15

15

Выручай-комната всегда делает нашу романтику очень нашей. От Скорпиуса романтика берет всю эту его сентиментальность (которую понимали, очевидно, только Эд Ширан и его многоуважаемая лирика), то есть подушки, светящиеся шары в воздухе, тёплый свет и цветочные запахи. От меня — практичность: Хаффлпафф во всём практичен, поэтому ортопедический матрас и удобные подушки. Кстати. Главный редемпшн Выручай-комнаты: теперь это место наших свиданий. Считаю, это именно то, чего Выручай-комната заслужила. Почему она всё ещё вообще существует, я не знаю, но у волшебного мира на всё есть классный ответ: магия. Папа попросил меня на всякий случай проверить ещё на втором курсе, и да, она взяла и возникла. Может быть, Хогвартс просто заново сгенерировал её по запросу. Скорпиус быстро выучивает нужное круговое движение большого пальца, такое, от которого я начинаю подаваться бедрами навстречу его руке, он вообще пугающе компетентен в причинно-следственных связях. Он узнаёт обо мне, а я узнаю о себе, что тело, оказывается, может чувствовать так много. И мне нравится целовать его кожу просто потому, что это он, а его поцелуй между лопаток или в каком-нибудь максимально странном месте вроде ложбинки под коленкой — настолько почти невыносимо интимен. Это я и он, он и я, и, возможно, только поэтому хочется сцеловать капельку пота на его виске или узнать, как ещё заставить его звучать так непривычно хрипло. Возможно, вся магия в том, с кем именно ты лежишь на этом ортопедическом матрасе, — в этом весь фокус: случайно обнаружить щекотное место у основания шеи и, конечно, тут же решить, что щекотаться поцелуями — это ровно то, что нам нужно; столкнуться лбами, не знать, как удобнее поставить колено — и всё равно быть счастливой, потому что это мой, мой, мой, наконец-то мой Скорпиус. А моё тело становится просто «да, вот так» — и я сама состою только из этого тела, и это лучшее, что могло бы со мной случиться. Что делает проблему — тоже созданную моим собственным телом — ещё хуже. Потому что именно в тот момент, когда должно начаться то самое «главное» — хотя кто вообще решил, что всё остальное было не главным, я бы хотела посмотреть этому человеку в глаза, — когда он входит в меня и мне кажется, что я уже даже пятками хочу кричать «да», я внезапно оказываюсь нашим фейлом. Только что я хочу его так, что всерьёз опасаюсь самосожжения матраса под нами. А потом он внутри, и всё идёт совсем не по законам жанра. Иногда всё удаётся. Иногда мы находим ритм — тот самый, не идеально ровный, не книжный, но наш. И тогда Скорп утыкается мне лицом в шею, тяжело дыша, будто для него медленнее каждый раз — немного персональный подвиг, и мне кажется: вот, получилось, всё нормально, я нормальная. А иногда — нет. Не так, чтобы заплакать: по-настоящему больно было только в первый раз. Но всё равно моё тело — предательски, нечестно, я сама не понимаю почему — принимается всё портить. Всё хорошо несколько вдохов, несколько долгих движений, а потом за жжением приходит какое-то глухое, саднящее чувство. И потом каждое его движение становится слишком явным. Слишком мешающим, потом почти болезненным. Слишком «подожди». И вся моя готовность куда-то испаряется. Не желание, желание остаётся, вот в чём самая нечестная часть. Я хочу Скорп, хочу его рук, его веса, его дыхания у себя на шее, хочу продолжать, хочу нормально. Но чем больше я думаю, правильно ли я дышу, правильно ли лежу и не будет ли в этот раз опять, тем вероятнее, как разумеется, в этот раз опять. Ну, вы понимаете. Положено: он вошёл в неё, и она застонала от страсти. Выгнулась навстречу, если автор сегодня щедрый. И мне кажется, что я проваливаю экзамен, на который вроде бы не записывалась, но все нормальные девушки и женщины его уже сдали. То есть… нам удаётся весь секс. Всё, кроме собственно того, что считается сексом в официальной, одобренной жанром версии. Стоит дойти до этого, и начинается моё постоянное: «Подожди секунду». «Медленнее». «Нет, не так». «Можно чуть…» Убийцы настроя, полный комплект. Класс, Рози. Молодец. И я даже не могу спросить интернет, потому что в Хогвартсе его нет. А у девчонок — даже у Вик или Хоуп — спросить жутко стыдно, потому что вдруг выяснится, что вообще ни у кого, кроме меня, нет такой проблемы? И поэтому я чувствую себя жутко одинокой, неправильной, бракованной и понятия не имею, что делать. Скорп, стоит мне чуть поморщиться, тут же останавливается. Иногда так быстро, что я почти злюсь, потому что нельзя быть настолько внимательным: это мешает хотя бы притворяться, что всё в порядке. Он гладит мои плечи, целует куда-то в висок, спрашивает, всё ли хорошо, и каждый раз выглядит так, будто готов остановить вообще весь мир, если тот доставляет мне дискомфорт. Но сколько раз Скорп остановится, прежде чем ему надоест? Сколько раз можно быть «не сейчас», «медленнее», «подожди», прежде чем человек, которого ты любишь, захочет кого-то нормального? Мы, конечно, любим друг друга. Завтраки, субботы, полотенца, всё это. Но я почти уверена, что момент, когда я услышу «нам нужно поговорить», становится всё ближе. И вот в момент, когда я уже готова почти разрыдаться, потому что опять оно, опять это чувство, и мне уже даже перестаёт быть приятно, я только садняще, тяжело ощущаю сам факт его движений — я наконец собираюсь просто потерпеть. Само пройдёт. Только бы не портить, я просто хочу быть нормальной, чтобы у нас всё было хорошо, и… Скорп замечает. Конечно, он замечает. Он замирает, тут же отодвигается и садится, глядя на меня так, будто я сказала «больно» вслух, хотя я, между прочим, очень стараюсь вести себя как человек, который не разваливает собственную романтическую сцену одним выражением лица. — Я идиот, забыл, Рози, — выдыхает он. И встаёт с матраса. Я успеваю только испуганно приподняться на локтях, прежде чем он возвращается с маленьким бутылёчком и названием, которое я не повторю вслух никогда, даже под угрозой смерти. Ладно. Я произнесу это название ровно один раз. И больше никогда. «Скользящие чары Венеры». Волшебный мир и его нейминг сведут меня в могилу, честно. Потом я сжигаю этикетку с названием. Буквально, потому что или так, или умереть на месте. Скорпиус ставит бутылёчек рядом с видом человека, который не собирается обсуждать со мной детали. Но уже прочитал состав, изучил отзывы, выбрал конкретную зельеварческую компанию и наверняка ещё доплатил за анонимную доставку. — Ты купил?.. — спрашиваю я, глядя на бутылёчек и пытаясь понять: это всё-таки ужасно, что я такая и со мной приходится так мучиться, или можно сначала полюбопытствовать, как он вообще дошёл до этой концепции и с кем советовался. Скорпиус садится рядом. Пока он бегает туда-сюда, его возбуждение успевает немного сойти на нет, он наполовину обмякает, и меня снова накрывает таким острым желанием просто расплакаться, что я почти не выдерживаю. Это из-за меня. Из-за меня мы не можем нормально. — Очень хороший состав, правда, — говорит он спокойно, будто теперь это он удерживает меня от иезуитской внутренней казни. — Я для начала решил, что нам не нужен разогревающий эффект и прочее. — Для начала?.. — Роз. — Он придвигается ближе и осторожно проводит ладонью вдоль моего бока, по плечу, по спине. — Я ознакомился… с источниками. Поэтому перерыв на несколько дней. Просто… не будем, ладно? Я могу только моргнуть. Это очень страшно, вдруг всё-таки я всё испортила? — В смысле? — В смысле, я не вхожу. Будем всё остальное. Или просто лежать рядом. Или вообще ничего не будем, если ты не хочешь. А потом — только с… — он на секунду косится на бутылёчек, — с чарами В… — Никогда не произноси это название, — только и могу сказать я. Я знаю, это глупо и странно, но, хотя название и будет преследовать меня в кошмарах до дня моей смерти, а я всё равно хотела бы знать, как живёт с собой человек, который его придумал, — отчего-то я чувствую себя ужасно любимой. Именно когда смотрю, как этикетка исчезает под «Инсендио», а Скорпиус ворчит, что функционал важнее. — Роз, — тихо говорит он, уже без всяких источников. — Я не хочу продолжать то, от чего тебе больно. Я хочу, чтобы нам с тобой обоим нравилось, а не чтобы ты меня терпела. Вот тут особенно нечестно, потому что я почти плачу уже не от стыда. Вопрос, что же это за источники, меня, конечно, мучает. Но я просто не хочу знать, с кем Скорп на эту тему советовался. И какое-то время мы просто лежим рядом, пока пепел от этикетки от стыда заползает под матрас. — Что у нас теперь, сухой закон? — спрашиваю я, поглаживая его полуопавший член рукой, потому что не хочу, чтобы всё закончилось только тем, что мы из-за меня так и не можем. Или чтобы он сказал, что теперь вообще меня не хочет. — Мы могли бы, кстати, попробовать Вороний Оборот, — вдруг говорит Скорпиус. И выглядит при этом как человек, который ну очень пытается не показать, как долго и тщательно думал о том, что да, мы могли бы это попробовать. — Это способ уклониться от бладжера? — с подозрением спрашиваю я. — Это в моих источниках такая, мм, позиция, — с показной нейтральностью отвечает Скорп. — Лицо одного к ногам другого. Что, конечно, явно свидетельствует о том, как долго он в своём воображении обкатывал концепцию нас в этой позиции. Лицо одного к ногам другого, не сразу соображаю я. А потом ка-а-ак понимаю. Оу, так вот, значит, о чём ты столь «нейтрально» думал, Скорпиус Гиперион Малфой, и вот что подразумевал под своим «будем всё остальное». Ты раскрыт, но я, кстати, не против. Так, дамы и господа, я узнаю, что в магической Британии есть эротическая литература. Обучающая эротическая литература. «Краткое наставление юным супругам, не утратившим любопытства». Иллюстрированный справочник, запрещённый к хранению в школьных библиотеках. Если вы тоже хотите умереть, добро пожаловать, копайте себе могилку рядом. Хотя… Представляете, он, с учётом информационного голода в Хогвартсе по по-настоящему важным вопросам, использовал свой доступ к Запретной секции вот так: разрыл эту книгу, прочитал, не умер и даже воспользовался советом. Для меня. — Нет, — уже смеюсь я вперемешку со стоном, — я отказываюсь жить в мире, где это так называется. Волшебники, как выясняется, могут превратить даже 69 в нечто, что звучит как заседание клуба древних рун. — Это старое название, — несколько оскорблённо говорит Скорп, этот чистокровный цветочек волшебного мира. — Это только отягчает преступление. И тут, поняв, что материала дразнить меня у него сейчас в избытке, он чуть нависает надо мной и с весьма слизеринским ехидством улыбается. — И тем не менее ты весьма оценила практические советы руководства, — говорит он и делает круговое движение языком у меня на плече. Нет. Нет! Вот теперь я узнаю, что он, оказывается, не сам всё придумал, а шёл по инструкции этого справочника, где я уже боюсь представить, как всё называется. Если там было что-то про тайные гроты, я никогда не воскресну. — Скорпиус! — Там есть такие очень доходчивые, знаешь, подробные и хорошо зачарованные движущиеся гравюры. Представь: автор сидел, очень душевно рисовал, потом заколдовывал гравюры и придумывал название «двойного реверанса». Слизеринский монстр. Он только что сделал так, что я больше никогда не смогу нормально воспринимать слово «гравюры». И, возможно, «реверанс». И ведь он действительно существовал, этот магический порнограф. Сидел где-то при свечах, пером выводил «двойной реверанс», гордился своим вкладом в литературу. — Скорп. Просто нет. — И так как это руководство для «юных супругов», автор очень любезно предусмотрел раздел «Вопросы»: можно написать вопрос, и руководство тебе ответит. Оно как раз и посоветовало мне «Чары Венеры» и пожелало нам «супружеского счастья, и чтобы мой ласковый угорь…» …если я убью его сейчас, Визенгамот меня оправдает. И ради меня он как-то выдержал переписку с викторианским порнографом-волшебником. Наверняка ведь, будучи Скорпиусом, задавал ещё и очень точные вопросы по существу и уточнял детали. — Скорпиус. Только если ты НИКОГДА не употребишь при мне слова «Вороний Оборот». — То есть ты не против попробовать? — Не сейчас, Скорп. Сейчас я умираю внутри. Вот умру, тогда попробуем. Наверное, нормальные люди кидаются друг другу в объятия красиво и гладко: волосы назад, шёлковые простыни и долгие вздохи. Тем не менее мы этими волшебными людьми не были. Наверное, они — эти мифические личности — ещё и никогда не роняли себе на лицо телефон, лёжа в кровати в два часа ночи. Никогда не прощу этого неведомому иллюстрированному руководству и его автору, но они оказываются правы. Я выясняю, что порнография (нормальная, а не от волшебного мира, эту развидеть и сжечь!) иногда бывает права. Ну, вы знаете: выгнулась и застонала. Когда мои ноги оказываются у него на плечах, я готова даже Вороньему Обороту простить название, потому что это оказывается способом убедиться, что я забуду все названия на свете, включая собственное имя… Я перестаю думать. Не потому, что решаю перестать. А потому, что тело наконец перестаёт меня слушаться, оно просто делает то, что хочет. Изгибается. Сжимается. Отвечает на его язык, на его пальцы, на то, как он изучает меня. А его хриплое дыхание, его звуки — это я их вызываю, и я чувствую себя самым могущественным человеком во вселенной, просто резко втянув щёки, пока он у меня во рту. А потом, когда мы снова пробуем через те самые несколько дней перерыва, остаётся только тепло. И скользко — Мерлин, спасибо тебе, бутылёчек с ужасным названием, я всё равно тебя ненавижу. Постепенно непривычная полнота становится привычной, словно так и должно быть, словно без него внутри уже неправильно. Я издаю звуки не для него, нет, только потому что не могу не стонать. И он слышит это — и ускоряется, и я чувствую, как его дыхание сбивается, как он сдерживает себя, потому что хочет, чтобы я получила это. Поняла, что это — моё. Точнее, наше. Иногда — с лёгким покусыванием кожи, и он сверху, когда толчки длинные, глубокие, тяжёлые; иногда это почти игра, когда я могу очень долго лишь гладить его член языком, целовать и — не больше, потому что нельзя получить всё сразу, Малфой, мне нравится тебя мучить; а иногда мы смешные или нелепые. Потому что «он накрыл её своим телом» требует некоторой тренированности и периодически заканчивается его трагичным: — Рози, я устал. Увы, долго держать свой вес на локтях и коленях не так уж удобно. Я смеюсь, потом пугаюсь, что он обидится, но Скорп ложится на бок и всё с тем же трагичным видом заявляет, что порнография недооценивает трицепсы. Так мы выясняем, что разнообразие поз человечество придумало не просто так. Девушки начинают и выигрывают, как в шахматах. И… И главное — после не хочется отстраниться. Наоборот: хочется, чтобы было тепло и тихо, укрыться, спрятаться, свить друг из друга кокон и остаться в нём. — Я ведь теперь твой парень, Рози, — говорит он мне однажды, укрывая меня. И это звучит не как ярлык или попытка поставить свой флаг, будто я какая-то территория. Нет, в вопросе есть что-то почти детское: подтверди, что ты тоже это чувствуешь, что это взаправду. Такое смешное, почти школьное слово кажется слишком маленьким для того, что между нами, но, конечно, я отвечаю: да, разумеется. Ну, было бы довольно глупо, если бы нет. Раньше «парень» был чем-то из жизни моих подруг: вот это всё «напишет он мне или не напишет» и мои собственные несчастные «почему он теперь обнимается с той слизеринкой, если ещё позавчера приглашал меня в Хогсмид». А теперь словно изменилась геометрия мира. Нет, мы пока, разумеется, не собираем по этому поводу пресс-конференцию и вообще не светимся, и всё же теперь существуют мир и мир: мы и всё остальное. Мир приобретает ещё одну фигуру: что-то смешное становится «надо рассказать Скорпу», новости становятся нашими новостями — мир словно из чего-то сугубо моего превращается в то, что мы теперь делим. В будущем появляется его форма. Спокойно, я не имею в виду планы на ближайшие двадцать лет и то, как назову нашего первенца (хотя мысли, что мы могли бы, после того как разберёмся с ближайшим годом, быть вместе и жить вместе, есть, потому что я тоже смертная и не лишена попыток после нескольких месяцев отношений воображать наше «долго и счастливо»), а просто следующую неделю. Или вечер после зубрёжки, когда я знаю, что он будет рядом. Рядом с самой непарадной, усталой, сомневающейся стороной меня теперь кто-то есть, и это, конечно, нервирует — а что, если он не захочет?.. — и в то же время оказывается нежнее, чем всё, что я до этого знала. Казалось бы, теперь мы знаем, что между нами, и у нас есть Выручай-комната и счастье. Но от этого, наоборот, только хуже. Потому что «мой парень» значит, что я хочу, так отчаянно хочу простых вещей: поцеловаться в коридоре, положить ему голову на плечо, ходить, держась за руки, смеяться вместе, утащить кусочек сосиски с его тарелки, провести рядом целую субботу, сесть, закинув ноги ему на бедро, пока он читает что-то скучное по трансфигурации. И оттого, что этого нет, что днями мы просто друзья и держимся на расстоянии, становится по-настоящему больно. Неожиданно именно простых вещей не хватает с тоской, почти сердитой. Что, конечно, ставит вопрос не «что мы будем делать», а как и когда. Когда мы решим — и решимся? Как? Что скажем нашим семьям летом?