14

14

Просыпаюсь я от запаха кофе и ощущения, что на мне лежит рука Скорпиуса. Несколько секунд это единственный факт во вселенной: рука Скорпиуса, его дыхание у меня в волосах, мой нос где-то у него под ключицей, плед, чужой диван и совершенно невозможная мысль, что вот так можно просыпаться. Нет, подождите. Вот тут остановлюсь я — значит, остановитесь и вы. Просыпаться. Вот так. Вместе. Возможно, каждое утро. Обниматься, думать, не затекло ли у него плечо, и всё равно не хотеть отодвигаться; жарить блинчики, варить кофе, щуриться на солнце, а потом проживать наше — наше, наше, вместе, а не по отдельности — воскресенье… И, глядя в потолок Лив, я думаю: вот так, ровно так выглядит и ощущается счастье. Вот оно. Моё личное, для меня скроенное счастье. Потом откуда-то из-за стойки, заменяющей им стол и место для хранения бумажек, газет и прочей бытовой ерунды, доносится голос Лив: — О, вы живы. Кофе хотите? Скорпиус вздрагивает всем телом. Но руку не убирает. Утро после оказывается страннее, чем я думала. Особенно когда вас вырубило после перегруза, склеило в один комок на чужом диване и накрыло пледом, и вообще, что люди делают утром после того, как признались в любви на фоне полотенечной катастрофы, а потом пытались отмыть мне волосы, изведя совершенно неприличное количество шампуня? Я не знаю. Ну, одеваются, вероятно. Мир расширяется обратно, сволочь такая: чужой диван, чужой плед, чужой кот, который запрыгивает к нам с таким видом, словно крайне недоволен тем, что мы существуем на его территории. Где-то кофе, где-то жизнь, и я — в руках Скорпиуса Малфоя, будто это самое естественное место на свете. За что я люблю Лив, так это за её абсолютную невозмутимость. Когда-то она пришла к Макгонагалл с несделанным эссе, которое нужно было сдать, и совершенно спокойно сказала: «Мэм, я всё равно рассчитываю завалить СОВ по Трансфигурации и дальше пойти по профилю Травологии. Давайте вы лучше потратите время урока на учеников, которые, в отличие от меня, сидят здесь осмысленно. Снятые баллы факультета обязуюсь компенсировать у профессора Лонгботтома. Спасибо, мэм». И пережила ответный взгляд директора с философским спокойствием сфинкса. Именно эта тотальная невозмутимость позволяет нам как-то пережить первую неловкость, пока мы кое-как выпутываемся из пледа и одеваемся. — Ты с Малфоем? — спрашивает она, когда мы со Скорпом подходим к стойке. — Не парься, Роз. Фотки я делать не собираюсь. Скорп, кофе? Бойфренд вообще молчит, кивает и ест сендвич из ветчины с ветчиной и листочком салата. Он явно пребывает в том блаженном состоянии воскресного утра, когда человек отказывается быть живым вербальным существом как минимум до двенадцати. Скорпиус немного деревянным движением принимает кружку с кофе. Кажется, он всё ещё пытается понять мир, в котором «ты с Малфоем?» может звучать просто как вопрос, а не как начало скандала. Да-а-а… Его вчерашняя рубашка действительно выглядит как место преступления. Во-первых, глиттер оказывается не косметикой, а некой магической субстанцией: однажды попав в твою жизнь, теперь он обнаруживается везде. Во-вторых, каких только пятен там нет, включая мою помаду. Хорошо, что мы не вернулись вчера в таком виде под грозные очи директора Макгонагалл. Я поднимаю на него глаза… И, кажется, вижу, что он думает о том же: вот так, именно так мы могли бы просыпаться. И это знание теперь нельзя не-знать: каким именно может быть наше утро. А потом Лив говорит, что диван сам себя не сложит, и просит аппарировать аккуратно — в прошлый раз ей снесли сушилку. Говорю вам: эта девушка — богиня. Скорп поднимает свою идеально сложенную мантию и накидывает поверх убитой прошлой ночью рубашки. Я кое-как завязываю волосы в узел и иду искать, куда кот Лив заиграл мою палочку. — Я же не была совсем ужасной? — спрашиваю я у него, пока он складывает плед, а я пытаюсь заклинанием сложить драный диван. Но тот меня не слушается. Безобразие! Я лучшая ученица школы, что это за победа механики над интеллектом?! Он оборачивается так резко, будто я сказала что-то на неизвестном языке. И да, пока мы пьём кофе, ночь ещё как будто продолжается. А теперь накатывает всё это: всё ли в порядке, вдруг он жалеет, вдруг всё испортилось и никакие признания в любви на фоне полотенец ничего не исправляют, а только делают хуже? — Ну, в смысле, клыки были, конечно, твоей диверсией, но я тоже не то чтобы… И секс не вышел, хотя я, между прочим, подготовилась как ответственная ведьма. Что вообще-то само по себе звучит как заявка на премию за худшую романтическую фразу утра. Я говорю потоком, потому что многое обо мне правда, но главное вот что: когда я волнуюсь — я говорю. Скорп, кстати, наоборот склонен молчать. Видите? Мы идеальная пара. Если бы мы оба выплёвывали по сто слов в минуту, как я, было бы гораздо хуже. Главное — совпасть бытовой ебанутостью и дополнить друг друга в способах переживать тревогу. Патентованный рецепт того, как понять, что вы созданы друг для друга. Скорп отвечает не сразу. Во-первых, он занят идеально аккуратным складыванием пледа. Во-вторых, видимо, сам не ожидал, что я тоже волнуюсь. Нет, что ты, хочется мне сказать. С чего бы мне волноваться? Это же вчера всего лишь сама затеяла всю эту диванную авантюру, а потом сама же её и запорола. Великолепное начало отношений. Сразу начинаешь думать, что именно это напишут на надгробии нашей безвременно скончавшейся любви. — Роз, я вчера забыл, что у меня во рту клыки, перестал быть полезным человечеству примерно через полторы минуты, а потом не смог пользоваться полотенцем. Если кто-то из нас и имеет право переживать за качество исполнения, то не ты. Он наконец откладывает плед в сторону и подходит ближе. И обнимает меня, уже без неловкости и неуверенности — так, словно мы обнимались вот так тысячу «вчера» и будем обниматься тысячу «завтра». Так, словно он и вправду не может поверить, что это я спрашиваю, была ли я ужасной. И это главное. Для меня это самое главное. — Я хотел быть с тобой, подсолнух. Я был с тобой. Всё остальное… — он запинается. — Я не говорю, что это неважно. Просто не главное. Обстановка в конце концов не способствовала. — Правда? — спрашиваю я, уткнувшись носом ему в плечо. Он отвечает не сразу, сначала только крепче прижимает меня к себе. — Правда, — тихо выдыхает он мне в макушку. А потом добавляет: — Я не хочу обратно. В то, как мы называли это дружбой. — Скорп… — Я могу молчать при всех. Я понимаю, почему надо, я не идиот. Ну… не в этом смысле. — Мне кажется, у нас у обоих спорное утро для таких заявлений. — Справедливо, — говорит он. — Но я не могу сам с собой называть это дружбой. Уже нет. Рози, мне важно, что всё случившееся вчера случилось на самом деле, и что мы не будем делать вид, будто нет. — Ребята, диван, — жизнерадостно напоминает Лив, потому что я так и не победила пока палочкой механизм этой икеевской штуки. Наверняка у неё название вроде Stromur и характер как у настоящего Stromur — судя по тому, как она отказывается повиноваться. Скотина. — Я не буду делать вид, что ничего не было, — говорю я Скорпиусу. — Я тоже не могу и не хочу. Только что делать со всем остальным, я пока не знаю. — Для начала нам надо попасть обратно в Хогвартс, — он отходит, чтобы тоже найти свою палочку, и явно собирается вернуться в ипостась «холодного равнодушного Малфоя». Получается, с учётом его внешнего вида, всё ещё державшихся на мантии запахов и теперь добавившегося к ним шампуня Лив «Сладкая ваниль», откровенно так себе. — Не в Хогвартс, — поправляю я. В Хогвартс в таком виде может вернуться только человек, который мечтает стать учебным пособием. — Сделаем так: тебя я доставлю аппарацией к мэнору. Ну, на край ваших защитных чар, дальше сам дойдёшь. Потом отправлюсь к Джеймсу и одолжу чьи-нибудь джинсы, чтобы не показывать папе юбку. У него есть коллекция вещей, забытых подружками. Не смотри на меня так, он их, конечно, постирал, просто теперь у него всегда есть во что переодеться. А оттуда я поеду домой на такси или метро. Поспим, придём в себя и вернёмся в Хогвартс к понедельнику. — Практичный Хаффлпафф практичен как всегда, — улыбается Скорпиус. И неожиданно добавляет: — Напиши мне, когда будешь дома, ладно? Чтобы я знал, что всё в порядке. И оказывается, пережить можно всё: концерт, неловкость, то, что у нас получилось вместо нормального секса, попытку отмыть меня от колдоклея. А потом умереть от одной этой простой фразы, растёкшись по полу лужей розового сиропа под его взглядом. Мы отходим от сушилки: имущество Лив надо уважать. Она и её бойфренд прощаются с нами. А я глубоко вдыхаю, готовясь не к аппарации, с ней-то у меня всё нормально, в отличие от Скорпиуса. К прощанию. Потому что я тоже понятия не имею, как теперь делать вид, будто мы просто вместе сидим на Чарах. Я словно довожу его до границы его мира, дальше — Мэнор, его семья, портреты, павлины, полотенца и всё то, чем был Скорпиус до меня. — Ну что, доставлен целым. Сервис Хаффлпаффа благодарит за доверие, — говорю я и делаю вид, что голос у меня не дрогнул. Он осторожно касается моих волос, и теперь его руке наконец удаётся романтично в них зарыться, притягивая меня ближе. — В Хогвартсе я не хочу, чтобы ты думал, будто я прячу тебя, потому что стыжусь, — добавляю я. Потому что, наверное, это надо проговорить, иначе Скорпиус, будучи Скорпиусом, будет драматично думать, что всё дело во вражде и его фамилии. — Я знаю, — отвечает Скорпиус. — Нет, ты будешь знать это теоретически. А потом станешь стоять где-нибудь у окна и выглядеть печальным призраком имени себя. Он молчит. Потому что да. Именно это он и собирается делать — и даже репетировать не нужно, потому что уж трагически красивым бледным аристократом он умеет быть экспромтом, без всякой подготовки. — Это потому, что пока мы с тобой слишком зависим от решений людей, которые могут читать «Ведьмополитен» и, вполне возможно, являются идиотами. Пока у нас не примут все документы и мы не выпустимся, я не хочу, чтобы наше будущее зависело от колонки Риты Скитер. — Я знаю, — повторяет Скорп. — Я просто иногда буду ненавидеть это знание. — Я тоже. В такие моменты даже я начинаю сомневаться в своём решении любить человечество, поверь мне. Он всё-таки улыбается. Совсем чуть-чуть. — Не прекращай окончательно. Главный подсолнух Хогвартса не может сдаться цинизму. — Пусть тогда человечество ведёт себя прилично, — улыбаюсь я. — Хотя это, пожалуй, завышенные ожидания, судя по некоторым личностям. Он наклоняется и целует меня. Без клыков, без музыки, без толпы, без Джеймса, орущего в микрофон за нас обоих — просто утро, холодный воздух, край защитных чар и его ладонь в моих волосах. И это хуже. И лучше. Потому что всё между нами по-прежнему остаётся правдой, даже когда уже нет адреналина, решимости и всего остального. Просто так — в тишине, в собачьем холоде утра, снова мы, он и я. А потом он отпускает мою руку. Вот это, оказывается, труднее аппарации. *** К тому моменту, когда Роза аппарирует его к границе территории мэнора, Скорпиус уже усталый достаточно, чтобы несколько секунд просто стоять и смотреть, как она исчезает. И только потом понимает две вещи. Первая: на нём всё ещё чёрная мантия от костюма вампира. И ладно мантия — она чёрная и потому хранит улики только в виде запаха. Но на нём ещё и рубашка. Блестки, красная краска от вампирской «крови», размазавшаяся по вороту, какие-то вообще неизвестно откуда взявшиеся пятна. Розовая помада на воротнике. Помада. На воротнике. Скорпиус смотрит на неё как на смертный приговор, вынесенный барби-розовым блеском. Просто-таки барби-кор хоррор. Вторая вещь: он не предупредил семью о том, что собирается на концерт Джеймса Поттера. Это казалось лишним — меньше знаешь, крепче спишь, и он собирался вернуться по порт-ключу в Хогвартс и провести воскресенье в спальнях Слизерина, отсыпаясь. И вот теперь в таком виде ему предстоит войти в Малфой-мэнор. В дом, где бабушка однажды заметила с другого конца столовой, что у него неправильно завязан галстук. В дом, где портреты умеют молчать так, что лучше бы кричали. В дом, где эльфы узнают о тебе всё раньше, чем ты сам. В тот самый момент, когда папа, бабушка и дедушка, вероятно, пребывают в полной уверенности, что их сын и внук находится в Хогвартсе, учит таблицы трансфигурации позвоночных или готовится к ЖАБА по арифмантике. Смертная казнь на минуту кажется предпочтительнее. Павлины в закрытом утеплённом вольере орут как обычно орут павлины — будто кто-то наступил на волынку, — и это совершенно не обнадёживает. Он направляет палочку на рубашку, вспоминает, что именно с очищающими заклинаниями ему всегда не везёт — то ли запястье не так поворачивает, то ли ещё что, — и решает, что смерть от стыда всё же предпочтительнее розового взрыва на груди. Разумеется, он пытается пройти через боковой вход, потому что не совсем уж идиот. Разумеется, не выходит. — Молодой хозяин вернулся! — радостно возглашает где-то сбоку Милли. Предательница и коллаборационистка. — Я вижу, — говорит портрет какой-то из его прапрабабушек таким тоном, будто это зрелище останется с ней теперь до конца посмертия. А потом Скорпиус соображает: фамильные охранные чары привязаны к папе, и в тот момент, когда Скорпиус их пересек, семья уже получила уведомление о внезапном прибытии блудного внука. Так что боковой вход в любом случае его не спас бы. — Молодого хозяина ждут в столовой, — всё так же радостно сообщает Милли, с хлопком появившись рядом. — Разве ты не в отпуске? — безнадёжно уточняет Скорпиус. Законы нового времени всегда соблюдались в доме так же неукоснительно, как своевременная выплата обоих налогов — маггловского и магического, — потому что Драко Малфой прекрасно понимал риски и последствия. — В отпуске, — скорбно подтверждает Милли. — Но я могу встретить молодого господина и в отпуске! В столовой уже завтракают. Бабушка поднимает глаза первой. Потом отец. Потом дедушка. Наступает тишина. Не неловкая, а малфоевская — то есть такая, в которой можно было бы заморозить озеро, а потом устроить там фестиваль ледяных скульптур. Скорпиус стал бы его главным хитом, с лаконичной табличкой «Возвращение». Зрелище открывается их глазам как сцена, когда наконец поднимается занавес: воротник, состояние рубашки, синяки под глазами и волосы, торчащие во все стороны так, будто он Поттер, потому что вчера Скорп заснул ещё с мокрой головой, а утром встал как встал. Но самое главное — они все смотрят на него. На того, кого прошлой осенью папа всё-таки отправил к своему колдопсихологу и кто потом курсом пил очень мягкие зелья от того, что в этом доме депрессией не называли, хотя от отсутствия названия суть не меняется. — Скорпиус, — говорит наконец бабушка так, словно он только что спустился из своей комнаты самым обычным воскресным утром. — Садись. Судя по твоему виду, завтрак необходим. Скорпиус пытается принять вид человека, который просто вернулся домой после продуктивного учебного уикенда и вообще заскочил проведать семью в перерыве между арифмантикой. Судя по лицу отца, не получается. — Доброе утро, — преувеличенно бодро говорит Скорпиус. Так всегда делает Рози. В моменты неловкости или волнения она превращается в ураган бодрости и дружелюбия, что служит одновременно её оружием, проявлением её социальной адаптации и методом мгновенной социальной деадаптации всех окружающих. Но, по-видимому, магией Рози он не обладает. В её исполнении это прозвучало бы как солнечный удар по любому молчанию. В исполнении Скорпиуса — как зубная боль, только непонятно, его или папы. Скорпиус вдыхает и тут же жалеет об этом, потому что на фоне обычных запахов завтрака, свежей выпечки, скрэмбла для дедушки и тостов сам себя он обоняет особенно остро. Потом пытается сесть так, чтобы воротник был менее заметен, что невозможно, потому что воротник находится на его шее, а шея, как назло, на месте. Нужно срочно придумать какую-то линию защиты. Пока линия защиты, кроме вымученного молчания, не выдумывалась. Дедушка медленно кладёт нож на край тарелки. Он-то как раз единственный за этим столом выглядит человеком, которому наконец доставили достаточно интересное утро. — По крайней мере, раз ты явился в таком виде без сопровождения колдомедика, аврората или поверенного, смею предположить, что мероприятие было приличным. Отец поперхнулся чаем. Бабушка только смотрит на Милли, которая явно решила, что в такое утро она больше не в отпуске, и теперь стоит рядом со столом. Да и вообще отправить Милли отдыхать всегда было той ещё задачей, но папа упорствует: лучше так, чем потом нарваться на новые иски, учитывая, что все до сих пор только и ищут поводы. — Принеси ещё один прибор. И чай. Кофе не надо. — Бабушка, я могу… — Не можешь, — отрезает она. В жизни есть силы, которым не сопротивляются. Гравитация. Налоги. Нарцисса Малфой за завтраком. Впрочем, Нарцисса Малфой в любое время суток могла бы соперничать с гравитацией, что уж там. Отец всё ещё смотрит на него так, будто пытается найти воспитательную позицию, но её не доставили к завтраку. Отец знает Скорпиуса Малфоя почти восемнадцать лет: тихого мальчика, которому сам читал перед сном и который жутко боялся коридора в западном крыле. Семилетку, которого пытались научить летать на метле три частных преподавателя, — и это был первый случай, когда любые попытки Драко Малфоя добиться если не успеха, то хотя бы того, чтобы происходящее не выглядело как героическое сражение Скорпиуса с палкой, в котором палка каждый раз побеждает, с треском провалились. Лучшего друга Альбуса Поттера с первого курса, с чем пришлось смириться, — впрочем, поскольку оба мальчика, кажется, способны пропадать в книгах и цифрах с потрохами, всё оказалось не так уж плохо. Мальчика с серыми, как сикли, глазами, который извинялся за то, что мама из-за него кричит. Но в этом списке не было… розовых блёсток, чужой помады и лица, которое, несмотря на явное ожидание казни посредством выражения лица Нарциссы Малфой, свидетельствует: если Скорпиус сегодня и не спал, то совсем не от тоски. Полчаса назад Драко Малфой был уверен, что его сын в Хогвартсе: учебники, ЖАБА, подготовка. Переход от арифмантики к чужой помаде оказывается внезапным, как нападение из засады, и не сопровождается соответствующим сценарием родительского поведения. — Я думал, ты в Хогвартсе, — говорит отец наконец. — Я был в Хогвартсе. Дедушка приподнимает бровь, признавая техническую точность и содержательную бесполезность ответа. Он настолько малфоевский, что Люциус не может не одобрить. И ему явно весело. — Судя по запаху, Хогвартс значительно изменился со времён моего обучения. Милли ставит перед Скорпиусом чашку. Он машинально делает глоток и понимает, что чай уже сладкий. Разумеется. Милли, как и бабушка, всегда это помнит. Скорпиус — единственный за этим столом, кто пьёт чай с сахаром. — Был концерт. — Учебный? — сухо спрашивает отец, явно пока не решив, каким именно тоном задать главный вопрос утра: ты не мог предупредить? — Не учебный, — говорит Скорпиус, а потом решает, что если уж тонуть в фамильном озере, то целиком. — Мы с друзьями вчера вечером поехали на концерт. В маггловском Лондоне, но всё прилично: официальные чары от Министерства, порт-ключи. Дедушка улыбается краем рта. Глиттер определение «прилично» не поддерживает. — Становится всё интереснее. А я уже начал опасаться, что современные методы образования стали увлекательнее, чем нам рассказывали. Бабушка аккуратно ставит перед Скорпиусом тарелку с яйцами. Яйца пашот, по её мнению, явно необходимы. — Ешь, Скорпиус. Отец проводит рукой по лицу. Он выглядит так, будто очень хочет быть понимающим отцом уже совершенно взрослого сына, но в родительских пособиях Малфоев этот раздел, очевидно, отсутствует. — Ты мог предупредить, — говорит он. Сказать «ты не имеешь права» отец уже не может. Сказать «я волновался» — очевидно, тоже. Малфои не заходят на такие коммуникативные территории, нет, сэр, по крайней мере без поверенных и карты. Поэтому он говорит то, что говорит. — Я не думал, что приеду домой. Эта фраза звучит хуже, чем Скорпиус рассчитывал. Значительно хуже, потому что сразу вызывает вопрос: а что же ты тогда думал, милый сын и внук, где планировал провести ночь и существует ли на свете причина, по которой об этом маленьком нюансе ты решил — хотя бы на всякий случай — не предупреждать родных? Бабушка смотрит на его воротник. — Пожалуйста, не три помаду о дамаст, Скорпиус. Так ты её только размажешь. — Концерт? — неожиданно подаёт голос Абраксас с портрета, потому что, видимо, даже мёртвые члены этой семьи желают принять участие в допросе о музыкальном сопровождении. — Напоминает семьдесят первый, Люциус. Хорошо помнишь, на сколько тебя лишили карманных галлеонов после того, как ты заявился утром из Люксембурга? — Отец, — произносит дедушка тем тоном, каким закрывают крышку гроба. — Я уверен, это не имеет отношения к нынешнему завтраку. — Ещё как имеет. Мальчик хотя бы не с чёрными подведёнными глазами и не с тем, что вы тогда называли причёской, не после трёх дуэлей и не привёл с собой ту… Скорпиус вдруг с ужасом понимает, что впервые в жизни ему по-настоящему интересно, что именно дедушка делал в Люксембурге в семьдесят первом и кого привёл с собой. И ещё ужаснее — он, возможно, не хочет знать ответ. Тем более бабушка смотрит на Люциуса так, что сразу становится ясно: если Абраксас сейчас продолжит семейные откровения, особенно о том, кого именно Люциус Малфой привёл домой в семьдесят первом, некий патриарх дома после этого будет ночевать в библиотеке. Семья. Пережили Волдеморта, войну, выплату всех послевоенных компенсаций, разводы. А вот же: Люксембург семидесятых до сих пор остаётся минным полем. — Я полагаю, семейные исторические параллели можно отложить, пока мой внук завтракает. — Я всего лишь замечаю, что мальчик выглядит скромно по семейным меркам, — не сдаётся Абраксас, потому что он как отец Люциуса теперь чувствует себя вполне отмщённым, наблюдая другого отца и деда в точно такой же ситуации. — Абраксас, если вы продолжите ретроспективу достижений юности Люциуса за моим завтраком, я попрошу снять ваш портрет до обеда, — замечает бабушка таким окончательным тоном, что сразу становится понятно, кого в этой комнате действительно стоит бояться. Дедушка тем временем возвращается к заметке о флоббер-червях в газете с видом человека, который всю жизнь охотился именно за этим секретным знанием. Зато теперь отца и сына, Драко и Скорпиуса, объединяет совершенно одинаковое выражение лица «я не хочу этого знать и очень хочу стереть эту историю из слуха». Впрочем, Скорпиус немного выдыхает. Потому что если уж дедушка возвращался из Люксембурга с подведёнными глазами и историей, которую бабушка до сих пор помнит слишком уж хорошо, возможно, розовый глиттер всё-таки не станет концом рода Малфоев. А розовая помада на воротнике — всего лишь ещё одно звено в цепочке семейных доказательств того, что молодые Малфои умеют возвращаться в столовую воскресным утром стильно. Скорпиус посмотрел на яйца-пашот. И впервые за утро подумал, что, возможно, смертная казнь откладывается, по крайней мере до окончания завтрака. У бабушки есть принципы и любимый дамаст, который надо полагать уже достаточно пострадал от попытки стереть помаду. Бабушка чуть прищуривается. — Надеюсь, юная леди добралась благополучно? Скорпиус и отец замирают синхронно, впрочем, по разным причинам. А дедушка, напротив, оживляется и снова отрывается от флоббер-червей — раз уж разговор вернулся из Люксембурга в более безопасное русло. — Более интересный вопрос, Цисси: ждать ли нам к обеду визита отца этой юной леди. И следует ли заранее готовить алиби. Или дуэльные палочки. Отец всё ещё молчит. Если это помада той, о ком думает Драко, отец девушки будет проблемой не столь значительной, как её мама. Поттер и Рон Уизли — угроза понятная, хоть и неприятная. Гермиона Уизли, явись она с папкой в руках и жаждой справедливости, — угроза процедуральная и юридическая, от которой глаз задёргался бы даже у Абраксаса. — Дуэльные палочки точно не помогут, — говорит отец, снова прикрывая глаза. — Тогда алиби, — усмехается дедушка. — Скорпиус? — Она добралась, всё хорошо, её родители не знают, что мы были вместе и где мы… — торопливо говорит Скорпиус и на середине фразы решает больше ничего не говорить. И, разумеется, краснеет, потому что этот ответ сообщает семье гораздо больше, чем следовало. Дедушка смотрит на внука с почти сочувственной усмешкой: так проколоться в собственном оправдании перед семьёй, ошибка новичка. Очевидно, арифмантика не заменяет основ тактики выживания за семейным завтраком, впрочем, куда эскападе внука с розовой помадой до того легендарного утра после Люксембурга. Но сидя за этим столом — в чёрной мантии, в помаде, с тарелкой яиц, которыми бабушка заменила кофе, под дедушкины насмешки и отцовское отчаянное отсутствие воспитательной стратегии, — Скорпиус вдруг понимает, что не хочет исчезнуть. И что, как бы абсурдно это ни звучало… Он дома. Это чувство почти забылось, потерялось в нём после развода, когда казалось, что от мэнора действительно остались только камни и орущие павлины, — и вдруг неожиданно возвращается за завтраком, который он изначально считал формой расчленения. Он дома. Драко Малфой делает глоток чая и на этот раз даже не поперхивается. Это, пожалуй, один из тех моментов, когда все родители вспоминают собственные «возвращения из Люксембурга», глядя на повзрослевших детей. Однако отец Скорпиуса, вспоминая свои семнадцать лет, находит там исключительно невдохновляющие воспоминания, нет, только причины, почему он много лет платил психотерапевтам. А потом он женился по родовому контракту в двадцать с чем-то, надеясь хотя бы на нормальность — самую обычную, простую нормальность в мэноре. Но случилась Астория Гринграсс, потому что жизнь иногда подкидывает стихийное явление вместо жены, видимо, за особые кармические заслуги. Параллельно он пытался разобраться с хаосом, оставшимся в семейных делах и финансах после компенсаций и дела об уклонении от налогов Абраксаса Малфоя. А когда они всё-таки доплатили сумму по иску, вопрос, на что теперь будет жить мэнор, встал очень остро, и Драко Молфою пришлось быть очень креативным… Нет. Воспоминаний, благодаря которым можно было бы смотреть на Скорпиуса с такой же усмешкой, как Люциус, у отца нет. Зато, когда оба — отец и сын — внутренне мечтают провалиться в исчезающий шкаф с билетом в один конец, внешне они выглядят очень, очень похожими. — Где ты был? — спрашивает отец наконец. — Не в смысле… подробностей. Что за концерт? — Хэллоуинский, — отвечает Скорпиус, надеясь выстроить линию защиты на краткости, раз уж сегодня в этом разговоре только и делает, что подрывается на бомбах собственных слов. — Я понял, что не рождественский, — говорит отец, потому что язвить он способен при любом состоянии ума. Что ж… Тонуть так с музыкой, что называется. — Это был концерт Джеймса Поттера. Он играет в панк-группе, фронтмен. Не то чтобы «Поттер» всё ещё было словом, после которого в мэноре гаснут свечи, но всё равно семейная история поднимает голову. Впрочем, в глазах отца на секунду вспыхивает нечто почти приятное. Что ж, у Поттера наверняка ещё веселее проходят разговоры с детьми за завтраком, вот что. Особенно с учётом того, что его старший теперь фронтмен панк-группы. Вероятно, искать воспитательную позицию для общения с сыном-панк-музыкантом ещё неприятнее. Возможно, это приятное чувство называется злорадством. В сугубо терапевтической дозе. Нарцисса неожиданно вздыхает, будто нынешнее время лично оскорбляет её самой концепцией панк-концертов. — В наше время Хэллоуин означал ужин, свечи, тыквы и приличное количество зачарованных скелетов. — Сейчас ещё концерты, — говорит Скорпиус. — Очевидно, — произносит Люциус, глядя на его воротник. — Скелеты стали наименее весёлой частью праздника. А это, надо полагать, был костюм некой нежити? — Да, я был вампиром, — подтверждает Скорпиус. Драко впервые за утро чувствует нечто похожее на облегчение. Вампир. Панк-концерт. Джеймс Поттер. Всё это настолько далеко за пределами того, чего разумный человек ожидает от воскресенья, что можно просто быть свидетелем катастрофы и наслаждаться тем, как Люциус и Нарцисса Малфой осмысляют концепцию костюмированного концерта у внука. Его родители тоже не знают, что делать с полученной информацией. Это немного примиряет с миром. — Я всегда говорил, что детям нужно разрешать больше маскарадов. Очень полезно для характера, — вмешивается Абраксас, которому этим утром совершенно не хочется быть в должной мере мёртвым. — И иногда для контрабанды. Люциус, помнишь Хэллоуин в мэноре в… — Отец, — говорит Люциус и, явно надеясь, что никакие подробности больше не всплывут, переводит взгляд на Скорпиуса. — А судя по цвету помады, костюмы у вас с юной леди были явно не парные. — Парные костюмы почти всегда отличаются крайне дурным вкусом, Люциус, — замечает бабушка. — Вспомни те свои брюки. Видимо, девушка выбрала контрастный образ. Скорпиус вспоминает «магическую маггловскую мини-лошадь». — Она была в костюме… розового единорога. — Понятно, — говорит отец. Это неправда. Ничего не понятно никому в этом помещении. Но дедушка выглядит неожиданно весёлым, Абраксас — оскорбительно живым для мёртвого человека, бабушка уже мысленно составляет список средств, способных вывести помаду с рубашки, а отец… Отец вдруг смотрит на Скорпиуса не как на проблему. Как на сына, который вернулся домой с чужим глиттером и каким-то совершенно новым выражением лица. То есть как на проблему, конечно. Просто другую: как теперь перестать пытаться представить, как всё-таки выглядят панк-концерты с розовыми единорогами. — Розовый единорог, — с наслаждением повторяет Абраксас со стены. — Люциус, согласись, это лучше Люксембурга. — Не согласен, — говорит Люциус. И все, включая портрет, на всякий случай замолкают. — В следующий раз, — наконец формулирует свою Родительскую Позицию Драко, — предупреди, что покидаешь Хогвартс, на какой срок, где будешь ночевать и откуда в случае необходимости тебя нужно забирать. Раз уж самостоятельно аппарировать ты пока не можешь, уведомляй меня о своём местоположении. — А рубашку… — начинает бабушка. — Сжечь? — спрашивает Скорпиус, доедая яйца, потому что терять уже решительно нечего. — Не драматизируй. — Нарцисса и бровью не ведёт. — Отдай её в стирку отдельно от остальных вещей. И иди выспись, Скорпиус. — Цисси, предлагаю сохранить улики молодости в текущем виде, — хмыкает дедушка, всё ещё исключительно довольный происходящим. — Люциус, я сейчас вспомню, в каком именно шкафу хранятся те твои брюки. Люциус мгновенно перестаёт хмыкать. Видимо, брюки были чем-то поистине легендарным, хотя Скорпиус снова предпочёл бы не знать. И впервые за утро яйца кажутся не последней трапезой, а просто завтраком. Его завтраком — дома. Со своей семьёй, какими бы Малфоями они все тут ни были.