17

17

Первым утром каникул, двадцать четвёртого числа, Скорпиус прибывает домой с чемоданом, кучей книг, которые он, разумеется, не может не взять даже на каникулы, лицом человека, у которого в жизни подозрительно появились не только ЖАБА, и круглой коробкой, которую держит так осторожно, будто внутри лежит мирный договор между Ахеей и Троей. — Это что? — спрашивает Драко, когда Скорпиус осторожно несёт коробку к столу. Скорпиус смотрит на коробку. — Торт. — Мы видим, что это не гиппогриф, — говорит Люциус. — Вопрос был шире. — Рождественский торт. Подарок для нас, — уточняет Скорпиус и краснеет. Он не собирается краснеть, но вручённый ему Рози торт «для твоих» — предмет настолько странный, что не покраснеть он не может. Нарцисса переводит взгляд с коробки на внука. — От анонимного источника? — спрашивает она так, словно «анонимный источник» в этом доме уже стал внутренней шуткой, которая должна быть смешна даже самому Скорпиусу. — Как трогательно, — говорит Люциус. — Современная молодёжь изобрела дипломатию заново и назвала её «не говори никому». Скорпиус ставит коробку на стол с такой аккуратностью, что Милли рядом, кажется, проникается профессиональным уважением. На крышке лежит маленькая карточка. Без гербов. Без завитков. Без фамильного серебра и тяжёлых формул вежливости. «Счастливого Рождества!» И всё. Рождество в их семье, когда Скорпиус был маленьким, часто становилось временем ссор. Не лучший способ запомнить Рождество, но уж как вышло. Мама привыкла, что Рождество — это ярмарки, благотворительные базары, огни, витрины, люди, глинтвейн и вино, шумный, людный, яркий вечер, и обязательно вертеп в гостиной. А Мэнор обычно праздновал Рождество тихо, в самом буквальном смысле. Три дня в году ужин не только подавали, но даже готовили не домовики, а сама Нарцисса Малфой: на день рождения Драко, а потом и Скорпиуса и в канун Рождества. Бабушка сама выбирала сервиз, сама заказывала венки, доставала ленты, а Драко с палочкой развешивал их под её строгим оком, и не дай Мерлин ему было ошибиться с «на сантиметр вправо, Драко». Ель всегда лично выбирал дедушка, и ничьи руки, кроме бабушкиных, не смели даже приблизиться к такому ответственному делу, как её украшение. За исключением маленького Скорпиуса. Бабушка сажала его рядом с собой, и тогда Скорпиус клал ладонь на её руку, державшую палочку, а они вместе выбирали, какого цвета в этом году будут бантики, ленты и свечи. Мама всегда обижалась, а отец пытался оправдаться: — Пойми, для бабушки это очень важно. Ужинали не в столовой, а в гостиной в северном крыле, и Скорпиусу всегда доставалась его любимая часть: кусочек с бедра индейки, такой мягкой, что её буквально можно было есть без вилки, и много-много подливки. Можно было сидеть с тарелкой в руках в кресле, подбирать подливку хлебом, как делала мама, и даже дедушка иногда начинал петь тот мотив, который сам любил в детстве. Тогда отец смеялся и требовал прекратить мучить Дух Рождества этим ужасающим исполнением. А Скорпиус подпевал, потом подпевали (иногда) портреты, а иногда начинала петь и мама — единственная, кто обладал в этой семье голосом и слухом. А ссорились родители всегда на одну и ту же тему: ну невозможно же выдержать этот ваш семейный ужин. В этом году едем на Noël на континент, или я просто забираю Скорпиуса, а ты оставайся здесь, если тебе и твоей матери так это нужно. В детстве Скорпиус не понимал, почему нельзя утром украшать ёлку с бабушкой, а потом ехать за каштанами. Позже не понимал, почему мама воевала за своё и точка Рождество так, будто это была битва её жизни. А потом, уже став взрослым, — почему никто здесь так и не сумел сделать так, чтобы всем в этом доме хватило места. И вот — торт. «Счастливого Рождества». Просто коробка и просто открытка. В столовой становится тихо. Не страшно тихо. Не так, как тишина в Мэноре умеет быть холоднее северного ветра. Просто тихо. Как будто всем вдруг нужна лишняя секунда, чтобы понять, что торт ничего не требует, ничего не просит, не предъявляет списка условий. Просто прибывает. — Открой, Скорпиус, — говорит Нарцисса. Сам торт Скорпиус тоже не видел и, конечно, немного нервничает. Что там? Она решила сделать его серебряно-зелёным? Или своим, как обычно любит: с каким-нибудь интересным оформлением глазури? Торт оказывается хрустально-белым, серебристым, почти снежным, но не перегруженным, без тех нелепых сахарных башен, которыми некоторые люди почему-то пытаются доказать наличие вкуса. На поверхности стоят птицы: тонкие лебеди и журавли, среди которых есть и несколько ярких венценосных, с крошечными золотыми коронами. Журавли двигаются едва-едва, не как дешёвое кондитерское шоу, а будто ветер проходит по невидимому саду. Один наклоняет голову. Другой расправляет крыло. Два лебедя касаются клювами так деликатно, что даже Люциус не сразу находит, к чему бы придраться. Да, Рози Уизли не просто так взяла ЖАБА по чарам. Она рассказывала ему, что в оформлении тонкость, чёткость и ясная единая концепция кажутся ей важнее выпендрёжности деталей. Не семейная символика, не скорпионы или драконы и не что-то прямо рождественское. Птицы, зима, тонкая снежная глазурь; лебеди — семья, журавли — к удаче. — Хорошая работа, — тихо говорит бабушка. Люциус чуть наклоняется, рассматривая журавлей. — Разумно, между прочим. Попытки угадать чужую символику почти всегда выглядят как плохо воспитанная лесть. Нарцисса чуть поднимает бровь. — Это был комплимент, Люциус? — Не порть момент, Цисси, — усмехается дедушка. Отец всё ещё молчит. Скорпиус уже знает это молчание. Не холодное. Не сердитое. То самое, в котором отец уходит куда-то внутрь себя, в места, куда Скорпиуса никогда не берут, но откуда иногда доносятся обрывки: мамин голос, слишком громкий для северной гостиной; слово «моё», сказанное так, будто оно было последней линией обороны; отец, который всё пытается объяснить, почему «у нас так принято», и не слышит, что «у нас» не включает её. Возможно, когда-то всё тоже начиналось с маленьких жестов: с каштанов и Réveillon, который мама предлагала папе посмотреть. Возможно, наоборот: Астория Гринграсс не умела быть маленькой никогда и ни в чём. И, возможно, не было никакого злодейства в том, что Драко Малфой — двадцать два года, родовой брак по контракту, и красивая ведьма из Шармбатона, плохо знающая Британию и ещё хуже Мэнор — слишком берёг Рождество своей матери, чтобы дать Астории ту громкость, которой она хотела. Возможно, ошибки — или то, что кажется ошибкой только постфактум, — множатся так быстро, что уже не разобрать, с какой именно всё началось. Торт просто стоит на столе и ничего не объясняет. — Передай спасибо, — наконец говорит отец. Он говорит это без лишней сердечности, но не так, как произносит «передай благодарность» после очередного официального подарка. Не тем голосом, которым отдают дань этикету. Скорее так, будто и правда не знает, что ещё можно сказать. — Поставим его к ужину? — предлагает Скорпиус. И вечером торт Рози будет стоять рядом с бабушкиной индейкой, венками и серебряными свечами. В этом году выбрали бело-серебряное оформление: снежное, хрупкое, будто дыхание мороза сделали видимым. Торт будет стоять там спокойно, будто всегда имел на это право. Это немного. Всего одно место на рождественском столе. Но, кажется, иногда именно с этого и надо начинать: с жеста, который не боится быть простым и маленьким. С принятия, которое начинается не с войны за весь дом, а с одного места за столом. Скорпиус стоит рядом и думает, что должен сказать что-то нормальное, например: «Она просила передать привет». Но это почему-то кажется слишком большим. Привет. Его семье. От Рози. В виде торта, который пахнет ванилью, зимними пряностями и чем-то почти домашним. Хотя она правда передавала. И всё-таки. — Она просила передать привет, — наконец говорит он. Люциус сухо кривит уголок рта. — Передай анонимному источнику, что жест принят. Драко смотрит на отца. — Жест принят? — А что ты предлагаешь? «Благодарим за торт, надеемся, что, если межсемейные отношения продолжат расширяться, это не означает, что ваш отец появится ближе чем в миле от Мэнора»? — Оформление, кстати, коммерческого уровня, — говорит Драко с облегчением человека, наконец нашедшего безопасную тему. — Отличный материал для серии, будет хорошо смотреться в портфолио и на отдельной странице-колдографии в меню. — Папа, — стонет Скорпиус, от греха накрывая торт коробкой. И потом добавляет, потому что не может не добавить: — Она, знаешь, вообще в этом невероятная перфекционистка. В прошлом году пробовала модную маггловскую зеркальную глазурь, а потом принесла Флитвику заколдованную вселенную на глазури как свой проект по Чарам. Портрет Абраксаса, до этого делавший вид, что не слушает, открывает один глаз. — Покажите и мне, — требует портрет, которому семейные спины загораживают вид. — Мы все ждали именно этого комментария, — бормочет Драко. Мёртвый член семейного совета с FOMO ухитряется быть некстати примерно всегда, и всё же его по-прежнему не снимают. Скорпиус снова открывает коробку, раздумывая, объяснить ли Абраксасу, что такое FOMO и как с ним можно бороться. Абраксас немедленно начинает рассматривать торт так, будто собирается оставить отзыв в завещании. — Хорошая композиция, — говорит портрет. — Никаких драконов, змей и нашего вензеля. Разумно. — Мы уже это установили, — говорит Люциус. — Мой комментарий старше, следовательно, весомее, — ворчливо отвечает прадедушка. Драко, кажется, впервые за всё утро почти улыбается. Нарцисса изящным взмахом руки подзывает Милли. Она не готовит и не накрывает сегодня, но помочь убрать торт в прохладное место может. — В северную гостиную, — решает она. — К ужину. Возможно, и она иногда думает о собственных ошибках, многого стоивших её сыну. Жест принят. Разумеется, на фоне этой фразы обвинение Рози в том, что Скорпиус способен убить своими формулировками любую романтику, кажется совсем уж несправедливым. И всё же и торту, и привету находится место. Для одного Рождества этого уже достаточно. *** Мы с бабушкой на кухне (и, скажу вам, экзамен, который мне приходится выдержать, чтобы быть допущенной хотя бы к пюре с горошком, не то что к праздничной индейке, построже ЖАБА), и у нас в буквальном смысле жарко с самого утра. И только к ужину нас с бабушкой едва ли не силой начинают усаживать за стол — а мы всё ещё заканчиваем последние капкейки и наносим финальные штрихи на подливку. Тут-то я и сажусь, отдуваясь и откидывая мокрые пряди с шеи, и наконец могу осмотреть свою семью. Всю свою семью, а это, знаете ли, маленькое племя. Или даже государство, этакий Ватикан, но с пирогами. Я верю в совместные завтраки и рождественские ужины, когда вся наша большая семья, с одной стороны, объединена одним столом, а с другой — из-за её размеров, путешествуя от одного края стола к другому, проходишь через очень разные темы, словно переключаешь радиостанции. Тётя Джинни, папа, Фред-младший, Луи и Хью — это наш спортивный канал: сводка последнего чемпионата Содружества и комментаторы, которые всё меньше и меньше стесняются в выражениях, пока на громкое папино «потому что ПП в этом сезоне взяли рукожопых уб…» мама не начинает громко шипеть через стол, как виверна, которой наступили на хвост. Мама, дядя Гарри, дедушка, Тедди и, конечно же, Джеймс — политические дебаты. Сколь бы неуместны ни были политические дебаты за рождественским столом, они всё равно начинаются неизбежно. Хотя бы потому, что у Джеймса есть политические взгляды. То есть мало того что он панк (я так понимаю, дядя Гарри с этим смирился, учитывая очевидный успех Джеймса и его группы, однако, по его мнению, музыкантам вообще и панкам в частности не положены политические воззрения), так ещё у него и у Тедди весьма сформированные политические взгляды, да ещё и противоположные. Хотя, на мой взгляд, дядя Гарри не прав, и панк без политических взглядов — это просто громкий предмет мебели с подводкой. Впрочем, дядя Гарри, по-моему, не против политических взглядов как явления. Он просто хочет хотя бы одно Рождество, во время которого его старший сын не объясняет семье со страстью, которой хватило бы на небольшое цунами, почему Министерство нуждается в этическом поджоге. И от них обоих у мамы начинает дёргаться глаз. А когда к маме подступает Пламенная Речь, всем остальным лучше заранее занять места в окопе. Мама и обсуждение реформ — это как природная катастрофа. Все знают признаки, никто не может отменить, шансы на выживание не гарантированы. Виктуар обычно садится поближе к Лили: для обеих мода в широком смысле слова — это самовыражение и творчество, и что уж там, у них и правда получается превращать такие, казалось бы, бессмысленные вещи, как макияж, в настоящее искусство. Я завидую, конечно же, поэтому язвлю. Дядя Чарли и тётя Флёр — это такой тихий, очень житейский подкаст о сравнении стоимости жизни в разных уголках Европы. Как кому-то может быть интересно сравнивать стоимость средней продуктовой корзины? Хотела бы я знать. А вот. Хотя, возможно, скоро и меня начнёт интересовать стоимость сливочного масла. А дядя Билл и дядя Джордж — это Бизнес FM, радио для тех, кто, чёрт возьми, понимает, что означает слово «секвестирование», и способен на полном серьёзе обсуждать инвестиционные портфели. Остальные голоса вливаются в общий гул: Перси с кем-то спорит о нормативных поправках, Доминик требует передать ей клюквенный соус — если я сейчас перечислю всех, включая Анджелину, Роксану, Одри и остальных, вы сойдёте с ума вместе со мной. Я сама-то едва не схожу. К этому привыкаешь. Ну, не сразу, потому что все эти люди говорят одновременно, тарелки иногда передают через головы, не всегда без ущерба для самих голов, Джеймс кричит: «Мне подливку!» — так, что дядя Билл ворчит, что можно и потише, дядя Гарри говорит: «Гермиона, а попробуй индейку?» — так, словно аппетит Гермионы — его последняя надежда хотя бы на десять минут без политики, а Виктуар и Лили уже шепчутся, глядя на меня, и я представляю, какой разбор полётов ждёт меня вечером в спальне с Лили. В хорошем смысле. Ну, вы знаете. Виктуар — тот страшный человек, который когда-то пытался убедить меня, что красивое бельё, комплектом и одного цвета, в определённый момент жизни девушки становится большим мастхэвом, чем маленькое чёрное платье. Правда, когда я пытаюсь представить здесь Скорпиуса, мне его всегда немножечко жалко: к такому и правда адаптируешься не сразу. У нас тут даже шуму не хватает места за столом. Наверное, ему понадобится инструктаж. И каска. Мой карман завибрировал (у бабушки Молли вокруг дома не так много чар, чтобы связь совсем не ловила) где-то между джеймсовским «Это классовый вопрос!», которое тут же перебила Доминик усталым: — Да можешь ты перестать, Джеймс, хотя бы в чёртов канун Рождества?! «Жест принят. Спасибо, Роз. Правда». И это «жест принят» кажется настолько невозможно их формулировкой, а «спасибо» — таким нежно-скорповским, да ещё и доказательством того, что мою попытку протянуть руку не сожгли на ритуальном серебряном костре, что я не могу перестать улыбаться. Правда, тут же задумываюсь: у нас-то, конечно, за столом нашлось бы место для всех. Но куда можно было бы посадить Скорпа, чтобы он не умер сразу? Наверное, поближе к дяде Джорджу. По крайней мере, среди секвестирования он был бы больше на своём месте, чем отбиваясь от маминой веры в Процедуры и Институты. — А ты чего улыбаешься? — спрашивает Хью. — Хью, подавись горошком, — ласково говорю я брату. Знаете, что мне нравится в такие моменты больше всего? Как бабушка оглядывает эти островки-группки, словно она некий властитель, стоящий на вершине горы, с которой видны все её владения. Она смотрит на свою семью, состоящую из столь разных, непохожих людей, но как организм состоит из разных тканей и клеток и всё же остаётся одной сущностью, так и все сидящие здесь — одна семья. Иногда она кажется гордой, как могло бы быть гордо семечко, из которого выросло широкое раскидистое дерево; иногда выражение её лица я не могу толком понять: кажется, она и печальна, и радостна одновременно, когда тихо говорит мне: — А знаешь, Рози, когда-то мы были такими бедными, что я думала, где бы взять деньги на учебники детям. Она качает головой, словно и сама в это не верит, оглядывая своих детей и внуков, никто из которых не знает слова «бедность». И глаза её блестят то ли поволокой слёз, то ли искорками счастья: было так тяжело, Мерлин, так тяжело, и Фред не дожил, и бедолага Тедди рос сиротой, но вот мы сидим здесь, и никто из них, молодых, не знает, что такое неделями искать рецепты, чтобы буквально «из ничего» соорудить рождественский обед, потому что денег в обрез. А теперь в недели перед Рождеством дети и внуки завозят бабушке продукты по её заказу: какие закажет, такие и будут, и незачем экономить. А на вопрос «Что тебе подарить, мама?» она не знает ответа, потому что ведь всё есть. Всё есть. Что ещё пожелать? Наверное, она и сама не знает, почему от этих мыслей у неё на глаза наворачиваются слёзы. Когда с горячим покончено и дело доходит до сладкого; когда собравшиеся рассеиваются по креслам, диванам и уголкам гостиной или сидят на краю стола, вполоборота друг к другу, вот тогда-то мне кажется, что я буквально чувствую дух Рождества, спаявший из стольких разных «я» единое «мы», — и понимаю, что именно я, Роза Хаффлпафф Уизли, властительница эклеров и королева кофейных и сливочных пудингов, имею к этой магии рождественского ужина самое непосредственное отношение. Я люблю зельеварение и кулинарию за чёткую, выверенную логичность технологических процессов, а вот кормить людей люблю просто так, без причины. Не то чтобы своё ремесло я считала хобби — вовсе нет, потому что, как и любое ремесло, и кулинария, и зельеварение означают дисциплину и много труда, — но (считайте это самым странным фактом обо мне, если хотите) мне нравится сама идея делать голодного сытым. Словно преломить хлеб — не просто так универсальная метафора человечества и в каждой культуре протоптан путь к близости, вымощенный вовсе не сложными абстрактными концепциями, а всё теми же пирожными, которыми подкупала меня директор Макгонагалл. Я же говорила вам: лучшее время года.