8: Десерт

      Следующие несколько дней Ева не находила себе места. Казенный свет люминесцентных ламп в офисе ФБР казался тусклым и раздражающим, воздух пах бумажной пылью и застоявшимся кофе. Где-то вдали коллеги обсуждали веселые истории из жизни и делились впечатлениями. Она сидела за своим столом, но папки с делами оставались закрытыми. Все ее мысли возвращались к одному человеку. К доктору Ганнибалу Лектеру.       Это не имело ничего общего с романтикой. Это была чистая, незамутненная жажда реванша. Она очень не любила проигрывать, иногда это приносило лишь одни проблемы. Но он не просто победил. А залез под кожу, вскрыл ее сознание без анестезии и оставил там свои отпечатки. Он зацепил ее за живое не раз, не два и даже не три, и каждый раз выходил из их поединка с надменной улыбкой.       Что бы сделал Маркус на ее месте? Он бы сказал ей остыть. Сказал бы сосредоточиться на деле, на уликах, на Чесапикском Потрошителе. Сказал бы, что личные вендетты затуманивают разум и ведут к ошибкам. Но Маркуса больше не было. А Лектер был. И он ее личная, персональная ошибка, которую хотелось исправить самым радикальным способом.       Она крутилась на скрипучем рабочем стуле, допивая последнюю каплю отвратительного кофе из автомата. Смяла в руке пустой пластиковый стаканчик с сухим треском. И в этот момент идея пришла сама. Простая и совершенно непрофессиональная. Одним словом, идеальная на тот момент.       Доктор Лектер сидел в своем безупречном кабинете. Приглушенный свет падал на коллекционные книги в кожаных переплетах, на антикварный стол, на котором не было ни единой пылинки. В воздухе витал тонкий аромат дорогой кожи и полированного дерева. Сеанс с предыдущим пациентом закончился, и до следующего оставалось несколько минут, которые он посвящал своим мыслям. Легкий зуммер телефона нарушил тишину.       — Доктор Лектер, ваш следующий пациент прибыл, — донесся из динамика голос его секретарши. — Мисс Ева Смит.       На мгновение в кабинете воцарилась абсолютная тишина. Ганнибал замер, его пальцы неподвижно лежали на подлокотнике кресла. Этого он не ожидал. Записалась на прием сама?       — Пропустите ее.       Дверь отворилась. В его упорядоченный мир ворвалась Ева. В одной руке она держала большой бумажный пакет из фастфуда, источающий агрессивный запах жареного масла, в другой внушительных размеров стакан с колой. Она не вошла, а ввалилась. С глухим стуком плюхнулась в дорогое кожаное кресло напротив него и, не разуваясь, с вызовом закинула ноги в грубых ботинках на полированный журнальный столик.       Лектер сохранял абсолютное спокойствие. Он лишь медленно перевел взгляд с ботинок, оставляющих грязные следы на драгоценном дереве, на ее лицо.       — Ну что, доктор? — произнесла она с неприкрытой иронией. — Рады? Теперь вы можете копаться в моей голове совершенно официально. У меня ведь назначен прием.       Не дожидаясь ответа, она зашуршала пакетом и извлекла оттуда гигантский, сочащийся жиром бургер. Несло от него буквально за версту. На вид он выглядел не лучше, а условия его приготовления не вызывали доверия.       — Угощайтесь, — она протянула его в сторону Лектера. — Специально для вас нашла. Самый жирный, самый холестериновый во всем городе. Пришлось попотеть, но от него маслом несет так, что просто песня.       — Благодарю за щедрость, мисс Смит, но я предпочитаю сам выбирать то, чем питаю свой организм, — мягко ответил он, со взглядом энтомолога, наблюдающего за поведением особенно причудливого насекомого.       — Как хотите, — она пожала плечами и с преувеличенным удовольствием впилась зубами в бургер. Она ела преднамеренно неаккуратно, чавкая и не заботясь о том, что капли соуса и жира падают прямо на безупречную обивку кресла. Агент демонстративно откинула голову и сделала большой глоток колы, громко прихлебывая через соломинку.       Лектер молчал. Он оценивал ее поведение с профессиональной точки зрения: это была классическая провокация, попытка нарушить его границы, осквернить пространство и вызвать отвращение. Она атаковала его эстетику и ценности. Но за этим представлением он видел нечто большее: крик уязвленного эго, отчаянную попытку вернуть себе контроль.       — Ой, — произнесла Ева, «случайно» качнув из стакана. Ледяная струя колы полилась на подлокотник кресла, оставляя темное, липкое пятно. — Какая неудача.       Смит посмотрела на него, и на губах играла наглая, не знающая раскаяния улыбка. Она ждала реакции: гнева, раздражения, порицания. Хоть чего-нибудь, что показало бы — она его задела.       Он просто сидел и смотрел на нее. Спокойно. Внимательно. И от этого ее улыбка начала медленно угасать, уступая место растущему внутри раздражению. Атака не достигала цели, он просто наблюдал.       Агент посмотрела на темное пятно от колы на светлой коже кресла, на жирные разводы от соуса, и внезапно ощутила пустоту. Эстетический терроризм разбилось о его непроницаемое спокойствие, как волна о скалу. Он не дал ей ничего. Не разозлился, не поморщился, не осудил. Просто наблюдал. И в этом оказалось больше унижения, чем в любом гневном ответе.       Тогда она прибегла к другой тактике.       С той же демонстративностью, с какой до этого вела себя по-хамски, она опустила ноги со столика. Нашла в пакете несколько салфеток и принялась тщательно вытирать жирные пальцы. Затем аккуратно собрала остатки бургера и смятую обертку, убрала все обратно в пакет, который поставила на пол рядом с креслом. Она села прямо.       — Не работает, да? — тихо произнесла она без всякой иронии. — Весь этот цирк. Громкие звуки, жирная еда, разлитая кола. Вы просто сидите и смотрите. Как ученый на лабораторную крысу, которая в панике мечется по клетке.       Лектер слегка склонил голову, а его глаза внимательно изучали девушку. Он уловил перемену в этой игре. Это уже не представление, а начало настоящего диалога.       — Крысы не мечутся в панике, агент Смит. Они исследуют границы. Пытаются найти выход или слабое место в конструкции. Ваше поведение — не паника. Это проверка моих границ. Весьма… своеобразная.       — И вы ее выдержали, — констатировала Ева. — Потому что для вас это просто. Вы берете хаотичный человеческий импульс — мой гнев, мое желание вывести вас из себя, — и вешаете на него красивый ярлык: «проверка границ», «смещение агрессии», «проявление травмы». Вы упаковываете его в аккуратную диагностическую коробочку. И как только на явлении появляется ярлык, оно перестает быть опасным. Оно становится понятным. Контролируемым. Просто еще одним экспонатом в вашей коллекции.       Она подалась вперед, опираясь локтями о колени. Теперь она смотрела на него не как пациент, а как коллега-профайлер.       — В этом ваша сила, доктор. И ваша защита. Вы не взаимодействуете с хаосом, вы его классифицируете. Но что происходит, когда вы сталкиваетесь с чем-то, что не укладывается в ваши изящные теории? С чем-то, на что у вас нет подходящего ярлыка? Это вас пугает? — она сделала крошечную паузу и шепотом добавила. — Или это просто возбуждает ваш аппетит?       Последние слова она произнесла с нажимом, намекая на их предыдущий разговор в кафе, на дикарей, пожирающих своих врагов. Это был прямой, безжалостный удар по его самовосприятию, по какой-то его тайне.       И впервые за все время их знакомства она увидела на его лице нечто большее, чем просто вежливый интерес или аналитическое любопытство. В глубине его темных глаз на мгновение промелькнуло что-то. Не гнев. Восхищение. Он улыбнулся, но на этот раз его улыбка была иной — широкой, искренней и оттого вдвойне пугающей.       — Блестяще, — выдохнул он. — Какой точный и изящный анализ. Вы видите механизм. Видите клетку и ярлыки на ней. Большинство людей не замечают даже прутьев. Ганнибал откинулся на спинку своего кресла. — Вы задаете верный вопрос, Ева. Но даете на него неверный ответ. Дело не в страхе. И не в аппетите. Дело в красоте. В красоте уникального, неповторимого экземпляра, который отказывается помещаться в стандартную коробку. Он не пугает. Он восхищает. И заставляет искать для него новую, особенную, сделанную на заказ витрину.       Он не защищался и не оправдывался. Принял ее выпад, согласился с анализом и лишь уточнил терминологию, превратив обвинение в комплимент самому себе и ей.       Ева молчала. Хотела задеть, а вместо этого получила приглашение занять почетное место в его коллекции уродов. Этот раунд она тоже не выиграла. Но определенно сделала игру гораздо, гораздо интереснее. И судя по хищному блеску в глазах доктора Лектера, ему это чертовски понравилось. Ее губы едва заметно дрогнули. Агент опустила взгляд и тихо произнесла:       — Как бы мне хотелось… стереть эту улыбку с вашего лица.       Лектор услышал. Разумеется, он услышал. Его улыбка не исчезла, напротив, она обрела новые, более сложные оттенки. Доктор подался вперед, через стол, сокращая пространство между ними. Его кабинет, казавшийся таким большим и официальным, вдруг сжался до размеров дуэльной площадки, где единственным оружием были слова и взгляды.       — Почему, Ева? — он снова перешел на ее имя, стирая профессиональную дистанцию. — Почему вас так беспокоит моя улыбка? Что она отражает, чего вы боитесь увидеть? Возможно, она — зеркало. И в ней вы видите не мое, а свое собственное удовлетворение. Удовлетворение от того, что вы наконец-то встретили равного.       Она хотела возразить, бросить в него очередное обвинение, но слова застряли в горле. Что он сейчас пытается ей внушить?       — Стереть… — он задумчиво повторил ее слово, словно пробуя его на вкус. — Какое сильное, какое многогранное слово. Оно ведь подразумевает не уничтожение, а исправление. Создание чего-то нового на пустом месте. Вы не хотите меня уничтожить, не так ли? Вы хотите меня… переделать. Оставить на мне свой след. Доказать, что вы можете повлиять на меня так же сильно, как я влияю на вас, — Лектор снова улыбнулся, на этот раз открыто, почти ласково. — Это очень интимное желание, не находите? Почти акт сотворчества.       Ева отшатнулась, словно от удара. Он сделал это снова. Взял ее прямую, полную ненависти угрозу и вывернул наизнанку, превратив в почти эротическое желание.       Лектер медленно встал, обошел стол и остановился рядом с ее креслом. Он не нависал над ней, но его присутствие рядом ощущалось как физическое давление. Ганнибал не смотрел на нее сверху вниз. Его взгляд был направлен куда-то в пространство, словно он озвучивал свои мысли вслух.       — Этот сеанс, — задумчиво проговорил он, — был чрезвычайно продуктивным. Вы сбросили несколько защитных слоев. Мы перешли от физических провокаций к прямому интеллектуальному и эмоциональному столкновению. Это огромный прогресс, — он наконец опустил взгляд на нее. — Я с нетерпением жду нашей следующей встречи. Мы ведь только начали…       Агент вылетела из кабинета, как ошпаренная. Массивная дубовая дверь захлопнулась за ней с оглушительным грохотом, который эхом разнесся по приемной.       — Прикончу… Я его прикончу, — прошипела она сквозь стиснутые зубы, не обращая внимания на испуганный взгляд секретарши.       Она не шла, а почти бежала по коридору. Зря только пришла. Какая же она дура. Пошла на этот прием, затеяла эту идиотскую игру. Всего лишь хотела поставить его на место, а в итоге оказалась препарированная, как лягушка на столе и помеченная ярлыком, как очередной экспонат в его коллекции.       — «Надо остудить голову, Ева. Личное — враг профессионального», — мысленно прозвучал в ее голове спокойный голос Маркуса.       Он был прав! Черт возьми, он всегда был прав! Но его холодный профессионализм сейчас казался недостижимой роскошью. Лектер оказался не просто делом. Стал чем-то личным, занозой, впившейся слишком глубоко.       Смит выскочила на улицу, жадно глотая прохладный воздух. Она проиграла. Снова. И хуже всего то, что он, кажется, только этого и ждал. Ева решила для себя: ноги ее больше не будет на пороге этого кабинета. Будет работать с ним в рамках расследования, если придется, но добровольно в его логово — никогда. Это была клятва, данная самой себе и призраку Маркуса.       Однако Джек Кроуфорд распорядился иначе. Вызвал ее в свой кабинет через день. На его столе лежала тонкая папка, а взгляд не предвещал ничего хорошего.       — Ева, я вижу, что ты не в порядке, — начал он без предисловий. — Твои методы всегда были на грани, но сейчас ты эту грань переступаешь. Стрельба по теням, убийство Джонсона при задержании… Я с трудом принял твой отчет. О чем ты думала?       — Он бы все равно получил пожизненное или смертную казнь, Джек, — отрезала она.       — Дело не в нем! Дело в тебе! — он стукнул ладонью по столу. — Ты срываешься. Тебе нужна помощь, чтобы привести голову в порядок. Я не могу потерять еще одного хорошего агента из-за того, что он заглянул в бездну и не смог вернуться, — Джек подвинул к ней официальный бланк. — Я подписал распоряжение. Несколько консультаций у специалиста. Это не просьба. Это приказ.       Ее сердце ухнуло куда-то вниз. Смит уже знала, что сейчас услышит, но все равно спросила:       — У какого специалиста?       — У доктора Лектера, — ответил Джек. — Он уже погрузился в проблему и консультирует нас по делу Потрошителя, а еще я посвятил его в твою историю с Маркусом. Ганнибал лучший в своем деле и уже осведомлен о контексте. Нет смысла тратить время на нового человека.       Капкан захлопнулся. Ее собственный начальник, желая ей помочь, собственноручно затолкнул в клетку к тому самому чудовищу, от которого она пыталась сбежать. Любые возражения бессмысленны. Приказ есть приказ.       И вот она снова сидела в этом безупречном кабинете вновь. В том самом кресле, обивку которого она испачкала жиром и колой. Сейчас оно казалось идеально чистым, словно ничего и не было. Между ней и доктором Лектером на полированном журнальном столике лежал тот самый казенный лист бумаги с гербом ФБР и размашистой подписью Джека Кроуфорда. Бумажка, которая на самом деле являлась официальным разрешением на вскрытие ее души.       Лектор молчал, наблюдая за ней. Медленно налил в две фарфоровые чашки ароматный чай, пододвинул одну к ней.       — Итак, — наконец произнес он. — Наш первый официальный сеанс. С чего начнем, агент Смит? С вашего желания меня прикончить? Или с того, почему вы так отчаянно боитесь признать, что я, возможно, единственный, кто вас по-настоящему понимает?       Ева смотрела на него, на этот официальный приказ на столе, на чай, который ей любезно предложили. Вся ситуация была настолько абсурдной, настолько издевательской, что слова бесконтрольно вырвались сами.       — Я вас ненавижу, — отчетливо произнесла она. — Я просто вас ненавижу. За вашу улыбку, за ваш голос, за то, что вы существуете.       Она ожидала чего угодно: ответной колкости, хмурого взгляда, даже насмешки. Но Лектер отреагировал иначе. Он медленно взял свою чашку, сделал небольшой глоток и аккуратно поставил на блюдце.       — Ненависть, — задумчиво произнес он, словно анализируя редкий минерал. — Прекрасная, чистая эмоция, агент Смит. Гораздо честнее, чем вежливое безразличие, которое вы пытались демонстрировать ранее. Это отличная отправная точка для нашей работы.       Он взял со стола ручку и раскрыл кожаный блокнот, который лежал рядом. Каждое его действие было движениями врача, готового записать анамнез.       — В психоанализе, — продолжил он, даже не глядя на нее, — это явление называют «переносом». Пациент проецирует на терапевта свои самые сильные, часто подавляемые чувства, связанные с другими значимыми фигурами в его жизни. Или, что еще интереснее, с теми частями собственной личности, которые он отчаянно не желает принимать.       Он поднял на нее взгляд с блокнота.       — Скажите, Ева, когда вы смотрите на меня, кого вы на самом деле ненавидите? Того, кто заставил вас есть вашего друга? Тех, кого вы безжалостно убиваете, верша свое правосудие? Или, быть может, вы ненавидите не меня? Вы ненавидите то зеркало, которым я для вас стал. Точное, безжалостное отражение, которое показывает вам не только агента ФБР, но и палача. И именно эта часть вас так отчаянно хочет стереть мою улыбку.       Ева сидела, словно парализованная. Он взял ее искреннюю, полную ненависти исповедь и разложил на составляющие, как детский конструктор. Лишил ее эмоцию силы, превратив в клинический симптом, в первую запись в истории болезни. Она пришла сюда по приказу, но он уже превратил это в свой собственный, извращенный сеанс терапии.       Ответом на его диагноз послужила тишина. Агент посмотрела на него, на спокойное лицо, на ручку в руке, готовую зафиксировать ее «ненависть» как симптом. И вдруг ее губы тронул лишенный веселья смешок.       — Смешно, — произнесла она. — Право, доктор, это просто смешно.       Она снова подалась вперед, но на этот раз без агрессии. Лишь отстраненная сосредоточенность профайлера, анализирующего объект.       — Вы мастерски владеете этим приемом, — продолжила она. — Низводите сильную, подлинную эмоцию до клинического случая из учебника. «Перенос», «проекция»… Очень удобно. Это обесценивает чувства оппонента, лишает его силы, превращает в пациента, нуждающегося в вашей мудрости.       Смит сделала паузу, глядя, как он внимательно слушает, не перебивая.       — Но это не терапия. Вы не лечите, вы разбираете людей на части, чтобы посмотреть, как они устроены. Чтобы полюбоваться сложностью механизма. Чтобы почувствовать свое интеллектуальное превосходство над их хаотичными, примитивными желаниями, — она не защищалась, а ставила диагноз ему. — И вы так увлечены своими теориями, что упускаете самую простую истину, доктор. Иногда ненависть — это просто ненависть. Не проекция, не перенос. А инстинктивная реакция на хищника. И никакой Фрейд тут не нужен.       Агент откинулась на спинку кресла, выпад сделан. Теперь оставалось только ждать. Лектер медленно положил ручку рядом с блокнотом. Он не сделал ни одной записи. На лице не отразилось ни обиды, ни раздражения. Лишь тень той же улыбки, что и в прошлый раз.       — Вы снова меня поражаете, агент Смит, — мягко проговорил он. — Какая ясность мысли. Какая точность формулировок. Вы не просто видите клетку. Вы пытаетесь проанализировать конструкцию замка, — Ганнибал слегка наклонился к ней. — Но даже инстинктивная реакция на хищника… не отменяет того факта, что вы находитесь с ним в одной комнате. По приказу вашего начальства. И этот хищник — единственный, кому вы можете рассказать, каково это — быть и охотником, и добычей одновременно.       Ева смотрела в его глаза, в этот темный омут, где тонул гнев, ненависть и ее профессионализм. Слов не осталось. Лучшие аналитические выпады он парировал с изяществом фехтовальщика, превращая ее атаки в свои победы. Тогда агент решила действовать по-другому. Перейти от слов к тому, что нельзя было так легко парировать. К физическому контакту.       Она снова подалась вперед, полностью пересекая невидимую границу между ними. Движение оказалось медленным, текучим, почти гипнотическим. Его зрачки чуть расширились, отслеживая приближение девушки. Смит рассчитывала, что он, как и она сама в прошлом, опешит от такого вторжения. Безупречный контроль над ситуацией даст трещину, если она станет агрессором на его территории.       Все еще прохладные после улицы пальцы, коснулись его щеки. Она провела по ней медленно, почти нежно, ощущая жесткую щетину, контрастирующую с теплой кожей. Ева смотрела ему прямо в глаза, ища хоть немного смятения, хоть намек на отступление. Но лицо не дрогнуло. Лектор не отстранился. На мгновение он просто позволил ее руке лежать на своей щеке. А затем последовала быстрая реакция, как удар змеи.       Рука взметнулась и схватила ее за запястье. Хватка была не грубой, не оставляющей синяков, но и не дающей ни единого шанса на освобождение. Он не отдернул ее руку. Напротив, доктор поднес ее к своим губам, не отрывая от нее своего гипнотического взгляда. Мир для Евы сузился до точки. До ощущения пальцев, сжимающих запястье, и его глаз, в которых она тонула.       Он поцеловал тыльную сторону ее ладони. Поцелуй был не быстрым и не формальным. Медленным, влажным и горячим. Лектор прижался губами к коже, и Ева почувствовала его тепло, его дыхание. Это акт абсолютного доминирования, архаичный и шокирующий в своей неуместности. Ганнибал взял ее провокацию, попытку захватить власть, и превратил в сцену подчинения, где она оказалась не агрессором, а трофеем.       Лектор не спешил отпускать руку. Держал у своих губ, а взгляд впивался в нее, словно он пытался прочесть реакцию не на уровне мыслей, а на уровне пульса, который сейчас бешено бился под его пальцами. Температура в кабинете резко повысилась. Ева забыла, как дышать. Ее тело пронзил разряд — смесь шока и чего-то еще, темного и совершенно недопустимого, на что у нее не было названия. Агент хотела вырвать руку, хотела ударить его, закричать. Но она не смогла. Она просто сидела, пойманная в ловушку, а дерзкая атака обернулась полным и сокрушительным поражением.       Наконец, так же медленно, как и начал, он отнял губы от ее кожи, но не отпустил запястье. На ее руке остался влажный, горячий след его поцелуя.       — Физический контакт, — прошептал он. — Самый древний и честный способ исследования границ. Спасибо за этот вклад в нашу сеанс, агент Смит.       Она смотрела на влажный след от его губ на своей коже. И произнесла голосом агента ФБР, отдающего приказ.       — Отпустите мою руку, доктор. Сейчас же.       Лектер и ухом не повел. Он даже не удостоил Еву прямого ответа, продолжая удерживать запястье и считывать большим пальцем бешеный ритм ее пульса.       — Ваш пульс учащен, агент Смит, — проговорил он своим анализирующим тоном. — Адреналиновая реакция. Организм переходит в режим бей или беги. Интересно, что в вашем случае это — страх… или возбуждение? Часто эти два чувства так тесно переплетены, что их почти невозможно различить.       Спокойный анализ физиологии, пока он физически удерживал ее против воли, оказался верхом издевательства. Слов больше не было. Ева резко выбросила вперед вторую руку, намереваясь силой разжать его пальцы на своем запястье. Она была быстрой. Но он был быстрее. Его свободная рука перехватила ее атакующую кисть в воздухе. Теперь он держал оба запястья, скрестив их между собой.       — Вот. Снова, — он чуть наклонился к ней через стол. — Физическая реакция на психологический дискомфорт. Вы пытаетесь силой разорвать узы, которые сами же и начали плести, когда вошли в этот кабинет с бургером наперевес, — Лектор понизил тон. — Но вы ведь понимаете, что дело не в силе моих пальцев, правда, Ева? Дело в том, что вы боитесь ответа на мой вопрос. Вы боитесь узнать, что на самом деле заставляет ваше сердце так биться рядом со мной. Страх… или нечто иное?       Он держал ее так еще несколько долгих, невыносимых секунд, позволяя утонуть в его взгляде и в осознании своего полного бессилия. Затем, так же внезапно, как и схватил, он разжал пальцы.       — На сегодня, я думаю, достаточно, — заключил он, возвращаясь в свое кресло и делая пометку в блокноте. — Зафиксируем это как базовое состояние для дальнейшей работы. Амбивалентность. И вернемся к этому на нашей следующей встрече.       Ева сидела, потирая покрасневшие запястья, и тяжело дышала. Она потерпела поражение на всех уровнях. Физически, интеллектуально и эмоционально. И сеансы только начались.       Дверь в кабинет Джека распахнулась с такой силой, что ударилась о стену. Будто ее выбели с ноги. Растрепанная и с горящими от ярости глазами, Ева ворвалась внутрь и, не говоря ни слова, швырнула на стол официальное распоряжение о ее терапии. Лист бумаги, пролетев по полированной поверхности, остановился у самой руки Кроуфорда. Тот даже не посмотрел. Продолжил изучать какой-то отчет, лишь нахмурившись от шума.       — Нет, — отрезал он.       — Ты даже не знаешь, о чем я! — взорвалась Ева.       — Я знаю, что ты пришла сказать, чтобы я отменил это распоряжение. Ответ — нет.       — Он не лечит, Джек! — ее голос сорвался. — Он не помогает! Он… он вскрывает меня без ножа, просто ради любопытства! Наслаждается каждой моей реакцией, каждым моим словом!       — Это называется терапия, Ева, — устало произнес Джек, наконец подняв на нее глаза. В них не оказалось и намека на сочувствие. — Она вскрывает нарывы, чтобы их вычистить. Ты сама это прекрасно знаешь. Тебе нужно это пройти, и ты никуда от этого не денешься.       Смит подошла ближе к столу и ударила по столу ладонями.       — Хорошо, — согласилась она. — Я пройду. Я согласна. Но дай мне другого специалиста. Кого угодно. Женщину. Старого, скучного доктора из академии. Только не его. Пожалуйста, Джек.       Кроуфорд смотрел на нее долгую, мучительную минуту. Затем откинулся на спинку кресла и потер переносицу.       — Ты не помнишь? — тихо спросил он. — Разве ты не помнишь, что Маркус провернул с тобой после того дела… после того, как ты чуть не сорвалась? Он протащил тебя через то же самое. Через ад. Он заставил тебя смотреть на все, от чего ты хотела сбежать. Разбирал тебя по косточкам, пока ты не начала собирать себя заново. Правильно собирать.       Слова Джека звучали до боли безжалостными, но правдивыми. Она помнила. Помнила тот темный период, когда Маркус стал самым суровым мучителем, чтобы спасти ее от самой себя. Но это было в прошлом. Теперь она совершенно другой человек.       — И именно поэтому ты все еще здесь! — Джек повысил голос, указывая на нее пальцем. — Именно поэтому у тебя все еще есть значок агента ФБР! Он спас твою карьеру. Он спас тебя. Лектер делает то же самое. Так что соберись, Ева Смит, и иди работать. С ним.       Это конец. Он использовал против нее самое святое — память о Маркусе. И возразить оказалось нечем. Ева молча развернулась и вышла из кабинета, оставив на столе Джека бесполезный листок бумаги. Однако, ФБР такое место, где ты не всегда властен над своим личным временем. Смит ухмыльнулась. Скорее бы уже появилась новая жертва…