, его губы, исследующие мои, и важно только и исключительно это. Из почти целомудренных поцелуи становятся глубже, дольше. Один растягивается, множится, пока их уже лавина, с короткими паузами на судорожный почти вдох, и снова ближе. Да. Да, да, да. Пусть будет на час или на пять минут. И пусть все эти статьи про «продалась за богатства семьи бывших Пожирателей смерти» идут к ебеням, мне всё равно, не хочу знать, не хочу думать. Только поцелуй меня ещё раз, ещё раз вдохни мне в губы, ещё раз проведи ладонью по шее, чуть задержавшись у ключиц, там, где кожа такая тонкая, что мне кажется: ты сейчас буквально держишь в своей ладони мой пульс. И меня. Пусть будет на сейчас. Или на час. И всё исчезнет. Кроме тебя. Романтично ли целоваться, когда ты в состоянии «только что из мошпита»; когда твой кузен со сцены выдаёт поколенческие социальные комментарии, переложенные на три аккорда и чистый драйв; когда у парня, которого ты любишь, во рту клыки, совершенно не предназначенные для романтики; когда ты чувствуешь на языке горькую краску, которой он нарисовал кровь в уголках рта? Да ну вас к боггарту. Сами попробуйте. Скорпиус пытается зарыться рукой мне в волосы и тут же обнаруживает, что укладка Лили превратила мои розовые кудри в капитальное сооружение, не предназначенное для вторжения. Его пальцы застревают где-то на подступах к крепостной стене. Он выдыхает мне в губы что-то похожее на смешок, отстраняется на дюйм и пытается отплеваться от глиттера. Его вампирская «кровь» размазывается по моему лицу, мой глиттер уже у него на губах, на щеке и, кажется, в душе, если она у Малфоев есть, а розовые локоны лезут мне в рот с упорством, достойным отдельной песни Джеймса. Мы выглядим как взаимная улика. Или как хэллоуинский спешл, снятый Тарантино: Дракула в Понивилле. Клыки оказываются острыми, длинными и совершенно не к месту. И в тот момент, когда у меня должны подгибаться колени (и они подгибаются, ладно, сознаюсь), потому что Скорп впервые забывает, что он порядочный, прижимая меня ближе, и его рука находит край моей живущей своей жизнью юбки, скользнув по бедру, я резко отдёргиваюсь. — Ай! Он бледнеет так, насколько вообще может побледнеть человек, уже изображающий нежить. — Извини, — говорит он, виновато глядя на меня. Розовый глиттер на его губах очень мешает трагедии. — Мерлин, я про них забыл. Тебе больно? — Как можно забыть, что у тебя во рту клыки? Он смотрит на меня. И вот тут, посреди жара, шума, пива и коктейлей всех цветов, дыма, горькой краски и песни, которую весь зал орёт так, будто это может спасти им жизнь, Скорпиус Малфой говорит: — Потому что это ты, Роз. И если это не романтика, то романтике следует пересмотреть своё определение.