Кассета 10. Звёздное время

      Перед тем как выйти из дома, Эмма заглядывает в рюкзак и проверяет, всё ли она взяла: кассетный плеер для обратной дороги, пара тетрадей с записями для проекта, синюю рубашку Билли, постиранную, отглаженную, аккуратно свёрнутую, и заткнутую на самое дно решимость.       Бэрримор собирала её по частям весь сегодняшний день, но до сих пор чувствовала неуверенность в принятом решении, хотя и понимала, что оно единственно-правильное в этой ситуации.       Но вообразить легче, чем сделать, поэтому, собираясь к Лумису, она чувствовала волнение.       Прежде она не ощущала подобных эмоций, когда заканчивала с очередной интрижкой — к тому момент, как это мысль появлялась в голове, она уже мало что чувствовала к партнёру. Поэтому разрывать отношения было не сложнее, чем по-дружески прощаться у школьных ворот.       Мне направо, тебе — налево. Наши пути расходятся.       И, конечно, смягчённое, сказанное нарочито тихим, вкрадчивым голосом: дело совсем не в тебе...       Парни всегда принимали эту фразу за фальш, хотя фальш на самом деле таилась в её голосе и разыгранных переживаниях. Она говорила чистую правду: дело всегда было не в них, а в ней.       Но они ей не верили.       А Эмме к тому моменту было плевать на то, что они думают и чувствуют, поэтому, поставив жирную точку, она удалялась, оставляя их справляться с переживаниями самостоятельно.       Потому что она никогда, ничего и никому не обещала.       Это они создавали вылизанный, идеальный образ в своей голове и раздражались, когда она показывала себя настоящую и разбивала вдребезги их маленькие милые мирки, эфемерные, сотканные из собственных примитивных фантазий.       Но с Билли и Стю всё было иначе. Их странные отношения вносили сумбур в её жизнь и выбивать её из колеи; простые схемы с ними не работали, и Эмма была вынуждена импровизировать на ходу, сгорая от... дикого нежелания всё прекращать.       Оно было настолько сильным, что она и вправду чувствовала невероятное волнение, как если бы сегодняшним вечером её ждёт не простой тяжёлый разговор, а гильотина.       Обещающая умертвить последние шансы почувствовать что-то по-настоящему серьёзное.       Эмма опускает ладонь на свои джинсы, крутит расхлябанную пуговицу и какое-то время просто стоит, смотря, как колышутся шторы от весеннего сквозняка. Свежий ветер заползает в комнату, мягко лижет её голые ключицы и щёки.       Бэрримор думает, что в предстоящих событиях нет ничего страшного.       Страшно было раньше.       А сейчас она просто драматизирует, раскручивает всю ситуацию, рисуя совсем уж убогие и нереалистичные картины собственных страданий и печальных исходов.       Билли и Стю просто нравится с ней забавляться. Флиртовать, изводить, перекидываться словесными подначками и щупать. В этом всём только обыкновенная подростковая симпатия, мимолётная и абсолютно несерьёзная.       С глупым и предсказуемым концом, не стоящим переживаний.       Но...       Но они так смотрели на меня тогда, в понедельник, когда мы лежали на тротуаре и задыхались от счастья...       Так, будто это что-то серьёзнее примитивной симпатии...       Эмма проводит по лицу ладонью, собирая с него напряжение и всю глупую, необоснованную надежду, и резким движением стягивает наручные часы с прикроватной тумбы.       Бред.       Ничего серьёзного между ними нет и быть не может.       Она просто хватается за первую подвернувшуюся возможность, как утопающая, отчаянно цепляющаяся за кого угодно, лишь бы на мгновение почувствовать внутри что-то кроме ледяной пустоты.       В прошлые разы было так же. С другими парнями, когда она, окрылённая симпатией, надеялась, что вот оно — её спасение, а через несколько недель обнаруживала себя глубоко разочарованной и изнывающей от скуки.       Снова погруженной в пустоту.       Этот раз ничем от других не отличался. А тот факт, что её симпатия разделилась надвое, убеждали в несерьёзности собственных чувств.       Бэрримор закрывает окно, забрасывает рюкзак на плечо и выходит из комнаты.       — ...будешь ещё какао?       — Да, спасибо. Давно не встречал чего-то сладкого, но не приторного.       — Эмма с Робби его обожают — пачки так и отлетают, только успеваем покупать. Раньше так было с пудингами — Эмме в детстве уплетала их за обе щёки, её просто было не оттащить, а потом она переключилась на какао.       — Случайно не шоколадные пудинги в маленьких баночках? У них ещё крышка из фольги была. «Джелло», кажется...       — Да, да, именно они! Тоже их любил?       — Нет, они для меня слишком сладкие. Мама их любила раньше...       Эмма спускается по ступеням тихо, словно боится, что одно неаккуратное нажатие стопы заставит доски заскрипеть и смажет, спугнёт удивительно милый диалог, развернувшийся на кухне в её отсутствие. Она аккуратно прислоняется плечом к стене и прислушивается к голосам, пропитанным живой любезностью, к глухим хлопкам дверей кухонного гарнитура и шуршанию выдвижных ящиков — мама собирала Роби обед на его дополнительные занятия, пока Билли развлекал её расслабленной беседой.       Они обсуждали повседневные, незначительные вещи, но сам факт их обсуждений, и тона этих внезапных обсуждений, врезается в сознание Бэрримор даже глубже, чем то, что Лумис решил любезно заехать за ней сегодня.       Наверняка, если бы он знал, что она ему хочет сегодня сказать и в каком ключе планирует завершить их набравшую обороты интрижку, бросил бы эту затею и ограничился редкими созвонами с сухими договорённостями о совместном проекте.       Но он не знал.       И, кажется, даже не догадывался.       Поэтому решил распушить всё своё обаяние, чтобы очаровать ещё и её мать, втереться к ней в доверие и... И, если честно, дальнейшую цепочку Бэрримор составить не могла — мотивы Лумиса терялись в тумане неопределённости. У Эммы на руках были только собственные догадки, но, даже будучи уверенной в несерьёзности намерений Билли, она понимала, что его поведение несколько противоречило её выводам...       Впрочем, всё это уже не имеет абсолютно никакого значения, потому что сегодня всё закончится.       Принять это решение было нелегко, но стойкое, трезвое «надо» всё же пробилось через сомнения, отрицание и нежелание менять образовавшееся положение вещей. Потому что дальше — хуже, и Бэрримор прекрасно это понимала. А ещё невероятно устала от сумбура в своей голове и от вечной подвешенности в отношении Билли и Стю, от этой неопределённости, от отсутствия конкретики, которая, несмотря на ворох головокружительных эмоций и горячей, будоражащей химии, только путала все карты.       Пора всё заканчивать.       — ...миссис Бэрримор, спасибо за предложение, но я правда не голоден.       Пока Билли окончательно не очаровал маму и Эмме не пришлось её вытаскивать из болотной топи его обаяния, в которую она и сама угодила из чистого любопытства.       А теперь расхлёбывала, грозясь заплатить за своё легкомыслие сотней сгоревших нервных клеток, потому что этот вечер, проведённый наедине с Лумисом, обещал быть тяжёлым, долгим и грустным. Ведь сколько бы она ни храбрилась, сколько бы не уверяла себя в том, что её решение – твердыня, которую невозможно ни разбить, ни сдвинуть, всё равно потратит уйму часов, чтобы собраться с духом и сказать Билли, что пора завязывать с их... недоотношениями.       Несколько часов на решимость, ещё несколько — на глупое, упрямое «ещё пять минут в его компании», обещающее растянуться на десятки сотен секунд её тихого и не совсем тайного удовольствия.       — ...так твой отец будет дома?       — Да. Он сейчас берёт больше дел на дом — говорит, дома, в кабинете, ему комфортнее и спокойнее работать, чем в отделе.       — Ох, как я его понимаю! Я бы тоже не отказалась работать из дома, а не заниматься бумажной волокитой в офисе типографии — там всегда до ужаса душно и отвратительно пахнет краской и пылью.       — А мне нравится аромат новых книг или свежеотпечатанных визиток — знаете, у них такой сладковатый и насыщенный запах...       — Да, так пахнет свежая типографская краска. Джон от этого без ума, а мне он быстро надоедает — если безвылазно сижу в офисе, голова начинает идти кругом. Или это от клея... — Мелисса продолжает пустые рассуждения вслух, но Билли, кажется, это совсем не смущает. Он сидит за столом, пьёт какао, и выглядит настолько расслабленным и собранным, что Эмма чувствует маленький укол зависти — в обществе его родителей она всё же чувствовала внутреннее напряжение и чуточку неловкости после недавнего случая, а Лумис, напротив, был настолько органичен в своей беззаботности, что у Бэрримор закрались сомнения, не пришёл ли он случайно к её матери.       Кто знает, какие грязные тайны хранятся в его хорошенькой сообразительной голове?       И неплохо было бы сказать об этом Стю, у него наверняка возникнет тысяча и одна шутка на тему любви Билли к «горячим мамочкам»...       Эмма весело усмехается, а потом замирает, вспомнив, что прежней расслабленной весёлости между ними больше не будет.       Потому что завтра она собиралась поставить точку в их с Мэйхером отношениях, не желая растягивать эту экзекуцию на мучительные недели самоистязания. И даже если Стю воспримет её откровение легко и играючи, их взаимоотношения всё равно претерпят необратимые изменения.       Бэрримор делает шаг вперёд, решая, что хватит прятаться в тени, подслушивать и бесконечно крутить в голове одни и те же мысли — ни к чему, кроме отвратительной мигрени, это всё равно не приведёт, а маму давно было пора спасать от неземного очарования Лумиса, пока на кухне не развернулся сюжет «Выпускника».       — Я взяла все тетради. Можем ехать, — поступь у Эммы лёгкая и почти бесшумная, поэтому она намеренно стучит пятками и ступает на скрипящие участки лестницы, чтобы её пугливая мама не вздрогнула от неожиданности.       — Точно не хотите остаться у нас? — интересуется Мелисса, щёлкая крышкой круглого контейнера с нарезанными яблоками. — Я сейчас отвезу Роби на дополнительные занятия, а потом поеду в типографию. Так что вы могли бы спокойно позаниматься до семи...       — Нет, мам, мы лучше у Билли. Да и примерно через полчаса сюда завалится Эдди со своей компанией придурков, и тогда покоя нам точно не будет, — Эмма тащит из открытой пачки Роби пару разноцветных маршмеллоу и становится недалеко от Лумиса, заинтересованно наблюдающим за ней.       — Ну, как знаете... — пачка сладостей отправляется к контейнерам Роби, и всё вместе Мелисса упаковывает в пакет, — Тогда позвонишь мне, как соберёшься обратно?       — Да, — она легко пожимает плечами и провожает фигуру матери взглядом, пока та на ходу прощается и быстрым шагом пересекает гостиную, исчезая в коротком, узком коридоре. Тогда её внимание мгновенно перескакивает на Лумиса, поза которого, кажется, стала ещё раслабленнее и непринуждённее.       Входная дверь глухо хлопает.       — Уверена, что не хочешь остаться дома?       Билли смотрит на неё и нешироко улыбается. Эмма чувствует, что за обыкновенным вопросом скрывается намерение прощупать почву, и, выдержав напор его блестящих карих глаза, отрицательно качает головой и поджимает губы.       — Не хочу. К тому же, Эд скоро придёт.       — А он правда придёт? — голос Лумиса звякает вопросительной интонацией, высоковатой и искусственной. Бэрримор видит всполохи живого интереса в его тёмных зрачках и наигранность в приподнятых бровях — эмоцию наивной доверчивости он разыгрывает на отлично.       — А твой отец правда дома? — спокойно парирует в ответ Эмма и закидывает последнюю маршмеллоу себе в рот.       Они оба врут.       И оба знают, что врут.       Но в этой лжи нет чего-то вязкого и тяжёлого, только лёгкая игривость и удивительная простота в расшифровки замаскированной правды.       Бэрримор хитро сверкает глазами и с улыбкой кивает в сторону выхода.       — Пойдём?       — Что, даже не дашь мне допить какао?       — Нет. Вдруг ты надумаешь здесь остаться, а у нас совершенно нет лишних мест.       Лумис расслабленно смеётся и встаёт, чтобы поставить стакан в раковину и поспешить вслед за Эммой. Она выглядела абсолютно спокойной, но двигалась как-то стремительно и совершенно его не касалась.       У неё как-то ловко получалось держать между ними дистанцию последние дня два и Билли догадывался, к чему была эта внезапная сдержанность в их общении.       Не только в их.       Между Стю и Эммой этот холодок тоже хорошо ощущался. Он был ненавязчивым и почти незаметным для невнимательных глаз — а невнимательными, по мнению Билли, было абсолютно всё их окружение, зацикленное исключительно на самих себе, — но он, знающий подноготную и всё это время за ними наблюдающий, хорошо его улавливал.       Меньше прикосновений, меньше словесных перепалок, выкрученная на минимум заинтересованность в продолжении общения за пределами обрисованной школьной территории.       С ним — меньше пересечений взглядами и избегания двусмысленности в диалогах. Теперь они были пропитаны только лёгким односторонним флиртом и её... удивительно раздражающим спокойствием.       Эмма не избегала их, как делала это в понедельник, общалась, шутила, могла вскользь коснуться, вела себя и выглядела совершенно обычно, но во всём этом прослеживалась какая-то едва уловимая напряжённость.       Словно она нарочно связывала себе руки, стягивала свои желания тугими канатами, лишь бы не... «Не что» Билли понять не мог, сколько бы ни старался.       Иногда ему казалось, что он понимает, что творится в её хорошенькой светленькой головке, а иногда интуитивно чувствовал, что там, за ворохом милых улыбок и мягкой тенью ресниц прячется что-то совершенное иное и незнакомое.       Интригующе настолько, что ему, вопреки всем доводам разума, не хотелось ничего между ними прекращать.       Даже если он не представлял, как сложится их самое ближайшее будущее.       Потому что сильнейшая симпатия лишала его умения мыслить, и он отдавался чувствам и собственным желаниям.       И нисколько об этом не жалел, потому что с Эммой, кажется, по-другому было просто невозможно.       — Твоя мама очень милая женщина, — говорит он, когда они выходят на улицу и Бэрримор закрывает двери на ключ.       — Я знаю, — просто отвечает она, раздражённо одёргиваю край клетчатой флисовой рубашки.       — Я серьёзно.       Бэрримор поднимает на него глаза и весело усмехается.       — Знаешь, ещё немного, и я подумаю, что ты положил на неё глаз, — она отходит к машине, и Билли открывает ей дверь переднего пассажирского сидения. — И ты через меня к ней подбираешься.       Лумис смеётся, обходит автомобиль и усаживается за руль. Вставляет ключ в замок зажигания, прокручивает его. Машина начинает мягко мурчать.       — Значит, так ты обо мне думаешь?       — Ну, я же тебя не так хорошо знаю... Может, ты и миссис Мартинесс строишь глазки, и поэтому она от тебя без ума.       — Миссис Мартинес совершенно не в моём вкусе, — Лумис качает головой и окрашивает голос серьёзностью. — Я предпочитаю женщин постарше.       Сначала Эмме хочется громко охнуть «куда ещё старше-то?!», но потом память быстро подкидывает знакомый образ, и она в притворном, но очень натуральном удивлении прикладывает ладонь к своим губам.       — Миссис Томпсон?! — слышала бы их старая библиотекарша, наверняка бы недовольно хрюкнула от возмущения. В перерыве между сном и старательным изображением рабочей деятельности. — Мы-то все думали, что она спит с открытыми глазами, потому что ей за девяносто, а это ты по ночам не даёшь старушке отдыхать!       Билли громко смеётся. Это искренне веселье выбивает из его головы все посторонние мысли о странном поведении Бэрримор и окончательно его расслабляет. Он выруливает на знакомую дорогу, за окном мелькают цветущие деревья в медленно сгущающихся чайных сумерках.       — Ей вообще-то восемьдесят пять.       — О, ну это совершенно меняет дело! — восклицает Эмма. — Она годится тебе не в «пра-пра», а просто в «пра». Считай, едва созрела! Но неужели тебя держит рядом с ней только постель?       — Нет, — Билли качает головой. — Хочу узнать, кто убил Кеннеди. И как вымерли динозавры.       Расслабленный, приятный смех Бэрримор заполняет салон, и Лумис окончательно откидывает желание включить магнитолу в сторону. Тягучее, немного меланхоличное кантри, располагающее к романтичному настроению, приятно ласкало слух, но ещё приятнее это делал голос Эммы, и Билли не мог взять и лишить себя удовольствия его слушать.       Даже если она просто смеялась или с большим энтузиазмом подшучивала над ним. В её словах не было яда, это были просто беззлобные дружеские подколки, которые регулярно проскакивали и в их со Стю разговорах.       Лёгкость, с которой текло их общение, была очаровательной и головокружительной — Лумис, наверное, не вспомнит, когда в последний раз беседы с кем-либо настолько его увлекали.       Быть может, года полтора назад, когда в голову ударила первая юношеская влюблённость в девчонку из школы. Она пронеслась яркой, но мимолётной вспышкой, и Билли не успел тщательно распробовать все чувства.       Поэтому то, что происходит между ними с Бэрримор, завораживает и пленит его куда сильнее — теперь он смакует каждую их встречу и каждый её пойманный взгляд.       До дома Лумисом они добираются довольно быстро. Эмма, ныряя в темноту пространства, не удивляется звенящей тишине, только щёлкает выключателем, разгоняя мрак в широком коридоре.       Она не знала наверняка, где пропадают родители Билли, но и не думала этим интересоваться. Потому что ничем, кроме испанского, они сегодня заниматься не будут.       Эмма решила это железно. Проснулась сегодня с этой уверенностью и не собиралась её отпускать.       Пусть Лумис хоть тысячу раз бросает на неё томные взгляды своих притягательных глаз или соблазнительно шепчет на испанском своим бархатным, обволакивающим голосом...       Она не даст слабину.       В конце концов, выдержки ей было не занимать.       — Держи, — Лумис подаёт ей холодную баночку пепси, и Бэрримор, усаживаясь на его кровать, прижимает её к своей разгорячённой шее.       Дома у Билли всегда было немного душно. Её немного бросало в жар и тянуло вынуть из петель пару пуговиц рубашки. Она делает это, продолжая глупо, но отчаянно уверять себя в том, что ей просто срочно нужно остудить липкую кожу, иначе она сварится раньше, чем выйдет отсюда.       И дело совсем не в Лумисе, привычно улёгшимся рядом и читающим вслух её кривые заметки на испанском.       Не в его широкой спине, обтянутой синей однотонной рубашкой.       И не в его упругой заднице, за которую хотелось схватиться двумя ладонями и...       Эмма обречённо прикрывает глаза.       Она безнадёжна.       Помешанная на сексе и собственных слабостях дура.       Отчаянно пытающаяся убедить себя в обратном и строящая какие-то невероятные планы по преодолению своих желаний, когда на деле всё, на что её хватало — это перед сном отказаться от привычного удовольствия и, вынув руку из пижамных шорт, завалиться спать, чтобы не пропустить будильник.       Собственная слабость раздражает и провоцирует в несерьёзных размышлениях перекинуть вину на Лумиса, потому что этот гад точно знает, что делает.       Знает, как его близость на неё действует, поэтому нарочно прижимается тёплым боком к её коленкам и обращается к ней исключительно на испанском. Будто ждёт, когда она сорвётся.       Будто знает, что это непременно произойдёт.       — ¿Qué piensas sobre esto? — Билли обращается к ней низким, приятным голосом. В тон пробирается лёгкая, соблазнительная хрипотца, заставляющая Эмму прижать уже нагретую банку газировки к румяной щеке.       Что я думаю?       Думаю, что ты надо мной издеваешься.       И что мы притащились сюда с одной-единственной целью — чтобы ты разложил меня на этих простынях.       Мы же оба прекрасно понимаем, почему ты перенёс наши занятия с субботы на среду. В день, когда у тебя дома не будет никого.       Эмма не говорит ничего из этого вслух, лишь пожимает плечами.       — Не знаю, я не заметила, чтобы Морерро ограничивался только испанским. В его речи часто мелькают англицизмы. Чем новее выпуск, тем их больше.       Билли смотрит на неё внимательно, так, будто не ожидал, что кроме посторонних размышлений, которыми она была очевидно занята, Бэрримор ещё и вслушивалась в то, что он говорил. Она была тихой и задумчивой, и выглядела как человек, глубоко погруженный в собственные мысли.       Эмма, уставшая от сидения в одной позе, всё же меняет положение. Вытягивается на простынях рядом с Лумисом и ненадолго прикрывает глаза, чувствуя, как расслабляется спина. Она не уловила, как позвоночник успел настолько напрячься — Бэрримор давно перестала замечать собственный физический дискомфорт.       — Вот здесь и вот здесь, например... — Эмма перенимает из тёплых пальцев друга ручку и подчёркивает слова в двух широких абзацах. Коротко поясняет свою мысль и снова замолкает, дав возможность Лумису высказаться, а себе — вернуться к тяжёлым размышлениям и наконец-то начать подбирать слова для предстоящего разговора.       Всё-таки, именно для этого она здесь.       Чтобы поставить точку и наконец-то подобрать подходящий ярлык к их отношениям. Внести в их общение определённость и просто...       И просто выдохнуть от облегчения и от осознания, что она смогла остановиться. Закончила, как и планировала: до начала серьёзных проблем и крупных разочарований.       — Что-то случилось?       Но Билли, кажется, совсем не хочет упрощать ей задачу.       Он мягким движением убирает светлые прядки с её лица. Заправляет их за ухо, обжигая кожу теплотой своих пальцев, и заставляет Эмму обратиться к нему взглядом и зависнуть на несколько долгих секунд.       Потеряться в его тёмно-карих радужках и хлебнуть искреннего волнения. Подавиться им, как высокоградусным сухим вином.       И в которой раз усомниться в правильности своего решения.       — Нет, — Бэрримор коротко качает головой и не отстраняется от его прикосновения, когда пальцы мягко и медленно ползут по скуле. Ласка настолько приятная, что всё нутро сладко замирает. — Всё нормально.       — Ты выглядишь грустной и задумчивой.       — Просто устала, — она пожимает плечами и разворачивается на спину, уходя от его ладони. Но смотрит на него, и Билли, не мешкая, возвращает руку обратно к её лицу. Линию челюсти обдаёт приятным теплом.       — От работы?       — От всего.       И от того, что вы со Стю нихрена не помогаете мне разобраться в ситуации и всё только усугубляете.       После того, как я остаюсь с вами наедине, всё становится только хуже.       Но самое ужасное, что я просто не могу от этого отказаться, даже зная, что мне это необходимо.       — Расскажи, — Лумис просит мягко и не настойчиво. Не заставляет её выворачивать душу, не давит, просто предлагает поделиться и взглядом обещает выслушать. Без увиливаний и фальшивой вовлеченности, потому что его это... по-настоящему интересует.       Эмма не уверена, что правильно расшифровывает его взгляд и что образовавшиеся выводы не её глупые фантазии.       Она закусывает нижнюю губу, съезжает взглядом по его лицу вниз, до горла с тенью выступающего кадыка. От Билли пахнет горько-сладким парфюмом, и ей невозможно сильно хочется уткнуться в тёплый сгиб его шеи носом, чтобы наполнить лёгкие кофейным ароматом и ощутить, как её обволакивает спокойствие.       Но Эмма остаётся лежать на месте.       И просто смотрит в тёмно-карие глаза напротив.       Она знает, что надо хвататься за подходящее мгновение. Осознанно или нет, но Билли сам всучил ей в руки удобную возможность начать серьёзный диалог и подвести всё к закономерному концу. Обсудить ситуацию без лишней суеты, в спокойной обстановке.       Но Эмма этого не хочет.       Ей внезапно не хочется ничего решать — этот идиотский бунт охватывает всё её маленькое, жалкое существо, и виски точит одна-единственная убогая мысль: завтра.       Я всё сделаю завтра.       Сегодня мне хочется ещё чуть-чуть почувствовать это согревающее тепло.       Мне это требуется.       Потому что совсем скоро пустота меня сожрёт и тогда ничего не останется.       — Поцелуй меня, — её тихая просьба звенит какой-то неясной, отчаянной мольбой. Она расписывается под собственным приговором, но решает подумать об этом позже.       Поздним вечером.       Ночью.       Завтра.       Но только не сейчас. Сейчас всё, чего ей хочется — это забыться в руках Билли, пропитаться его теплом, почувствовать, как грудь распирают эмоции.       Лумис задерживает взгляд на ней на несколько долгих, мучительных секунд, будто пытается залезть ей в голову, ухватиться за нестройные мысли и понять, что творится у неё внутри. Но вместо всего просто поддаётся вперёд и накрывает её губы своими.       Поцелуй мягкий и непривычно ласковый. Эмма прикрывает глаза, медленно погружаясь в ощущения, и касается лица Лумиса ладонью. Ведёт пальцами по гладковыбритой щеке, мажет подушечками по скуле и вниз — по горлу и до самых ключиц, выглядывающих из-под ворота светлой футболки.       С Билли спокойно. Его присутствие унимает её тревожность, заставляет внутренний мрак отступить, дать возможность глотнуть настоящих эмоций.       Чувства медленно и робко поднимаются со дна, когда мужские пальцы скользят по её шее вниз. От его неторопливого, ласкающего прикосновения по телу расползается тепло и мягкий трепет.       Лумис не делает ничего откровенного — он кладёт ладонь чуть ниже её плавно вздымающейся груди, под полами распахнутой рубашки, но Эмме кажется, что на её костях останется выжженный след от его руки.       И ей это нравится. Эмма этого хочет, тянется к этому сумасшествию, к горячей привязанности, способной стянуть все внутренности сладким желанием и заставить её задыхаться.       Даже если всё это голая фикция и завтра от них не останется ничего, Бэрримор плевать. Её мозг сбоит и отключается, потому что жар мужского тела, накрывающее её, окончательно лишает возможности думать и анализировать.       Поэтому все самонавязанные запреты, все обещание и уверения в том, что всё — баста, пора прекращать этот цирк, просто скопом идут в топку. Как ненужный мусор, удерживающий на плаву и мешающий погружаться в восхитительное наслаждение.       Тетрадки с ручками всё ещё остаются на постели, когда Билли придвигается к Эмме и накрывает её тело своим. Поэтому Бэрримор слышит, как пряди её рассыпанных волос неприятно шуршат по раскрытым страницам, но звук этот быстро тонет в несдержанном выдохе Лумиса — она лезет пальцами ему под футболку и касается напряжённого живота. В её действиях нет робости и сомнений, только голое обжигающее желание.       Билли не препятствует. Чувствует, как небольшая женская ладонь скользит по животу вверх, изучая, и спускается поцелуями на нежную шею, пахнущую душистым, молочно-миндальным ароматом. Едва уловимым, но приятным до головокружения и желания пропитаться им до основания.       Он хочет знать, что творится у Бэрримор в голове, вывести её на разговор, понять, что её беспокоит, а не строить теории и жонглировать бесполезными догадками, но, чувствуя, как она выгибается ему навстречу и шумно дышит, решает сделать это потом. Отложить, отодвинуть это обязательство, потому что чем больше Эмма его касается, тем больше пустеет его голова. Мысли расползаются в стороны, растворяются, не успев оформиться, и всё, на чём Билли может сосредоточиться — это девушка в его руках, нежная и нетерпеливая.       Смотрящая на него с таким откровенным желанием, что у Билли скручивает внутренности.       Он зависает на несколько долгих секунд, теряясь в узорах голубых радужек, и Эмма впивается короткими ногтями в его живот.       Ведёт ими вверх, будто вспарывая, и касается подушечками солнечного сплетения.       — Не спрашивай.       Билли недоумённо моргает. Смотрит на неё вопросительно и не сопротивляется, когда она с нажимом ведёт ногтями по его груди, оставляя бледные розовые полосы на коже.       — Ничего не спрашивай. Я уверена.       Лумис улыбается. Искренне и просто.       — Хорошо.       А потом снова целует, раздвигая податливые губы языком. Снова прижимается всем телом, но на этот раз голым животом, потому что футболка давно собралась складками на запястье Бэрримор.       Эмма охотно ему отвечает, позволяя умиротворённый тишине наполнится звуками их откровенных поцелуев. Билли не торопится, действует медленно и аккуратно, а Бэрримор приходится прилагать усилия, чтобы стянуть свою жажду толстыми верёвками бесконечных напоминаний.       Действуй медленнее.       Чувственнее.       Внимательнее.       Чтобы максимально насладиться близостью с Билли. Запомнить все ощущения, запах его разгорячённого тела, восхитительную дрожь, пронзающую позвоночник от прикосновений влажного языка к росчеркам бледных ключиц.       Запомнить, каково это — быть с ним, быть под ним, чувствовать, как он её хочет.       И ни о чём больше в этот момент не думать. Отпустить все тревоги и позволить Лумису залатать все шрамы чувственными поцелуями.       Бэрримор снимает одежду первая. Останавливает Билли, уперев ладонь в его крепкое плечо, и привстаёт, чтобы стянуть с себя рубашку. Чёрная футболка летит за пределы кровати следом, и она тянется к застёжке лифчика.       Лумис тоже раздевается. Сбрасывает верх полностью, и приглушённый свет падает на его подтянутое тело, очерчивает лёгкие, соблазнительные рельефы. Эмма бесстыдно на них зависает, вместе с вязкой слюной проглатывая терпкое желание коснуться языком тех мест, которые лижут оранжевые блики.       Пройтись им вдоль его живота, оставить мягкий поцелуй на правой ключице, вгрызться в тёплое местечко возле яремной вены и почувствовать, как под языком бьётся его учащённый пульс.       Бэрримор садится, упирается коленями в матрас рядом с Билли и пытается контролировать собственную порывистость, но она всё равно проникает в действия, и пальцы её скользят то по белой ткани, то по маленьким металлическим крючкам, которые никак не хотят поддаваться и вылезать из петель.       — Давай помогу, — Билли тянется к ней, и Эмма обвивает его шею ладонями, чтобы он без проблем мог добраться до её спины. Застёжка поддаётся легко. Бэрримор чувствует, как косточки перестают давить на грудь, и быстрым, отточенным движением стягивает ткань с себя и откидывает в сторону, к бесформенной куче вещей на полу.       А потом прижимается к Лумису.       Трётся о его грудь напряжёнными твёрдыми сосками, целует шею, ключицы, плечи, стискивает между зубов кожу правее кадыка, распаляя, заражая безумием, текущим по венам.       Хочу тебя.       Всего. Прямо сейчас.       Так сильно, что бёдра сводит, и бельё, кажется, уже можно выжимать.       Потому что Билли невозможно горяч, и целуется так крышесносно, что Эмма забывает, как думать. Как существовать без его губ, без его языка, ласкающего её так чувственно и неторопливо, что ей хочется умолять о большем.       Лумис обхватывает её грудь ладонью. Сжимает, проводит подушечками по мягкой розовой ореоле и трёт сосок, срывая с приоткрытых влажных губ Бэрримор тихие возбуждённые стоны. А потом проделывает всё то же самое ртом, окончательно лишая её возможности связно мыслить.       Потому что это просто невозможно и невероятно приятно. Чувствовать столько всего одновременно и растворяться в чистом удовольствии.       Эммы запрокидывает голову назад и одной рукой зарывается пальцами в волосы на затылке Лумиса. Путается ими в прядках, проводит ногтями по его коже, и, немного надавливая, рисует незамысловатые линии на широких плечах.       Билли ласкает её грудь увлечённо, самозабвенно, выбивая из неё стоны широкими движениями языка и без смущения стискивает задницу ладонью. Под рукой — грубая, плотная ткань джинс, но вместо того, чтобы прерваться и снять их, он протискивает указательный палец под линию застёжки на талии. Оттягивает, проверяя, насколько плотно они прилегают к телу, и дёргает за замочек, чтобы просунуть ладонь и коснуться промежности Эммы.       Бэрримор громко стонет и довольно улыбается, потому что улавливает в действиях Билли горячую, возбуждающую нетерпеливость.       Такую же порывистость, которая сидит в ней, означающую, что он тоже теряет рассудок.       Отдаётся кипящей внутри страсти и больше не может идеально себя контролировать.       Его пальцы скользят по влажной хлопковой ткани, и Эмма протяжно стонет, разводя ноги шире и жалея, что не сняла с себя джинсы раньше. Действия Билли становятся более напористыми, поцелуи развязными и глубокими, сгущая туман в её голове.       Бэрримор гладит его живот, чувствуя, как мышцы напрягаются под её ладонью. Ведёт ею вниз, к пупку и линии мягких волос под ней, забирается под джинсы, чтобы...       «Думаешь, я их туда спрятал?».       Чтобы мысленно споткнуться о воспоминания.       О весёлый голос Мэйхера, звучащий так громко и отчётливо в висках, что кажется, он находится рядом с ними и разводит свою раздражающе-горячую клоунада.       Блять.       Просто — блять.       Эмма крепко зажмуривается, пытаясь прогнать из головы ещё не истлевшие образы близости со Стю, и целует плечо Билли. Жмётся к нему губами, всё же находя ладонью напряжённый член и лаская его через плотную ткань синих джинс.       Близость с Лумисом не отходит на второй план, возбуждение не исчезает и умелые прикосновения пальцев к её текущей промежности по-прежнему заставляют Бэрримор задыхаться, но весёлая улыбка лезет на губы, прошивает уголки и тянет их вверх.       Грёбанный Стю со своими шуточками.       Последнее, чего я хотела — это вспоминать их во время того, как Билли меня трогает.       Потому что если я сейчас засмеюсь, он меня точно не поймёт, и момент будет испорчен в хлам.       Хуже, чем было в тот раз, когда внезапно вернулись его родители.       Эмма трётся виском о тёплое плечо, и жест выходит неожиданно ласковым, слегка выбивающимся из её страстной напористости. Лумис сразу это улавливает, не перестаёт её гладить, но чуть отстраняется, чтобы обдать ухо сухим горячим дыханием.       — Всё хорошо?       От его чуткости сердце пропускает удар. Бэрримор отстраняется, чтобы заглянуть в тёмно-карие глаза. Взгляд глубокий, внимательный, немного смазанный желанием, и Эмма представить не может, как она смотрит на него, если у Билли в радужках — сплошная мягкость, сплетённая с живыми всполохами страсти.       Наверное, как умалишённая, как помешанная, потерявшаяся в собственных ощущениях.       Эм заторможено кивает.       А потом ошпаривает Лумиса откровением.       — Разденься. Хочу тебя почувствовать.       Он припечатывает просьбу обратно к её губам. Целует, покусывает, и тут же зализывает фантомные следы от своих зубов.       Думал, что вверх терпения — это её ладонь, настойчиво ласкающая его член, её восхитительные стоны и упругость идеального, дрожащего под его поцелуями тела. Эмма без труда раскручивала в нём желания только своим присутствием, и Билли держался, как мог.       Старался быть аккуратным и чутким, просто потому что... ему хотелось быть таким именно с ней.       Но Бэрримор одной фразой срывает все стоп-краны, все предохранители, не оставляя ему и шанса придерживаться изначального поведения. Теперь в нём разгорается жадность, требовательная и всепоглощающая.       Они раздеваются быстро. Отстраняются друг от друга, чтобы избавиться от мешающихся вещей и оставить их где-то на полу. Туда же летят все их ручки и тетради. Глухой шелест страниц на секунду вспарывает тишину, а потом сменяется их шумным дыханием.       Эмма лежит в изголовье кровати абсолютно нагая. Оранжевый свет торшера красиво очерчивает её фигуру, и Билли приближается к ней, сминая коленями покрывало. Перехватывает её стройную ногу за щиколотку. Сначала одну, потом вторую, стягивая белые носки с её небольших стоп. Там же, на изящной маленькой косточке оставляет гореть поцелуй. Короткий, нежный, почти невинный.       А потом разводит её бёдра в стороны и облизывает губы, наблюдая за тем, как Эмма медленно проводит пальцами по своей влажной промежности.       И смотрит на него.       Внимательно, изучающе, бесстыдно.       Наслаждаясь его реакцией, тем, как он гулко сглатывает и завороженно следит за движениями её пальцев. Она растирает смазку, трёт клитор, трогает себя за грудь, и всё это выглядит настолько восхитительно-возбуждающе, что Билли ломает изнутри от желания.       Он кладёт ладони на её коленки и ведёт ими вниз, по бёдрам, и Эмма разводит их ещё шире.       Маня к себе.       Приглашая.       И Лумис охотно следует её желаниям.       Но сплетает их со своими, и вместо того, чтобы поцеловать и просто войти в неё, прижимается губами к рёбрам. Обхватывает ладонью грудь, ласкает напряжённые сосок, усыпляя бдительность, скрывая собственные намерения за распаляющими прикосновениями.       А потом целует шрамы на её животе. Проводит по каждой светлой чёрточке языком, как в прошлый раз. Увлечённо, ласково, внимательно наблюдая за её реакцией.       Эмма чуть хмурится, кусает нижнюю губу и легонько давит рукой на его плечо. Мышцы живота под его языком сладко дрожат и напрягаются.       Билли делает вид, что не понимает намёка. Целует, желая вдолбить в её голову мысль перестать стесняться шрамов на теле, потому что эти разбросанные короткие линии ему охренеть как нравятся.       Ты же идеальная, Эмма.       Вся.       Красивая до невозможности.       Неужели ты сама этого не понимаешь?..       Но вместо этого он говорит совершенно другое. Заглядывает ей в глаза, просовывая одну руку под бедром.       Потому что знает, чего она добивается.       И всё равно желает услышать это от неё.       — Хочешь, чтобы я спустился ниже?       Эмма на мгновение прикрывает глаза, потому что выдержать одновременно тёмно-карие глаза Лумиса, смотрящие на неё пристально и томно, и его глубокий, бархатный голос просто невозможно. Она касается пальцами его щеки, ласково гладит, и с лихвой возвращает ему собственные ощущения простым и откровенным:       — Хочу, чтобы ты в меня вошёл.       С горящими щеками, но пошло, прямо, без лишней мишуры и робости.       Билли смотрит ей в глаза и усмехается. Горячее дыхание лижет низ живота.       — А я хочу тебе полизать.       Он заявляет это так безапелляционно, что Эмме ничего не остаётся, кроме как со стоном откинуть голову на подушки и прикрыть глаза.       Господи-боже, это какое-то форменное издевательство.       Выдержать Лумиса с его обезоруживающей прямотой — адская пытка. Чистое надругательство над её хрупкими принципами, не оставляющее и шанса ему противостоять. И она не видит, но чувствует кожей напряжённого живота его довольную улыбку, потому что Билли вёл к этому с самого начала и прекрасно знал, что она не сможет ему отказать.       Что она не сможет от него отказаться.       Эмма шумно выдыхает, когда случайно цепляется мыслью за фантазию, подкреплённую слабыми фактами и уверенностью, сквозящей в каждом движении Лумиса.       Ей кажется, что он думал об этом по вечерам.       Представлял, как отлижет ей, как будет втрахивать её в свою постель.       Как будет изводить словами и неторопливостью, заставляя её стискивать покрывало в подрагивающих пальцах и просить о большем.       Потому что Эмма представляла. Ярко и красочно, до головокружительных, возбуждающих образов под сомкнутыми веками и бурных оргазмов на собственные пальцы. Мешала их с фантазиями о Стю и плавилась от этого грязного, порочного удовольствия.       И если Лумис хоть на минуту так же сильно хотел её до этого, то он...       Ох, блять.       Думать о том, как Билли, лёжа на этой постели, водит ладонью по своему твёрдому, налитому кровью члену и тихо стонет от откровенных фантазий с ней, явно не стоило. Потому что Эмма и без пошлых образов была взвинчена до предела, а сейчас рискует кончить с первыми прикосновениями его языка.       — Ты же давно всё продумал, да? — вопрос вырывается из сухой глотки непроизвольно. Он появляется в её голове и тут же оседает на язык до того, как она успевает поймать его, растереть о нёбо своё неукротимое любопытство.       Билли спускает ниже, жмётся губами к внутренней стороне её бедра.       — Может быть.       И ухмыляется.       Так пьяняще-хитро, что Эмма едва не давится скулежом.       Если это было посланное свыше испытание на выдержку и самообладание, то она с треском его провалила. Ещё когда согласилась на эту встречу, прекрасно осознавая, к чему всё неумолимо шло. Потому что она даже не пыталась сопротивляться и только ради приличия помучила себя сомнениями. Так, просто, чтобы отдать должок своей паршивой совести: я мучилась, я пыталась устоять, но тридцать секунд его прикосновений не оставили мне совершенно никакого выбора.       На этот раз Эмма не находится со словами — все они отказываются превращаться во что-то целое и понятное, поэтому она протяжно, несдержанно стонет, когда Лумис выводит горячим языком круги на её бедре.       Дразняще-медленно слизывает смазку с её кожи, устраивается между разведённых ног поудобнее, поддаётся протянутой ладони, когда Бэрримор погружает пальцы в его волосы. Некоторые прядки на ощупь немного твердоватые от геля, но Эмма не утруждается думать о сохранности его укладки — ведёт ладонью до макушки и обратно, слегка взъерошивая.       Билли ничего ей не говорит и, кажется, вообще не обращает на это внимание, только приникает языком к её сочащейся смазкой промежности, пробуя, выбивая из неё шумный выдох, полный сдерживаемого удовольствия.       Дверь в комнату приоткрыта. Эмма вспоминает об этом, когда случайно ловит взглядом тёмную щель, но это её не смущает. Мозг настолько поплыл от удовольствия, что ей становится плевать на всё, кроме Лумиса, устроившегося между её разведённых бёдер и вылизывающего её так самозабвенно, что пальцы на ногах поджимаются от сладкого, тёплого удовольствия, ласкающего низ живота.       У Эммы были парни, которые с большим удовольствием делали ей кунилингус, но никогда её ещё не вело от наслаждения так, как с Билли. Все прошлые разы теперь воспринимались набором механических действий, безвкусной пародией на близость и желание отдавать, потому что её ляшки помнили это задушенное, тупое «ты скоро?», которое ошпаривало Бэрримор раздражением и не вызывало ничего, кроме желания резко свести бёдра и хлопнуть ими по ушам своему любовнику.       С Билли тоже хотелось свести бёдра. Но лишь из-за дрожи, прошивающей ноги и заставляющей рефлекторно сводить коленки вместе. Лумис не даёт ей этого сделать — крепко держит одну её ляшку, впиваясь в мякоть плоти тёплыми пальцами, а второй рукой накрывает грудь. И щипает за сосок каждый раз, когда она непроизвольно сдвигает ноги.       Густую тишину в доме разрезают громкие стоны Эммы и совершенно пошлые хлюпающие звуки. Он ласкает её клитор мягкими, ритмичными движениями, иногда отрываясь, чтобы сглотнуть вязкую слюну, смешанную с её смазкой, и снова припасть к промежности ртом. Пройтись широким движением языка между её розовых складок и сомкнуть губы на чувствительном месте под лобком.       В голове у него — звенящая пустота, перемежающаяся с возбуждёнными всхлипами Эммы, и острое, пульсирующее желание увидеть, как она кончает.       Ему на язык, на пальцы, на член, бурно, выкрикивая его имя.       Чтобы запечатлеть на сетчатке это сумасшествие, это безумие, разделённое на двоих, и её милое лицо с отпечатком чистого блаженства.       — Билли, — Бэрримор зовёт его сипло, и он поднимает на неё глаза.       В его тёмно-карих радужках за поволокой возбуждения Эмма отчётливо видит... обожание.       Глубокое, настоящее, знакомое обожание, выбивающее её из колеи на несколько долгих секунд.       Но она соскребает с внутренностей остатки самообладания и снова просит, уже настойчивей, чтобы у Билли не осталось и шанса её проигнорировать.       — Я хочу тебя.       Это заставляет Лумиса оторваться от неё. Немного приподняться, чтобы внимательно заглянуть ей в глаза и выдохнуть обескураживающее:       — Как? Как ты меня хочешь?       Бэрримор обречённо стонет.       Невозможный.       Просто невозможный.       Каждый раз, когда думаю, что хуже уже и быть не может, ты меня доводишь.       Этими словами, этими блядски-пронзительными глазами и...       Господи, у тебя подбородок весь в моей смазке, и взгляд такой, что хоть вешайся — тёмный и притягательный, как из самых смелых моих фантазий.       — Хочу тебя внутри, — она говорит чётко, повинуюсь его желанию услышать подобные откровения, и обхватывает рукой его подбородок. Собирает влагу большим пальцем, касается мягкой нижней губы, чуть надавливая. Лумис охотно обхватывает её палец губами и мажет по нему языком. — И хочу быть сверху.       Только эта фраза заставляет Билли сменить положение. Он тянется к ней, припадает сначала к шее, к трепещущей жилке, а потом целует. Эмма отвечает ему охотно, мажет языком по языку, пока ладонями сжимает его восхитительные широкие плечи.       Он весь крепкий, напористый, властный, и ей это нравится до какого-то безумия.       — Погоди, — вздох лижет влажный рот и на секунду сменяется коротким, мягким поцелуем. — Сейчас найду резинку.       Бэрримор воспринимает этот короткий перерыв за подарок небес и жадно хватает ртом воздух, словно рядом с Билли она только и может, что задыхаться от чувств. Она наблюдает за ними по краям век и весело усмехается, когда он выуживает презерватив из кармана брошенных на пол джинс.       Проводит ладонью по лицу, сдерживая рвущийся наружу смешок.       Значит, у тебя настолько всё было спланировано?..       Когда Лумис возвращается к ней, на постель, Бэрримор быстро настраивается на нужную волну и стремиться залезть на него сверху. Усаживается, гладит ладонями его напряжённый влажный живот и жадно рассматривает румянец, прилипнувший к гладковыбритым щекам. Он давно уже расползся по скулам и вместе с растрёпанными волосами придавал Лумису очаровательный, взмыленный, возбуждённый донельзя вид.       И только когда Эмма касается его член ладонью, понимает, насколько он напряжён. Билли тихо, гортанно стонет, когда её указательный палец проскальзывает по розовой головке, и ей приходится проглотить желание стянуть латекс и заменить ладонь своими губами.       Потому что она уже не может терпеть.       Ей хочется его так сильно, что сводит бёдра.       Эмма упирается коленками в покрывало и чуть привстаёт, чтобы направить в себя горячий, пульсирующий член. Предвкушает, как он легко проскользнёт в неё, влажную и заведённую, но головка скользит по мокрым складкам и упирается в клитор. Бэрримор громко выдыхает, проводит членом по всей промежности ещё раз и вводит его в себя.       Прикрывает глаза и замирает, привыкая к приятному ощущению наполненности.       Хорошо так, что словами не передать.       Билли обхватывает её бёдра ладонями. Гладит, сжимает, и завороженно наблюдает за тем, как она насаживается на него.       Всё, что между ними происходит — во сто крат лучше, чем его фантазии и волнующие, откровенные, смазанные дымкой воспоминаний сновидения.       Настолько охренительно-хорошо, что ёбнуться можно.       — Эмма, — он зовёт её хрипло и стонет сквозь сомкнутые зубы, гортанно и протяжно. Упираясь взлохмаченным затылком в подушки и ненадолго прикрывает глаза. Полностью отдаётся охватившему его удовольствию.       А потом молча протягивает Бэрримор раскрытые ладони.       И она понимает его без лишних слов — хватается за них для опоры, переплетая их влажные пальцы.       Комнату наполняют пошлые, громкие шлепки их соприкасающихся тел. И лучше этого для Лумиса только стоны Бэрримор. Мягкие, но громкие, срывающиеся с зацелованных губ. И сколько бы сильно ему не хотелось продолжить любоваться раскрепощённой, взмыленный Эммой, и её прыгающей перед глазами грудью с розовыми сосками, желание поцеловать её оказывается сильнее.       Поэтому Билли тянет её на себя и накрывает её рот своим. Жадно, напористо, грубо кусая нежные губы. Путается пальцами в светлых растрёпанных волосах, стягивает их на затылке и тянет назад, чтобы хищно припасть к обнажённой шее и прихватить зубами кожу на пульсирующей жилке.       Сжать её упругую задницу свободной ладонью и двинуть тазом навстречу, входя резко и до самого основания, вырывая громкий вскрик наслаждения из её рта.       Эмма лежит на нём, и он чувствует, как их удовольствие смешивается, пропитывает теплом грудины до самых костей.       И по сознанию расплывается одна чёткая мысль: ему её мало.       Катастрофически.       Он хочет Бэрримор всю и без остатка.       Не на один день, не на неделю, а, блять, до самого конца.       Он и без лишних подтверждений был настроен серьёзно в её отношении, но сейчас отчётливо ощущает, как что-то маленькое, но крепкое, неумолимо разрастается за сводами рёбер и наполняет его до краёв. Какое-то приятное, головокружительное чувство, окутывающее самой настоящей эйфорией.       Эмма задушено стонет ему в шею, держится за его плечи и не делает попытки вывернуться из его крепких рук, обнимающих её за спину, пока он продолжает вбиваться в неё.       Потому что её тело уже ей не принадлежит — оно полностью во власти Лумиса, горящее от страсти, от чувств, ударяющих в голову сокрушительной волной, и она только жуёт свои губы и всхлипывает от удовольствия.       Господи-боже-как-же-хорошо.       Но Билли делает ещё лучше, когда протискивает ладонь между их липких, влажных животов, и давит пальцами на её набухших, чувствительный клитор. Выводит на нём маленькие грубые круги, мгновенно выбивая её из реальности в мир чистого удовольствия, лишённого звуков.       — Давай, моя красивая девочка, кончай... — задушенным, хриплым шёпотом куда-то скулу, пока она спазмирует вокруг его члена. — Вот так... Умница...       Бэрримор в его руках дрожит и выгибает спину.       Лумис хочет побыть в ней ещё, насладиться её теплом, но влажные, горячие стенки так приятно сдавливают его член, что он кончает следом. Волна оргазма накрывает с головой, проносится по телу приятной расслабляющей волной, полностью лишая его желания двигаться.       Они лежат так, потные, раскалённые, тесно прижатые друг к другу, наверное, минут пятнадцать — Билли бы пролежал ещё больше, если бы в его голове не заползло беспокойство о подрагивающей Эмме в его руках.       — Эм, — он зовёт её тихо и ласково, — всё хорошо?       Бэрримор елозит лбом по его плечу, нехотя, медленно отстраняется, лишённая желания двигаться, и кивает. Она выглядит немного сонной, разморенной их тесными объятиями, и Билли чувствует, как нежность возится у него в груди.       — Давай ляжем.       Эмма усмехается, чуть жмурится, когда он принимается стягивать светлые ниточки прилипнувших волос с её лица.       — Мы итак лежим.       — Нормально ляжем, под одеяло. У тебя уже ноги прохладные.       — Да? Не заметила...       Она заваливается рядом на бок и слабыми руками перебирает складки постельного белья, пока Билли отходит на несколько минут. Когда он возвращается, Эм быстро укладывается ему на грудь, желая ещё немного продлить сладкое умиротворение.       Билли перебирает её волосы, иногда опускает ладонь ниже, чтобы в приступе ласки вывести пару неровных кругов на сколе её белого плеча или спине. И нащупать несколько шрамов между лопатками. Некоторые линии грубее и длиннее, они ощущаются под пальцами плотными, выпуклыми полосами.       Он ведёт по одному из них аккуратно, но Эмма, уже успевшая задремать, раздражённо сводит лопатки вместе.       — Разбудишь меня через десять минут? — она не выражает недовольство, говорит сонно и тихо, но перестаёт ёрзать только когда он возвращает ладонь на её плечо.       Билли кивает.       — Разбужу. Спи, солнце.       И целует её в висок.       Даже когда Бэрримор затихает, прижавшись к нему по-особенному трогательно, как маленький продрогший котёнок, нашедший тепло, Лумис всё равно думает о ней. Перебирает мысли одну за другой, как клубок разноцветных ниток, отделяет их по категориям, но не по важности — всё, что её касается, его непременно волнует.       Откуда у неё россыпи шрамов по всему телу — тоже. Он хочет знать не просто для удовлетворения собственного любопытства, а потому что считает это её частью. Маленькой особенностью, к которой он медленно, но неумолимо прикипает.       Хотя думать ему стоило бы совсем о другом.       О сексе Стю с Эммой, который произошёл на выходных. Это было настолько очевидно, что удивительно, как никто ничего не заметил — Мэйхер пиздел как заведённый и всё время стремился найти Бэрримор в школьных коридорах. Трогал её при каждой удобной возможности, и Билли едва ли не слышал исходящий от них запах секса.       Но его это не смущало.       Смущало, что Эмма их избегает, выстраивает между ними дистанцию, а то, что она переспала с его лучшим другом его только странным образом... интересовало. Он ещё не успел распробовать эти необычные чувства и дать им чёткое определение, но точно знал, что ревности в них не было.       Билли так глубоко погружается в свои размышления, что не замечает, как засыпает, убаюканный тихим сопением Эммы.       А когда открывает глаза, обнаруживает её возле прикроватной тумбочки. Бодрой и полностью одетой.       — Ты куда? — хрипло интересуется он, кладя горячую ладонь на заднюю сторону её колена.       — Вниз, — говорит Бэрримор, касаясь его растрёпанных волос и уводя прядки со лба в сторону. — Хотела позвонить маме, а потом будить тебя.       Билли сонный, взгляд у него — плывущий, ещё толком не сфокусировавшийся, и мысли в голове текут разрозненным потоком. Но даже в таком состоянии ему кажется, что Эмма врёт.       Заглядывает ему в глаза с нежностью, ласково улыбается, и врёт.       — Пять минут, — Лумис трётся виском о подушку. — Дай мне пять минут, и я отвезу тебя домой.       Бэрримор соглашается.       Через час Билли возвращается домой и обнаруживает на спинке компьютерного стула свою клетчатую рубашку. Ту, которая всё это время была у Эммы.