13

13

У Лив, ну, нормально. Как и всегда у прошлогодней выпускницы и её двадцатидвухлетнего бойфренда, который работает где-то в Министерстве ассистентом ассистента. Точнее, это для меня нормально. Скорпиус же тут выглядит так, будто его неожиданно внесли в современные реалии без инструкции. Хотя ничего такого: посуда в раковине, чьё-то бельё на сушилке, толстый кот, икеевский диван, Лив в пижаме с совятами. Она встречает нас после хлопка аппарации сонно и флегматично. Пока мы шёпотом здороваемся, Локомотором раскладывает диван, левитацией отправляет мне простыню и пару пледов и говорит: — В душевой полотенце чистое. Розовое не берите, это моё для волос. Положите Муффлиато, ребята. Мы спать. Её бойфренд вообще не выходит, только что-то сонно бурчит. И мы остаёмся вдвоём. Прямо перед упомянутым предметом мебели. Взмахом палочки я расправляю простыню. Скорп всё-таки кое-как стягивает мантию и... знаете, что делает потом? Складывает её. Очень аккуратно. Чтобы не помялась. На полу, прямо рядом со стопкой маггловских журналов. Сухое, глухое «Муффлиато» ввинчивается в уши, и реальность вокруг нас мгновенно схлопывается до размеров этого продавленного икеевского дивана. Звуки огромного, чужого Лондона за окном, далёкое сипение труб и даже храп бойфренда Лив за хлипкой ширмой исчезают. Остаётся только наш собственный, личный, звенящий вакуум, в котором Скорпиус дышит так часто и шумно, словно пробежал марафон от самого Кингс-Кросс. Я кладу палочку на колченогий журнальный столик рядом с пустой кружкой. Что ж... Автобус перевернулся, инферналы повсюду, палочка в руках, огнетушитель наготове, совершеннолетние волшебники сегодня несознательны, смущены и, если что-то и соблюдают, то только собственное безумие. Я поворачиваюсь к Скорпу. Он выглядит... Мерлин. Он застыл на самом краю дивана, как бледное светловолосое привидение, на которого единорога только что стошнило блесками. Сняв мантию, он тянется было расстегнуть рубашку... Вот, между прочим, несмотря на всю лень костюма, с рубашкой он постарался, такая красивая, вечерняя. Но передумывает и снова садится. Он смотрит на меня своими огромными серыми, совершенно шальными глазами, и я буквально кожей чувствую, как в его умной малфоевской голове с грохотом рушатся шестерёнки. Ситуация требует сказать и сделать что-нибудь умное, романтичное, успокаивающее, проясняющее. И я, человек, у которого для данного случая не находится ни одного слова, выбираю самое практичное: запускаю пальцы под молнию своей дурацкой колючей фатиновой юбки. Звук расстёгивающегося замка в тишине купола звучит как выстрел, и я стягиваю юбку вниз. На пол падает этот розовый фатиновый кошмар, открывая мои ноги, покрывшиеся мурашками от сквозняка, и я остаюсь в простых белых хлопковых трусах и коротком концертном топе. Без этой юбки я чувствую себя голой, беззащитной, зато ужасно решительной. Я забираюсь на диван с ногами, поджимая их под себя, и оказываюсь почти вплотную к нему. — Я же говорила, Скорп... — тихо произношу я. — Я понятия не имею, что делаю, но вот. Так... странно. Мы сидели примерно так же близко много раз, и всё-таки сейчас всё вокруг другое. Тишина другая. Словно мы, конечно, и были много раз в обнимку. Но никогда — вот так. Не понарошку. Скорпиус замирает. Мне кажется, он даже перестаёт дышать. Его взгляд падает на мои колени, бёдра, потом судорожно взлетает к моему лицу, потом снова вниз. И что же говорит этот гений? Сначала он встаёт, потом сглатывает. — Давай окно закрою. Ты замёрзнешь. Глаза у него сейчас похожи на два серебряных сикля, круглые-круглые, светлые волосы растрепались и липнут ко лбу и шее. Да, это тоже неподходящий момент быть Скорпиусом. Нет, я понимаю логику: Рози, голые ноги, мурашки, не думать про голые ноги, надо как-то быть с ней осторожнее и нежнее, поэтому нужно как-то затормозить, успокоиться... Про что же ещё подумать? О, мурашки. Ей холодно, надо срочно закрыть окно. А потом, возможно, тебе надо в него и выйти, Скорпиус, вот что. Потому что я тоже волнуюсь. — Ты понимаешь, что сейчас звучишь как история из треда «самый тупой случай, как я пропустил намёк от девушки»? Я читала там, как девушка после вечеринки сказала парню, что не хочет ехать домой, потому что «наверняка сейчас уже не добраться», а он решил о ней позаботиться, полчаса искал расписание ночных автобусов и ещё гордился, что нашёл маршрут без пересадок, — я протягиваю руку и мягко касаюсь его ледяной, влажной ладони. Он вздрагивает от моего прикосновения, как от удара током, но пальцы не убирает. Наоборот, едва ощутимо прижимается ладонью к моей. — Или как повод мне сейчас умереть от неловкости. Он делает короткий, рваный вдох и подходит ближе, но словно сесть обратно не решается. Не доверяет себе самому, своим словам и мыслям. Ладонь ложится мне не на талию, а на плечо, пальцами осторожно обводя его пологий контур. Словно я — или он сам — сделаны из стекла, и ему ужасно страшно, что мы разобьёмся. Он весь как натянутая струна. — Это первое. — Что? — Не повод для тебя умирать от неловкости. Я просто... И Скорп вдруг опускается на колени прямо передо мной, рядом с этим низким диваном, так что наши лица оказываются на одном уровне. Я подаюсь ближе, и его руки, словно он до сих пор не поверил, что можно, скользят по моим бёдрам. — Роз, знаешь... Я хотел сказать Финнигану, что ему сегодня не повезло, и завтра не повезёт, и пусть ищет себе другой розовый отпад. И загонщику из Рейвенкло — убрать руки. И стоять там, когда тебя Джеймс подсветил, так, чтобы вообще все видели, что ты тут не одна. И тебе — что я не знаю, как теперь вернуться в Хогвартс и после всего этого делать вид, что мы просто вместе сидим на Чарах и как-то пишем эссе в библиотеке. Он говорит это почти сердито, будто честность — это тяжёлый предмет, который ему наконец надоело держать и хочется швырнуть кому-нибудь в окно. Наклоняет голову к моему плечу, упираясь в него лбом. Потом коротко выдыхает и вдруг тянется к палочке, безмолвно расколдовывая с себя клыки. Видимо, всё-таки вспомнил заклинание. Хорошо, а то лёгкая шепелявость несколько контрастировала с серьёзностью речи, хотя, пожалуй, лучше было бы избавиться от неё до признаний. Она несколько портила эффект. — Скорп. Я соскальзываю ниже, почти к самому краю, и сама тянусь к низу его рубашки, дёргаю её вверх. Скорп всё-таки стягивает её через голову, и она присоединяется на полу к моей юбке. Даже не сложенная, представляете? Видимо, в голове у Скорпиуса и впрямь землетрясение: он даже рубашку не сложил. Когда он наконец избавляется от неё, я вижу его торс, худющий и такой родной. Сухие руки, длинные тонкие пальцы, невозможно бледная кожа, плечи, чуть неловкая осанка человека, который привык быть чуточку слишком высоким для мира. — Что? Я молча обвиваю его руками, почти сползая к нему. Его талия оказывается между моих коленей, кожа к коже, его дыхание так близко к моему, и пахнем мы... ну, не какой-нибудь сверхромантичной лавандой и парфюмом, неет. Мы принесли с собой весь ольфакторный профиль концерта, а кончики его волос мокрые от пота, и я никогда, никогда ещё в жизни не чувствовала себя настолько... На своём месте. Я не имею в виду чужую квартиру или плед неясного происхождения, явно любимый котом, судя по клочкам чёрной шерсти. Я имею в виду, что даже этот дважды шерстяной плед становится почти уютным, когда мы вот так близко. — Мы можем решить только на час. На сейчас. Или на пока нас Лив не выгонит. Давай... весь Хогвартс будет потом. Просто на сегодня. И окно можно закрыть потом. Скорпиус долго смотрит на меня. Убирает пальцем прилипший к шее локон, потом рисует круги на моей коже. И я хотела бы понимать, что сейчас у него внутри, но нет. Я просто жду, и мурашки бегают по моим ногам, словно им тоже нервно. А потом он решается, или просто перестаёт держаться, потому что невозможно сейчас просто сказать «спокойной ночи», и целует меня. Сначала робко, сухими губами, но уже через секунду прижимается глубже, ловя моё дыхание. Попытка снять мой топ, не отодвигаясь друг от друга, приводит к тому, что я едва не стукаю его локтем в челюсть. Но мы уже установили, романтика несовершенна. Скорп тихо выдыхает мне в плечо, то ли рассмеявшись, то ли пытаясь не умереть от сосредоточенности, и всё-таки помогает мне выпутаться из шнуровки и застёжек. Длинные, обычно такие аккуратные пальцы путаются в них почти так же отчаянно, как я сама. Это, это Скорп, понимаете. Он касается моих ключиц сначала пальцами, потом губами, влажными, горячими, говорит почти не отрываясь от кожи, и голос у него уже не осторожный. Устал быть осторожным. — Знаешь, как часто я думал, носишь ли ты ту мою футболку, которую я тебе, помнишь, тогда дал, когда мы под дождь попали? Представлял, как ты в ней выглядишь. Какой она тебе длины. Правильно, Скорп. Можно кинуть этот кирпич в окно. Давай наплюём, нам сегодня можно, когда ещё, если не сейчас. И как именно мы потом оказываемся на диване, лёжа на боку, лицом к лицу, и только его ступни смешно торчат за краем, я и сама не знаю. Его руки снова находят застёжку моего бюстгальтера. Он возится с ней осторожно, почти неловко, а потом один палец скользит по округлости груди, словно всё ещё спрашивая разрешения. Даже сейчас, когда я чувствую, как он возбуждён, он пытается быть нежным. Не правильным. Не идеальным. Нежным. Словно эта нежность копилась так долго, что теперь мы вдыхаем её и выдыхаем, и всё вокруг становится просто нами. Ощущений слишком много — новых, непривычных, случившихся только сейчас, и сознание честно пытается всё зарегистрировать, а потом поднимает руки и сдаётся. Осознаешь потом, Роза. Сейчас будем просто чувствовать. Я целую его сама — в уголок губ, в шею, в ямочку между ключицами. Возвращаюсь ладонями к его плечам, спине, подбородку, рукам, будто кончики пальцев должны подтвердить: правда, это правда происходит. Внутри вертятся чувства, смешиваясь, как зелье, с которыми ты облажался, меняя цвет и фактуру ежесекундно; волнение мелкой рябью под кожей, неверие, радость, нежность — и этот набат в висках: Он тоже. Он тоже. Он тоже. Я слышу, как меняется его дыхание, как оно становится рваным. Как поцелуи, которыми он покрывает мою кожу, теряют последнюю попытку быть терпеливыми, и узнавание друг друга становится жадным и почти судорожным, пока мы стараемся запомнить друг друга на случай, если мир всё-таки рухнет. Плед сползает на пол. Подушки сминаются. Диван издаёт звуки примерно как старая телега, ненавидящая эту возню человеческой страсти. Но мне уже наплевать, потому что сейчас Скорпиус держит меня так, будто я его персональное солнце. Он замирает, когда пальцы находят край моих трусов. Не спрашивает вслух, но я всё равно понимаю вопрос и сама выгибаюсь навстречу. Сначала ощущение его пальцев кажется чуть странным. Не неприятным — просто новым, почти нейтральным, словно тело ещё не решило, как именно ему это воспринимать. Но Скорп очень старается не торопиться. Двигается осторожно, ищет, что мне приятно: очерчивает пальцем круг у входа, прикасается мягко, легко, изучает каждую складку — и моё тело довольно быстро голосует: больше. Один палец, потом второй внутри — и это снова непривычно. Не больно, не плохо, скорее просто странно, когда он осторожно двигается во мне. Но потом это странное, нейтральное ощущение вдруг сменяется электричеством: быстрым, кусачим, текущим по телу — и я впервые, наверное, так остро чувствую, что сигналы внутри нас, от нерва к нерву, это и правда электричество. Я только краем сознания успеваю подумать, не глупо ли, что я такая мокрая, может быть, это странно, а Скорп сам почти стонет, произнося что-то бессвязное и нежное мне в кожу. И в то же время между мной и моим телом словно стоит какая-то стена, прозрачная, но плотная. Это так хорошо, мне так хорошо, — но я почему-то не могу до конца провалиться в это «хорошо». Как будто тело всё чувствует, а я стою на полшага в стороне и не знаю, как вернуться внутрь себя. Я хочу дать ему понять, что он тут не один, что нас в этом безумии двое, и опускаю руку вниз, проскальзываю под резинку его боксеров. Нащупываю его — горячего, напряжённого, едва успеваю убедиться какая оказывается это приятная штука на ощупь, такая гладкая, мягкая кожа, класс — и сжимаю пальцы. Скорпиус издаёт такой звук, будто его ударили под дых. Я делаю всего два медленных, пробных движения ладонью вверх и вниз. Просто чтобы почувствовать его, привыкнуть… И всё. Его пальцы судорожно впиваются в моё плечо. Он издаёт короткий, почти испуганный горловой звук и утыкается лбом мне в грудь, тяжело и часто дыша. Пара коротких, рваных движений всем телом — почти непроизвольных, — и моя рука становится мокрой и чуть липкой. Да, собственно… Всё. Несколько секунд мы лежим в абсолютной, звенящей тишине. Ну… На самом деле, мне кажется, это звучит довольно прикольно, когда твой организм на нервах вдруг решает: на тебе, молодой человек, оргазм от двух движений. То есть в теории женские множественные оргазмы звучат солидным преимуществом, но либо со мной что-то не так, либо наш организм и первый-то может решить просто выключить, потому что сегодня не в настроении. Поэтому первым чувством я успеваю ему — и, возможно, мальчикам вообще, не знаю, все ли они такие или это его персональная фича — немного позавидовать. Что? Я тоже так хочу. У него вот оказывается есть кнопка «две минуты — и ты счастлив», а у меня какая-то система рычагов и шестерёнок, которая вот не хочет — и не фурычит сегодня. — О Мерлин… — доносится полный ужаса шёпот Скорпа куда-то мне в рёбра. — Нет-нет-нет. Роз, прости. Я… я не хотел. Прости меня, я такой идиот. Он пытается отстраниться, в глазах у него такой концентрированный, вселенский стыд, словно он только что случайно взорвал Большой зал Хогвартса на глазах у министра магии и теперь хочет проклясть себя, своё тело, гормоны или срочно изобрести маховик времени и отмотать всё назад на пять минут. Я удерживаю его одной рукой (потому что обнимать его, размазывая по нему его же физиологические жидкости, кажется всё же чуть странным, так что я пытаюсь придумать обо что бы втихую вытереться, если нам тут ещё спать) и тихо говорю: — Эй. Эй. Всё хорошо, правда. — Нет, я… — Скорп, правда, — я глажу его по плечу, потому что если он сейчас отползёт от меня и начнёт казнить себя на расстоянии, вот это точно лишнее. — Если честно, я сама, мне кажется… ну, не готова сейчас продолжать. Он замирает. — Это не потому, что ты что-то не так сделал, — тут же добавляю я, видя выражение его лица. — Мне было приятно, правда. Просто… ну, знаешь, моё тело решило, что у него нервный перекур. Я не жалею, Скорп. Просто, мне кажется, я тоже устала. Перенервничала. Слишком много всего сразу, не знаю. Какое-то время мы так и лежим, обнявшись, в тишине, награждая диван Лив мокрым пятном сомнительного происхождения. Ох нет, мозг, пожалуйста, не думай о том, что мы, возможно, вообще не первая парочка, оставившая здесь пятна подобного рода, а теперь ещё и лежим на этом диване, что отдельный сорт кошмара приватности. Ладно. Простыня-то точно чистая. А что там под ней — дело дивана, а не моё. — Пойдём в душ? — тихо спрашиваю я. Хотя бы потому, что моя укладка всё ещё обладает стойкостью несущей стены, а я хочу свои волосы обратно. Да и его теперь надо отмыть от всех тех жидкостей бутафорского и естественного происхождения, которые делают нас обоих гигиеническим кошмаром. Он кивает, и мы тихо пробираемся в душевую — маленькую, где на небольшом пятачке пространства втиснуты собственно душ, раковина и стиралка, а постиранное и только приготовленное к стирке лежит вперемешку. Скорп буквально зависает. Сначала я думаю — это с непривычки, не каждый день Малфой видит современные маггловские душевые. Даже не спрашивайте меня, к слову, как обстоят дела с душевыми в Хогвартсе. Давайте начнём с того, что туалет Плаксы Миртл спасибо хоть починили к моему второму курсу. Сами посчитайте через сколько лет после поломки. Со статьёй расходов на обновление сантехники у нас чуть похуже, чем с переоборудованием Хогвартса в место хранения философского камня. Деньги на содержание и кормление гигантской трёхголовой собаки попечительский совет, очевидно, выдал не глядя: не вопрос, самая естественная статья расходов в магической Британии. П — приоритеты. Вот душевые при таких приоритетах представьте сами. Но тут я понимаю, что завис он именно над синим полотенцем, которое выдала нам Лив. — Что-то не так? — спрашиваю я. — Ты чего завис? — Я не завис. — Скорп, ты смотришь на него так, будто оно держит твою душу в заложниках. — Это чужое полотенце. Я молчу, потому что пока не представляю, что на это можно ответить. — Я не могу пользоваться чужими полотенцами, — выдавливает Скорпиус так, словно раскрывает Самую Страшную Тайну своей фамилии. Хотя страшные тайны Малфоев после войны знает теперь большая часть магической Британии. А про полотенца, выходит, только я. — А как ты Хогвартс переживаешь? — невольно интересуюсь я. — В Хогвартсе у меня свои, — говорит он наконец с таким трудом, будто признаётся не в текстильной зависимости, а в смертном грехе. — Мне бабушка присылает. Раз в неделю. — Нарцисса Малфой присылает тебе полотенца в Хогвартс. — Роз. Да, потому что ну не могу я пользоваться чужими. Я знаю, что они чистые, но не могу и всё тут. И ещё она пишет, чтобы я не вытирал лицо полотенцем для тела. И… всё. То есть я — всё, в этот момент. Понимаете, если перечислить, что с нашей романтикой пошло не так этим вечером, то примерно ведь всё, правда? И вот теперь я узнаю, что где-то в Малфой-мэноре Нарцисса Малфой пишет внуку письма и пытается убедить его, что человечество придумало отдельные полотенца для лица и тела по гигиеническим причинам, а не просто так. Это должно бы окончательно добить ночь. И добивает, в каком-то смысле. Любые люди на нашем месте умирали бы от неловкости или от желания теперь никогда друг друга не видеть. А для меня ничего не меняется. Мой (формально не мой, но отстаньте, мне сегодня можно) Скорп остаётся собой, ровно таким, каким я его знаю. И мне не хочется бежать или перебирать все провалы сегодняшнего вечера. Это такая невероятно его деталь — эта неожиданная упоротость в вопросе своих и чужих полотенец. Это просто лучшее, что я могла бы про него узнать. Правда. У любого человека есть некая бытовая ебанутость — это, по моему скромному мнению, закон природы. Мы её прячем, застёгивая мантию и надевая серьёзное лицо, говорить с людьми об этом — совершенно невероятный уровень эксгибиционизма, не всем доступный. И всё же она есть абсолютно у каждого. Мне нравится узнавать такое о людях. Я не люблю коллекционировать знания о красивом и парадном — я люблю узнавать, какой завтрак человек любит и каким он становится, когда по-варварски отрывает от любой коробочки всё, что отрывается, а выглядит она в итоге так, будто её грызли книззлы, вместо того чтобы просто открыть её как нормальный человек с руками. И вот посреди вечера, который не удался именно в том отношении, ради которого у меня было с собой то зелье, узнав, вероятно, самую странную из возможных бытовых странностей Скорпиуса Гипериона Малфоя, я… Я никогда не любила его сильнее. Это чувство толкает меня внезапно, бьёт прямо в грудь и почти невольно вырывает смешок, а потом заполняет лёгкие и заменяет собой весь воздух. Я люблю его так сильно, что романтика извне мне не нужна — я принесла свою, контрабандой и с избытком. Мне кажется, вообще нельзя любить кого-то так сильно, это незаконно; люблю и когда он спорит с людьми в интернете о какой-нибудь ерунде, и когда не может сказать комплимент, и когда зависает при виде душевой, и когда вместо красивой и гладкой страсти у нас ничего не случается. Люблю, и даже если бы очень хотела перестать — не смогла бы. — Я люблю тебя, — говорю я. — Правда люблю. С полотенцами и без. Он смотрит на меня так, будто я сказала что-то невыносимое. — Я тоже, Роз. Какое-то время он молчит с самым беспомощным видом. — Никогда не думал, что скажу это в ванной чужой квартиры, споря о полотенцах. — Мы не спорим, — отвечаю я, прижимаясь к нему ближе. — Я высушу тебя заклинанием, катастрофа остановлена.