16

16

И если вы думаете, что Выручай-комната после этого становится исключительно местом великой чувственности, как и положено людям в восемнадцать, то ха-ха. Добро пожаловать в год ЖАБА, где молодость тратят на конспекты, собеседования, карьерные треки, нервный тик и попытки не умереть лицом в учебнике. И я бы хотела сказать, что уж я-то со своими пирожными остаюсь в стороне от нервных тиков, но нет. Я всё же решаюсь и подаю документы в фармацевтический департамент Мунго, чтобы после выпуска немного встать на ноги финансово. Мне нужны деньги и время на программу Моста, а дальше — разобраться, как именно я буду искать себя в кулинарном и кондитерском мире. Я ведь не хочу своё дело. Это, знаете, очень много всего: маркетинг, аудитория, всякая бюрократия и прочее, с чем я совершенно не хочу иметь дела. Нет, я хочу быть Рози Уизли как бренд или, если хотите, концепция, а не как вывеска над рестораном или кофейней. Только пока не понимаю, как, собственно, туда добраться, и в этом весь дьявол. Мне хочется разрабатывать рецепты, придумывать десерты для мест и людей, писать, консультировать, создавать меню, быть именем, которое зовут, а не человеком, который в четыре утра пересчитывает закупку муки и увольняет посудомойщика. Поэтому первым делом я решаю заработать себе подушку безопасности и деньги на какую-то раскрутку. Стажировка и обучение на фарме в Мунго оплачиваются, и неплохо. Чем и обусловлены высочайшие требования и немалый конкурс. Мне нужны только и исключительно П по травологии и зельям, идеальное эссе, множество рекомендаций и безукоризненно пройденное собеседование. Во-вторых, Старуха считает, что я должна получить не просто П, а такой результат, который комиссия ещё долго будет вспоминать. А это, в свою очередь, значит, что все месяцы до Рождества мне приходится пахать у неё больше, чем всей остальной группе ЖАБА по зельям. А ещё мне приходится проводить едва ли не всё свободное время на подхвате у мадам Помфри: на зельеварческую фармацевтику в Мунго такой конкурс, что мне пригодятся рекомендации и от неё, и от Старухи. И всё это — разумеется, мясорубка, перемалывающая мои нервные клетки. Требования зверские, конкурс огромный, и это не просто «сдать ЖАБА», а суметь упаковать себя в мотивационное письмо-эссе так, чтобы выделиться среди других умников и умниц. Потому что всегда есть кто-то, кто делает всё лучше тебя и не просто получает П, а будто изобретает категорию выше П специально для того, чтобы все твои труды казались рисунком «палка, палка, огуречик» рядом с Рембрандтом. Вдруг я не попаду? А вдруг попаду, и это станет моей жизнью? А вдруг фармацевтика Мунго затянет, деньги будут стабильными, родители будут довольны, все скажут «разумно», и эклеры отложатся на потом, которое никогда не наступит? Я когда-то видела Скорпиуса сидящим как инфернал. Теперь, кажется, инферналом становлюсь я, только с рекомендациями, расписанием и пятном от настойки бадьяна на рукаве. Но самой большой болью становится, конечно, эссе. Документы, история оценок, ЖАБА — они в целом у всех одинаковые. Рекомендации принесут многие. А вот шанс запомниться комиссии, чтобы меня пригласили на собеседование, один, и имя ему — Эссе. Вот в попытках его написать я и становлюсь тем самым инферналом: прошу прочитать и покритиковать моё эссе буквально всех, так что люди от моего «я чуть подправила, посмотри, пожалуйста» начинают буквально шарахаться. Даже Скорп, который, будучи теперь моим парнем, получает первый удар, начинает немного бледнеть при моём «почитаешь?». Нет, первые десять версий он держится героически, как самый настоящий Бойфренд Века. Потом, когда мы доходим до «я заменила “стремлюсь” на “намерена”, давай оценим, насколько это меняет восприятие меня», он начинает просто кормить меня шоколадом и говорить, что всё прекрасно, таким тоном, будто мечтает стать гипнотизёром. И его «Рози, я уверен, “намерена” звучит лучше» звучит как попытка не умереть, погребённым под сравнением вариантов восемьдесят шесть и восемьдесят семь. Ему-то легче: для маггловской программы по управлению финансами мотивационное письмо понадобится не в этом году, а после программы Моста. Счастливчик. На версии девяносто первой он уже не читает. Просто забирает у меня ручку, будто это незарегистрированное оружие, опасное для моего эмоционального благополучия, нервов окружающих и наших отношений. Зато я как никогда остро ощущаю, сколько же вокруг меня любви. Оказывается, в такие времена близкие и друзья становятся невероятной поддержкой, тёплой каменной стеной против любой тревоги: письма папы, который умеет выбрать шутку настолько дурацкую, но при этом смешную, что я одновременно смеюсь и закатываю глаза; Хью, который появляется в библиотеке и приносит мне чай в термосе, тщательно спрятанный от всех; друзья, с которыми мы обмениваемся короткими рукопожатиями: адище, да? Когда ты спрашиваешь у подруги, которую встречаешь в коридоре с такими мешками под глазами, что на них пора оформлять грузоперевозку: — Ты вообще жива? Подруга отвечает: — Нет. — Я тоже, только и можешь сказать ты. Скорп и Ал иногда приходят ко мне (в смысле, к мадам Помфри), хотя ни тот ни другой не выбрали зелья и уж тем более не планируют идти в фармацевтическое направление, и, Мерлинова борода, как же я каждый раз благодарна за их вторжение. Скорп как-то вместо Выручай-комнаты отводит меня среди ночи в Ванную старост. Но сам раздеваться и купаться вместе со мной не собирается: говорит, что я усну тут через четыре минуты и правильно сделаю, так что мне надо просто посидеть среди пара и пены (читай: пожалуйста, успокойся, родная). Он сидит на краю, в мантии и с выражением человека, охраняющего не ванну, а стратегический объект, и что-то читает. Я засыпаю через три. Кстати, знаете, как мы предусмотрительно спасаемся от того, чтобы в Ванной старост нас обнаружил кто-то, кто потом распустит слухи и сольёт всё в прессу? Слушайте, магический секрет века: как запереть дверь так, чтобы она гарантированно не открылась заклинанием. Мы подпираем и блокируем её шваброй. Нет замка — нет «Алохоморы». И знаете что? Этой промозглой, сырой, туманной осенью, а потом и противной бесснежной зимой (на это Рождество нам приходится наколдовать себе снег, серьёзно), когда все мы окружены оттенками серого весьма буквально, разглядывая свинцовое озеро, серо-голубое небо и графитовую мокрую землю, именно плечо Скорпа рядом с моим становится моим главным источником тепла. Так много вокруг него тепла, словно поддержка близких — это конфетка, спрятавшаяся в кармане зимней мантии, такая летняя, в слипшейся упаковке и с земляничным вкусом, которую, как ни крутись, никогда не потеряешь. Иногда мы обмениваемся всего парой слов, но, знаете, мне кажется, по-настоящему понимать друг друга — это когда вам хорошо просто стоять вдвоём. И ничего не делать. И, кстати, расскажу ещё про своё заочное знакомство с Малфоями (остальными, которые не мистер Малфой, которого я видела в разговорах о погоде, и не леди Нарцисса Малфой с её куропаточками). Ну как знакомство… Поскольку я нахожусь в той стадии эссеистического невроза, когда даже моя мама начинает тактично просить меня больше не переделывать письмо, я готова обратиться за консультацией к кому угодно, хоть к Волдеморту лично, не будь он, к счастью для нас всех, покоен. И тут до меня доходит: у меня же есть прекрасные жертвы (зачеркнуть), прекрасная возможность проконсультироваться с человеком, который сам а) нанимает людей и б) понимает, как нужно упаковать свою жизнь в несколько абзацев для работодателя. Мистер Драко Малфой, да. Так что я, естественно, прошу (вынуждаю, но я милая, так что это вежливое принуждение) Скорпиуса анонимно показать письмо папе. Особенно учитывая, что он собирается домой на выходные: на седьмом курсе, как я вам рассказывала, мы перестаём быть узниками — ой, то есть учениками Хогвартса в той же мере, что и младшие курсы. И часто ездим то домой, то на консультации по подаче документов, то просто поспать дома, и наша жизнь здесь уже отнюдь не такая статичная. Анонимно. Скорп довольно безнадёжно спрашивает меня, понимаю ли я, что имя можно не указывать, но из содержания письма невозможно будет не понять, кто его написал. — Значит, — говорю я, — скажи что угодно, хоть что ты, не знаю, проиграл пари и теперь помогаешь. Но мне нужно мнение как можно большего количества людей. Чтобы получилось сбалансированно. — Ты запросила мнение всех, кого знаешь. У тебя уже отзывов больше, чем версий. — Хватит спорить, иди и попроси своего папу помочь! — говорю я, и, видимо, по выражению моего лица Скорпиус понимает, что сопротивление бесполезно. Как ни странно, мистер Малфой и впрямь соглашается помочь. Возможно, потому что его просит о помощи Скорпиус, а у них в семье быть близкими через маниакальную компетентность — это в порядке вещей. Возможно, потому что не может отказать себе в удовольствии убить моё эссе критикой (замечу, справедливой). Но когда Скорп потом привозит мне моё же письмо, всё в пометках и комментариях, я вижу и кое-что неожиданное. — У письма должна быть осанка? Скорп, это не твой папа. Скорпиус вздыхает и таинственно говорит: — Понимаешь, в Мэноре сложно делать что-то так, чтобы об этом не знали все, включая портреты в подвале. — То есть моё письмо правил весь Мэнор? — Не весь, — пытается съехать технически Скорп. — Портрет не считается юридически. Но если вы думаете, что мне обидно, вы глубоко заблуждаетесь. Осанка, осанка, осанка, у письма должна быть осанка — и я улыбаюсь, горя огнём идей, как можно ещё поправить и переписать своё письмо, исходя из полученной критики. Комментарии сделаны разными чернилами. Одни — ровные, сухие, деловые. Вероятно, мистер Малфой. И, кстати, очень, очень полезные: меньше «я надеюсь», больше «я могу»; начать со второго абзаца, он сильнее. Другие — тонкие, изящные и настолько убийственные, что я почему-то сразу думаю о леди Нарциссе. Про осанку, да, она так и пишет: у письма должна быть осанка, которая не просит об одолжении. Ну согласитесь, комментарий — блеск! От кого ещё я могла бы его получить? Авторство ещё одного я так и не устанавливаю, но он тоже классный: «Слишком много достоинств в одном абзаце. Это звучит как просьба поверить на слово». В общем, подход оказывается неожиданным и полезным, и, если совсем кратко, комментарии звучат так: письмо не должно просительно стоять под дверью. Оно должно не то чтобы открыть эту дверь с ноги — нет, не так неизящно, — а просто открыть её и быть уверенным, что там все ждали не дождались именно меня. И вообще, они все потратили своё время, дали мне полезную информацию (а ещё были свежими глазами, мозг которых я пока не выела своим мотивационным эссе, что в моей ситуации на вес золота), так что я передала через Скорпиуса огромное спасибо. Мы в Хаффлпаффе народ практичный. Если какие-то люди готовы что-то для тебя сделать — включая полезную критику, — значит, эти люди тебе не враги, так что нет, в ужасе от помощи Мэнора я не пребываю. Меня не «ставят на место» — мне дают угол зрения, который мне самой и в голову не пришёл бы. Он принадлежит Малфоям? Окей, супер, вот уж кто действительно умеет входить в комнату так, будто комната им должна. Есть чему поучиться. А вот Скорпиус в ужасе. Он явно жалеет, что вообще приехал в Мэнор на тех выходных, понимая, что теперь ему придётся заново читать ещё девяносто одну версию и проверять наличие «осанки». Зато потом мама говорит, что письмо стало пугающе компетентным. Слышите, как круто звучит? Пугающе компетентна, Рози Уизли, рада познакомиться, хотите блинчик? И я сама… неожиданно чувствую, что ведь это правда. Я действительно в конце шестого курса защищала проект, в котором заменила четверть состава на более распространённые и дешёвые компоненты, при этом не ухудшив действие зелья. Точнее, не увеличив частоту или количество побочных эффектов. Да, более длительная кинетика, да, есть отличия от оригинатора. Но иногда дёшево и быстро — это важнее. Потому что знаете, когда становится ясно, что ты по-настоящему понимаешь, что делаешь, а не просто способен повторить всё по инструкции? Когда можешь положиться на понимание лежащего в основе процесса и сварить свою «кашу из топора», имея под рукой нихера и только собственные мозги. Видите? Стратегический Слизерин и практичный Хаффлпафф — заявка на покорение мира. *** «Одна девушка просила посмотреть письмо». Разумеется, Скорпиус нервничает. Только идиот не поймёт, кто эта «одна девушка». Начать с того, что там указано: Хаффлпафф, седьмой курс, даже если Рози и составила версию «без имён». А у Скорпиуса ровно одна «подруга» в Хаффлпаффе, и его семья это прекрасно знает. Он очень старается быть небрежным, но получается как у человека, который принёс контрабанду. — Одна девушка, — повторяет отец, явно пытаясь не улыбнуться краем рта. — Чья помада, разумеется, не была на твоём воротнике. — Папа, — Скорпиус трёт ладонью лоб. Вот он же предупреждал Рози, что анонимность полетит к дементору в рот. — Я не задаю вопросов, — смиренно говорит папа. Впрочем, всё и так понятно: не задаю, потому что вопросов тут уже ноль, дорогой сын. Отец берёт письмо в руки. Пробегает глазами. Хмурится. И, конечно, тут же тянется за яркой ручкой (да, в Мэноре тоже отказались от перьев и чернил, как минимум потому, что БЕСИТ каждый раз ждать, пока бумага просохнет, прежде чем отправить записку). Драко Малфой многое может стерпеть, но некомпетентно написанное мотивационное письмо-эссе от явно компетентного кандидата? Непростительно. Нарцисса Малфой оказывается в кабинете случайно, с той степенью случайности, с какой остроглазый хищник внезапно возникает за спиной. — Слишком много благодарности в первом абзаце, — коротко говорит она, даже не наклоняясь над плечом отца, а лишь бросив взгляд. — Бабушка, это анонимно, — взмаливается Скорпиус, чтобы хотя бы все в этой семье продолжили делать вид, что не понимают, чьё письмо смотрят и кто эта девушка для Скорпиуса. — Тем более. Анонимные девушки тоже не должны выглядеть так, будто извиняются за собственный талант. Дедушка Люциус вообще к чтению этого письма не привлечён, а уж тем более не приглашён. Он заходит взять с полки какую-то книгу. А потом говорит: — Слишком длинно. Через пять минут в коридоре никто этого не перескажет. На мгновение все смотрят на дедушку, чем тот явно наслаждается. Все в этом доме испытывают странное чувство, когда лучший совет и самое верное мнение даёт Люциус Малфой, что, к несчастью, всё-таки иногда случается. — Дедушка, это мотивационное письмо, а не слух в коридоре, — пытается возразить Скорпиус. — И тем не менее либо его можно пересказать в трёх предложениях другому члену комиссии, пока вы идёте до следующего этажа, либо оно умрёт в стопке бумаг, — с совершенно непростительной ноткой самодовольства говорит дедушка, поворачиваясь обратно к книжному шкафу. Каким образом за полчаса чтения письма, которое он передаёт папе, вокруг материализуется вся коалиция экстренного политико-презентационного совета Малфоев, Скорпиус не понимает. Внутренне он разрывается между надеждой, что Рози сочтёт это полезным, и ужасом от того, что ему придётся передать ей совет собственного дедушки. И, разумеется, даже Абраксас не остаётся в стороне. Он вообще, очевидно, считает, что бытие мёртвым не должно лишать его радостей жизни вроде обсуждения следующих поколений. — Упомяните практику у школьного колдомедика выше. Моя сестра всегда говорила, что в Мунго верят не оценкам, а тому, что кандидат уже умеет не убить пациента. А она была главой колдофармацевтики, напомню. После этого сопротивляться становится бессмысленно. Письмо раскладывают на столе так, будто это не заявка на стажировку, а карта военных действий. Отец вычёркивает слабые места, бабушка возвращает достоинство каждому предложению, в котором Рози, по её мнению, пытается присесть в реверансе перед комиссией. Дедушка сокращает абзацы с выражением человека, который всю жизнь мечтал уничтожать чужую самопрезентацию и наконец получил законный повод. Абраксас с портрета время от времени вмешивается с комментариями из медицинской древности, половина которых звучит пугающе разумно. Скорпиус смотрит на всё это и думает, что, возможно, именно так в Мэноре выглядят семейные объятия: все собираются вокруг твоей проблемы и начинают компетентно её расчленять. Пергамент захвачен Мэнором, подвергнут экспертизе, обезврежен, лишён лишних благодарностей и поставлен ровнее, чем сам Скорпиус стоял на первом уроке полётов на метле. Первый абзац, по общему и унизительно единодушному решению семьи, отправляется ниже, где уже не может произвести плохое первое впечатление. Скорпиус мрачно думает, что Рози либо восхитится, либо убьёт его. Возможно, именно в таком порядке. Люциус, давно забывший, что зашёл за книгой, стучит пальцем по полю напротив замечания о практике у мадам Помфри. — Купи ей практику, — говорит дедушка Люциус. — Если твоя «анонимная» девочка хочет заниматься зельями, пусть занимается в приличных условиях. Мы же Малфои. На секунду весь совет экстренной критики смотрит только на дедушку. — Я не передам ей этот совет, — твёрдо говорит Скорпиус. — Почему? — Потому что она, скорее всего, бросит в меня чем-нибудь. — Разумная девочка, — говорит бабушка. — В некоторых аспектах, Люциус, ты всегда был ужасающе мужчиной. Дедушка смотрит на жену, чуть нахмурив брови. — Ты же сама предложила бы обеспечить ей условия. — Девушка, которой что-то купили, знает, что это не её. И хорошо знает, где проходят границы её права распоряжаться тем, что ты ей дал, — Нарцисса бросает на мужа один острый взгляд. Всего один. Этого хватает. Абраксас со стены хмыкает. — Люциус, твоя тётка на предложение купить ей практику задумалась бы, куда деть твой труп. А потом продолжила бы руководить двумя десятками медиков-зельеваров. И Скорпиус понимает, что разговор внезапно становится не только о Розином письме. А о том моменте, когда мама кричала папе — Скорпиус вспоминает это неожиданно остро, — что во всём этом Мэноре вообще принадлежит ей? Что принадлежит ей и Драко, кроме сына? Что он хотя бы попытался создать такого, что было бы «их», а не просто привёл её сюда и ждал, что она подстроится? Отец некоторое время молчит, глядя в окно на сад. Видимо, тоже вспоминает слишком многое. — Если Скорпиусу повезло, она не примет купленное место, — говорит он наконец. — Она захочет своё. Скорпиус уверен в ответе. Рози? В той области, где она считает себя компетентной, принять что-то, что не досталось ей благодаря хаффлпаффской трудоспособности и перфекционизму Гермионы Уизли? Ха. — Не примет, — говорит он. Отец берёт ручку и подчёркивает второй абзац. — Тогда вот это выше. И убрать «надеюсь». Она не надеется. Она предлагает им редкую комбинацию навыков. Пусть так и пишет. Это сказано слишком ровно, почти деловым тоном. — И всё же, — наконец говорит дедушка, — одна положительная новость есть. Мама анонимного составителя письма по крайней мере обгоняла тебя по всем предметам, Драко. — Каким же образом это хорошая новость? — спрашивает Драко Малфой, почти задетый. Вот казалось бы, причин задеваться из-за этого комментария у него нет. А вот. — Это форма комплимента и рекомендации, к несчастью. Скорпиус забирает письмо осторожно, будто это не пергамент, а фамильный артефакт средней степени опасности. Три разных почерка, куча пометок — и лёгкий страх, не увидит ли всё же Рози в этом оскорбление. — Спасибо, — говорит он. Бабушка смотрит на него и кивает. — Вот теперь лучше. И Скорпиус вдруг понимает, что Рози права: иногда помощь и поддержка действительно выглядят со стороны так, что нужно прищуриться, чтобы их увидеть. Возможно, думает он, именно за этот её талант ей стоит быть благодарным.