Кассета 11. Ритуал смерти

      Солнце.       Солнышко.       Сол-нце.       Сол-ныш-ко.       Не обращения — сплошное измывательство. Неожиданный, коварный удар под дых, выбивающий весь воздух из напряжённых лёгких и грозящийся довести её до реанимации. Удивительное совпадение, которое не давало Бэрримор покоя ни ночью, ни днём, и пульсирующее знакомыми, приятными мужскими голосами в её гудящих висках. За эти тёплые слова цеплялись красочные образы прошедшей близости и тянули за собой фантомные призраки чувств. И тогда Эмма не могла думать ни о чём, кроме ситуации, в которой оказалась.       Потому что эти простые ласковые обращения засели глубоко в груди и жгли. Прожигали мясо насквозь, но ощущались так охуительно-приятно, что Бэрримор натурально плавилась от трепетной нежности, заполняющей её напряжённую грудину до краёв.       Нет, это был не просто трогательный акт доброты, навязанный бушующими гормонами, а спланированная акция протеста, направленная на то, чтобы она окончательно свихнулась.       Иначе объяснить то, что Стю и Билли внезапно сошлись во мнении с её прозвищем, было невозможно.       Бэрримор думала об этом безостановочно. Но не только из-за тайного, порочного удовольствия, порождённого чужой внезапной нежностью, но ещё и потому что это здорово отвлекало от предстоящего тяжёлого диалога. Она глупо и совершенно малодушно сбегала от серьёзных мыслей, потому что устала нервничать и бесконечно сбиваться в воображаемых монологах в своей голове.       Вчера вечером, когда от близости с Билли остались только воспоминания и призраки его прикосновений, Эмма внезапно поняла, что если и ставить точку во всём этом спектакле, то только резко, безапелляционно и в общественных местах. Практика доказала, что сделать это с ними наедине у неё не получится — пару слов, пару пылких касаний, и трусы с неё слетают раньше, чем она успевает произнести «нам нужно поговорить».       Казалось бы, очевидное решение, но Бэрримор доползла до него только после своего откровенного проёба, окончательно подвёдшего черту их с Билли и Стю отношениям. Она просто взяла и испортила всё, что можно было испортить, просто потому что в какой-то момент сорвалась с цепи и даже не попыталась противостоять этому безумному влечению.       Эмма трёт глаза ладонью, вздыхает.       Хотела вчера поставить точку...       Поставила, блять.       Так хорошо поставила, что от одних только воспоминаний ноги до сих пор дрожат.       Нудный голос мистера Морригана немного разгоняет удушливый туман мыслей, отвлекает необходимостью переносить выведенные на доске физические формулы в тетрадь, но совершенно не спасает. Эмма пытается хвататься за него, как за спасательный круг и оплот непоколебимого спокойствия, но каждый раз, когда ей удаётся погрузиться в тему лекции и на несколько минут забить волнение насущным делом, из глубин памяти выплывает какой-нибудь волнующий фрагмент близости, и всё начинается заново.       К концу урока Бэрримор чувствует себя морально истощённой и уставшей от бесполезного самоистязания, потому что это уже всё равно ничего не изменит. Границы их дружбы давно были позади, а границы отношений — далеки и недоступны. Они зависли в пространстве между двумя полюсами и изводили друг друга гадкой, мучительной неопределённостью. Не дающей абсолютно ничего, кроме тяжёлого утомления и желания поскорее вырваться из этого порочного круга недосказанности.       Эмма знала, что надо делать и как это надо делать — загнать их троих в тупик и просто оставить тлеть между ними её принятое решение. Иных вариантов не было.       И ни в коем случае не вестись на их провокации и красивые глазки. Не давать слабину, не вспоминать, избегать длительных прикосновений...       А лучше всего — не дышать с ними одним воздухом, чтобы наверняка не соблазниться и не отложить разговор до лучших времён.       Эмма думала об этом ещё ночью, когда, укутанная в одеяло, бессмысленно елозила взглядом по горящему экрану телевизора и пыталась избавиться от стягивающего горло страха. Обнимала себя руками, потому что рубашка Билли больше её не согревала, и избегала «MTV», чтобы случайно не попасть на клипы Radiohead. Медленно, планомерно выстраивала границы, отдалялась от волнующих воспоминаний, чтобы снизить накал собственных эмоций перед грядущим разрывом.       И старалась не мучить себя воображениями ближайшего будущего, где обида и неловкость лягут в основу их общения — так или иначе, они будут пересекаться в общей компании и в школьных коридорах, даже если сведут контакты до минимума.       С утра, когда удушающий страх немного отступил и сознание снова наполнилось решимостью — на этот раз куда более крепкой и основательной, подкреплённой ночью тяжёлых раздумий под муки совести, — Эмме позвонил Билли. Бэрримор слушала его приятный голос, прижимая трубку к уху, но всё, чего ей хотелось — это выбросить телефон в окно и полететь за ним следом. Спокойно воспринимать предложение заехать за ней после вчерашнего Эмма не могла. Поэтому, с раздражением надавливая ногтями на белые шрамы на предплечье, она отказала.       Спокойным, расслабленным голосом, куда не пробилась и нотка её настоящих переживаний.       Она сделала шаг назад от Билли, маленький и уверенный, но удовольствия от этого не испытала. Как не испытала его и в школе, уйдя от привычного прикосновения Стю к её спине ловким, естественным движением, словно всё было случайностью, а не очередным кирпичиком возводимой между ними стены.       Это было тяжело, но необходимо. И даже сейчас она, вместо того чтобы ярко и раздражённо реагировать на загребущие руки Стю, касающиеся её распущенных волос, спокойно сидит и...       Ну нет, вот это Эмму всё равно раздражало.       До такой степени, что хотелось взять карандаш, на который Мэйхер наматывает её прядки, и настучать им ему по лбу...       Возможно, это говорит в ней подавленная агрессия и накопленное раздражение из-за молчаливой позиции Стюарта, но она всё равно нервно ведёт плечами назад и собирает волосы на одно плечо.       — Эм!..       Но Стю это не останавливает. Он докапывается до неё с таким энтузиазмом, будто если не раскрутит её нервы, то умрёт от скуки прямо на уроке мистера Морригана, аккурат между формулой для вычисления коэффициента тяжести и законом всемирного тяготения.       — Эмма!       Бэрримор вздыхает. Поднимает глаза к потолку, словно кто-то свыше сможет послать ей терпения, и медленно оборачивается.       — Что?       Клянусь, если ты сейчас скажешь «ничего», то я точно заеду тебе по лбу.       И не смотри на меня этими своими голубыми глазками, это тебе не поможет!       — Я соскучился.       — Это ты хотел сказать, когда полчаса пытался засунуть карандаш мне в волосы?       — Нет, — весело усмехается Мэйхер. — Этим я утолял жажду твоих прикосновений.       Эмма вздыхает.       Да Господи-боже, это уже натуральное насилие над личностью!       Но вслух озвучивает только спокойную заинтересованность:       — Утолил?       — Нет, — Стю улыбается, а Эмме внезапно хочется ослепнуть, чтобы не видеть этот соблазнительный изгиб рта и не давиться желанием к нему прикоснуться. — Думал, ты мне в этом поможешь.       Он ухмыляется, довольно и хитро, явно разглядывая в её голубых радужках знакомые всполохи живой заинтересованности. Бэрримор опускает уголки губ вниз, смотрит прямо, не мигающе, и недовольство прилипает к ней плотной маской. Больше показательное, чем искреннее, и Стю, то ли чувствуя фальшь в её эмоциях, то ли, скорее, игнорируя напор повиснувшей в воздухе угрозы, касается кончиком карандаша её носа. И шепчет:       — Если будешь и дальше на меня так смотреть, то у меня встанет.       Эмма тяжело вздыхает и облизывает губы, сдерживая рвущийся наружу смех. Одна фраза — и суровая маска разбивается вдребезги, обнажая лёгкую весёлость, осевшую в груди благодаря Мэйхеру.       — Тогда не буду тебя искушать, — она отворачивается, улыбаясь, и чувствует, как тяжесть ответственности в груди постепенно сникает, позволяя лёгкости заползти внутрь и расслабить скованные напряжением мышцы. Эмма знает, что это просто временное явление, но охотно за него цепляется и пресекает любые попытки собственного воображения рисовать картины завтрашнего дня.       Будь что будет.       Всё равно уже ничего не изменить.       На пойманной волне хрупкой безмятежности Бэрримор спокойно воспринимает все последующие попытки Мэйхера вывести её на диалог и в таком же настроении сносит все долгие, пронзительные взгляды Лумиса, явно направленные на то, чтобы взбудоражить в ней воспоминания вчерашнего вечера. Охренительного, горячего вечера... После которого её накрыло чувством вины и придавило прессом из собственных неправильных решений, выбивающих из неё сон не хуже реалистичных кошмаров.       Так что остаток физики она проводит в удивительной моральной гармонии, нашедшая спасение в почти что философской мысли о предрешённости будущего. Сдирает со своего сознания неоправданные, ложные, глупые надежды, и, оставшись с сухими фактами на руках, убеждается в правильности принятого решения.       Поэтому, когда звенит звонок, она не спешит прятаться в компании Сидни и Тэйтум и не убегает от внимания Мэйхера, нагло втискивающегося своей высокой фигурой в её личное пространство.       — У тебя последний урок?       — Нет, Стю. У меня ещё литература.       — А после?       — А после мы с Эдди идём забирать мелкого из школы.       — И ни одного окошка для меня?       Бэрримор усмехается, прячет тетрадь в рюкзак и вытягивает перед собой руку, чтобы показательно взглянуть на маленький циферблат наручных часов и выразительно, со смаком цокнуть:       — Ну, почему же? Минутки две обязательно найдётся...       — Две минутки? — переспрашивает Мэйхер, присаживаясь на край её парты. — И это за все дни моих страданий по тебе?       — А ты страдал?       — Безумно! У меня подушки от слёз высыхать не успевают!       Эмма смотрит на него со скептической улыбкой, чуть морщит нос и вертит головой, без слов давая понять, что эти громкие речи не вызывают в ней должного эффекта и не раскручивают жалость, заткнутую глубоко между рёбер.       — Что, не веришь мне?! — Стю притворно хватается за сердце ладонью, изображая на лице искреннюю уязвлённость. — Ладно, тогда... Билли! Эй, Билли, скажи Эмме, что я по ней страдал! А то она не верит, что мне без неё плохо!       — Страдал как Скарлет О'Хара и постоянно ныл мне в трубку, — усмехается Билли, в несколько шагов сминая между ними расстояние. Бэрримор, оставшаяся с ними практически наедине, чувствует себя пойманным в ловушку зайцем, который жадно хватает ртом пропитанный напряжением и намёками воздух. — Я уже думал вынуть аккумулятор из телефона, чтобы его не слышать.       — Вот видишь, Эмма, с каким бесчувственным чурбаном мне приходится иметь дело, пока ты не отвечаешь на мои звонки?!       — И не начинай отвечать, — Лумис понижает голос до шёпота и хитро сверкает карими глазами в сторону Эммы. — Я как-то ответил — и всё, теперь не знаю, как от него отвязаться.       — Не слушай его, Эм, он просто прибедняется, — говорит Стю и без раздумий кладёт ладонь на плечо подруге. Без видимых причин, просто изнывая от желания её касаться. — Сам мне звонит и сам же бросает трубку! Весь из себя такой загадочный, как двенадцатилетняя девочка!       Билли делает выпад вперёд и несильно бьёт кулаком Стюарта по плечу. Тот громко и возмущённо ойкает, шлёпает его по руке в ответ, и Бэрримор пользуется моментом, чтобы сделать два маленьких шага в сторону. Туда, где ладонь Мэйхера не будет её касаться, и где знакомый, пленительный жар их тел не будет лизать её кожу и будоражить воспоминания; где можно глотнуть свежего воздуха, не пропитанного мужскими парфюмами, и удобно будет улизнуть в открытые двери класса.       Но оторвать взгляд от них она не может, и наблюдает внимательно за их лицами, за мягкими, искрящимися расслабленным весельем взглядами, ощущая, как что-то, похожее на огрызки паршивой совести, возится внутри и напоминает груду опарышей, помещённую в её вспоротый и истекающий гнилью живот.       Эм понимает, что всё между ними произошедшее случилось с их прямого согласия, но всё равно чувствует, как вина снова нахрапом завладевает ею, и в виски ввинчивается гадкая, отвратительная мысль: почему ты между ними влезла?..       Но она, уже успевшая оставить на сознании свой горящий отпечаток, быстро исчезает, сменяемая куда более резким и удивительно очевидным выводом: ты не настолько значимый персонаж в их мире, чтобы они из-за тебя ссорились. Не бери на себя много, ты просто временное и доступное развлечение.       Расслабься, дура.       Выдохни и заруби себе на носу наконец, что по-настоящему значимой ты никогда не станешь.       Эти мысли ощущаются так, будто все внутренности мгновенно перемалывают в фарш, но вместе с тем приносят... облегчение. Она смакует его на языке, наблюдая за шутливой перепалкой Стю с Билли, и расслабляет пальцы на лямке рюкзака.       — Между прочим, я даже не знала, что ты звонил, — говорит она, когда Билли всё же отстаёт от Мэйхера и упирается ягодицами в ребро парты. Стю одёргивает на себе синюю футболку и живо переводит на Бэрримор сияющий взгляд. — В последнее время брат по вечерам зависает на телефоне — болтает со своей девушкой ночи напролёт, так что я даже трубки в глаза не вижу.       — Неа, Эм, неубедительные оправдания! — Мэйхер качает головой и в один широкий шаг оказывается за её спиной. Кладёт свои ладони на талию и подталкивает вперёд, туда, откуда она несколькими минутами ранее малодушно сбежала — чуть ближе к Лумису, в пространство, насквозь пропитанное густым напряжением. — Поэтому с тебя пару штрафных часов изнурительных отработок!       Пошловатый намёк Стю её не смущает — Эмма практически проносит заложенный в него смысл мимо ушей и кладёт руки поверх широкий мужских ладоней на своей талии.       — Пару часов не обещаю, — тянет она, отцепляя от своих боков горячие длинные пальцы, и перехватывает съехавший с плеча рюкзак до того, как он гулко шлёпнется на пол. Лумис заботливо помогает закинуть его обратно на плечо, и в окружении их внимания Эм чувствует себя мышью, зарящейся на сыр в мышеловке — понимающей, что капкан захлопнется, если она даст слабину, но изнывающей от голода. — Но минут пятнадцать после этого урока у меня точно будет. Встретимся здесь втроём и поговорим.       Кабинет не пустой: некоторые парты заняты пришедшими учениками, смутно-знакомыми лицами. Мистер Морриган важно протирает очки за учительским столом, и гул школьного коридора, слегка смазывая голоса, проникает в помещение, но слова Бэрримор гулко падают в пространство между ними. В разделённом на троих мирке, и без того до краёв наполненный напряжением, становится невозможно дышать — воздух нагревается и забивает лёгкие.       — Втроём? — уточняет Стю, и Эмма не может разобрать эмоций в его приятном голосе. В нём проскакивает лёгкое удивление, но больше всего слышится... любопытство. — Что, Билли вчера снова нудил и ты хочешь мне на него пожаловаться?       Бэрримор легко смеётся, вспоминая вчерашний вечер.       Нет, Стю, если кто из нас и нудил, то это я.       В своей голове.       Перебирая причины и аргументы не вестись на обаяние Билли, но забив на это после первого его прикосновения.       — Нет, я просто хочу с вами поговорить.       — Хочешь что-то обсудить? — Лумис смотрит на неё с мягко, но Бэрримор видит, как на дне карих радужек вспыхивает яркая, живая заинтересованность. А ещё — понимание. Билли прекрасно улавливает, к чему она ведёт, и, наверное, и уточнение он протолкнул лишь за тем, чтобы прощупать почву и убедиться в правильности собственных выводов.       — А что, нам нечего обсуждать? — Эмма говорит спокойно, сглаживая голосом резковатый выпад. Она заглядывает в глаза Билли и задерживает пальцы на ладонях Стю, словно через прикосновения пытаясь донести ему серьёзность своих намерений. Взгляд её теряет в теплоте, и Лумис чуть прищуривается, улавливая изменения. — По-моему, есть что. У нас давно назревал один разговор, и, думаю, тянуть с ним дальше некуда.       Бэрримор ещё не кинула карты рубашкой на стол, вскрывая все замалчиваемые ранее темы, но делает первый шаг к этому и ощущает прилив небывалой уверенности. Через час они наконец-то избавятся от недосказанности, она поставит точку и после вздохнёт спокойно, скинув с себя оковы совестных переживаний.       — Ты права. Нам давно надо было поговорить, — неожиданно для Эммы Билли не стремится укрываться за расплывчатыми формулировками и поддерживает её решение. — Тогда после этого урока здесь же?       Бэрримор стаскивает со своей талии ладони Стю и делает шаг в сторону. Поворачивается так, чтобы скользнуть взглядом по лицам обоих, и внезапно ошпаривается о непривычно серьёзный взгляд Мэйхера. Это поднимает внутри осевшее волнение, но вместе с тем ощущается... приятно.       Словно всё, что произошло между ними, имеет какую-то значимость и способно на время вытеснить беспечность на второй план.       — Да, здесь.       — Уверена, что класс будет пустой?       — Я проверяла расписание.       — И когда ты успела подготовиться? — усмехается Стю.       — Да сегодня, — Эмма легко пожимает плечами, а потом случайно цепляется взглядом за настенные часы и недовольно морщит нос. — Ладно. Я побегу на литературу, а то миссис Стилл с меня натурально шкуру сдерёт, если я снова опоздаю на её урок.       Прежде чем выйти из класса Бэрримор машет им ладонью — лёгкий, необязывающий жест, вышедший, наверное, сам по себе, но в контексте обговорённой встречи кажущийся неуместно беспечным. Словно через час они соберутся здесь, чтобы перемыть косточки одноклассникам и обсудить новую позицию в пиццерии, а не закончить отношения, которые заканчивать совсем не хочется.       Стю стаскивает с парты свой рюкзак, и тот мешком падает вниз, ударяясь о его ноги.       — Думаешь, она серьёзно настроена?       — Думаю, да, — глухо отрывается Лумис, поджав губы. Он нехотя отводит взгляд от прохода, в котором только что исчезла невысокая фигура Бэрримор, и переводит взгляд на друга.       На лице Мэйхера остался отпечаток лёгкого любопытства, но нет ни капли удовольствия — только волнение, такое же хмурое и тяжёлое, как и у него.       И понимания положения, в котором они оказались по собственной глупости и из-за неумения держать в узде свои желания.       В точке пиздеца, выход из которой подразумевал потерю. Как минимум выпад кого-то из них из этого уравнения, как максимум — прекращение всего.       — Как думаешь, кого она выберет? — Стю не нравится, как обречённо звучит эта мысль и какой горечью отдаётся на языке, но больше этого ему не нравится перспектива лишаться Эммы. Отходить на второй план, если она выберет Лумиса, и взращивать в себе неприязнь к лучшему другу — вся эта тема с враждой ему не упёрлась; он этого не хочет, как не хочет и отпускать от себя Бэрримор.       — Не знаю, — глухо отвечает Лумис, пожимая плечами. Он закусывает край нижней губы и сильно давит зубами на плоть до ощутимого дискомфорта, пытаясь обуздать завозившееся внутри волнение и не дать ему раньше времени превратиться в глубокое чувство тоски. — Мне кажется, что она вообще не будет выбирать.       Стю ничего ему не отвечает, задумывается, и осевшая между ними тишина затягивается. Лёгкость, которая существовала между ними, когда здесь была Бэрримор, бесследно исчезла, и осталось только глубокое непонимание.       Полнейшее замешательство, подвешенная ситуация, в которой они ничего не решают и остаются плавать в этом забродившем киселе из ожидания и бесплотной надежды.       Мэйхер не знает, на что тут можно надеется, потому что догадка Лумиса идеально ложится на поведение Эммы и подводит к мысли, что она решила закончить с ними одним махом. Взяла всё в свои руки, потому что, как бы парадоксально ни было, яйца у неё оказались больше, чем у них двоих вместе взятых, и поэтому их девочка взяла на себя смелость закончить с этой непонятной интрижкой.       Стю мог бы подумать, что они её просто заебали, но это было не так — он прекрасно чувствовал и видел, как она тянется к ним обоим, и знал: если бы Бэрримор они достали или она преследовала куда более прозаичные и циничные цели, она бы не металась. И не отдалялась от них постепенно, связывая свои желания прочными нитями самообладания.       — Ну, пиздец, — Мэйхер подводит неудовлетворительный итог, а потом, выдержав пару секунд молчания, резко бьёт ладонью в грудь Лумиса. — Ты мог вчера постараться, а?! Облажался ты, а расхлёбывать нам обоим!       — Да пошёл ты, — Билли отмахивается от его возмущений. — Нормально всё вчера было.       — Да? Тогда почему именно сегодня она делает такой финт?       Время перемены стремительно заканчивается, класс наполняется учениками, и им приходится выползти из кабинета, перенося всю свою тревожность в светлые стены коридора.       — Потому что она давно об этом думала, и потому что мы слишком со всем затянули. Поэтому всё пришлось решать ей.       Стю недовольно фыркает, понимая правильность этой мысли, но не принимая её — они вдвоём и представить не могли, как, блять, в здравом рассудке можно от неё отказаться? Это было выше их самообладания.       Билли шарит растерянным взглядом по пространству, безостановочно прогоняя в голове разные сценарии ближайшего будущего.       Он знает себя, знает Стю, и понимает, что, откажись Эмма от кого-то из них, они не перестанут предпринимать попытки вернуть её расположение, и тогда — что?..       Если она откажется от них обоих, то, опять же, — что?...       Ёбанный тупик по всем фронтам.       Просто безвыходная ситуация, влияния на которую у них минимальное, потому что они могут продавливать Эмму сколько угодно, но заставить быть с собой вопреки её решению не смогут и не захотят.       — Говорила мне мама, что у нас тобой хороший вкус на девочек, — обречённо вздыхает Стю. — Но кто же, блять, знал, что настолько хороший! Слушай... Может, она сглазила? — Мэйхер не останавливается, врезается плечом в плечо Билли, но не из-за попыток его встряхнуть, а лишь для того, чтобы самому на него отвлечься и бесполезной болтовнёй заткнуть бушующее внутри волнение. — Надо было тогда сказать, что ты гомик, и может всё было бы нормально.       — Или сказать, что ты дебил с рождения, — парирует Лумис. — И тогда вопрос о девочках вообще был бы снят.       Стю подобный выпад не смущает — он только тычет средним пальцем в лицо лучшего друга и не морщится, когда его руку отводят от лица с резким шлепком.       Он видит переживания на лице Билли, чувствует похожие, и в который раз поражается, как за непродолжительный отрезок времени Бэрримор умудрилась прорости в них корнями. Впиться своими аккуратными пальчиками им в глотки и залезть так глубоко, как никому до этого не удавалось — до того, блять, что одна только мысль потерять её становилась невыносимой.       И вдобавок ко всему, как вишенка на пиздеце, — непонятное, но абсолютное принятие её «тайных» отношений с Билли. Отсутствие ревности, превращающееся в абсурд и доходящее до того, что вчера Стю вместо того, чтобы рвать и метать, хотел просто узнать, как у них всё прошло.       Потому что только тупой бы не догадался, что у них был секс. Стю был немного невнимательным, но не тупым, и по довольной роже Лумиса догадался обо всем ещё вчера.       И...       Ничего не почувствовал.       Разве что укол острой зависти, потому что ему тоже хотелось быть с Эммой.       — Кто вообще придумал, что надо выбирать? — он выплёвывает это в запале, и притормаживает у входа в класс математики. Парта за спиной Рэнди пуста, и Стю моментально настраивается вытрепать ему все нервы так же, как это делает Эмма, удобно улизнувшая на урок и оставившая их наедине с раскрученной тревогой.       Лумис смотрит на него вдумчиво, внимательно, чуть прищурившись. Мэйхер понимает, что их разговор — это первое открытое признания сложившихся обстоятельств и сухая выжимка собственных отношений к этому, требующие основательных разговоров, но у них на это нет ни настроя, ни времени, поэтому он только хлопает друга по плечу и скрывается в классе.       Билли топает на урок биологии, и время начинает тянуться невыносимо долго.       К моменту, когда они со Стю снова сталкиваться в стремительно пустующем коридоре первого этажа, всё приходящее начинает напоминать артхаусную картину с написанным на коленке сценарием: герои завели себя в тупик; концовка сплошь скомканное, пресное, уродливое нечто. Лумис, просунув свою гулящую от мыслей голову в проём дверей и заметив знакомую девичью фигуру, первым заходит в кабинет.       Эмма уже ждала их в опустевшем классе физики. Тёплый апрельский ветер колыхал светлые занавески и разбавлял удушливый, кисловатый запах чужого пота, смешанный с ароматами резких и разнообразных парфюмов, оставшихся в помещении после других учеников — совсем не та обстановка, в которой хотелось проводить серьёзные разговоры, но Бэрримор это, кажется, не смущало.       Она стояла, прислонившись ягодицами к одной из парт, и выглядела... спокойной.       Слишком спокойной для человека, который собрался разрывать отношения, и это ощущалось острым, неприятным уколом под рёбра.       — Прикроешь двери? — интересуется она у Стю, когда тот последним входит в класс.       Мэйхер хмыкает.       — Отрезаешь нам пути отступления?       — Для этого у вас ещё есть окно, — Эмма весело усмехается и кивает в сторону. Ни Билли, ни Стю эта весёлость не нравится. — Я просто не хочу, чтобы нам кто-то мешал.       Мэйхер с Лумисом становятся у парт напротив Бэрримор и замолкают.       Тишина, которая образовывается между ними, впервые ощущается по-настоящему неловкой и давящей. Они выдерживают какую-то непонятную паузу, пытаясь собраться с мыслями, жуя во рту слова и избегая прямых пересечений взглядами.       Всё это такое удручающее и неприятное, что Стю не выдерживает первым.       — Ты же хотела поговорить начистоту, да? — Мэйхер разрезает тишину бесполезным уточнением, чтобы привлечь к себе внимание Бэрримор и поймать взглядом её сухой кивок. — Ну, раз так, то я знаю, что вчера вы с Билли занимались далеко не испанским. И в субботу тоже. Билли знает, что мы с тобой в воскресенье не музыку слушали… Мы знаем, что нравимся тебе, ты — что пиздец как нравишься нам. Получается, что все обо всём знают, но делать-то что мы с этим будем?       Откровения Стю не становятся для Эммы неожиданностью — она и без того была уверена, что всё между ними понятно и без лишних вопросов, но озвученное вслух оно приобретает чёткие очертания и формы, и перестаёт быть чем-то эфемерным и надуманным. Ясность ощущается тяжело, но приятно.       — Почему вы молчали? — Бэрримор не игнорирует повиснувший в воздухе вопрос, просто откладывает его ненадолго, ведомая желанием прояснить некоторые моменты.       — По тем же причинам, что и ты, — отвечает Билли. В его голосе нет претензий, только... усталость. Словно тот час, что они не виделись, он изводил себя переживаниями. — Не хотели всё портить. И не хотели ничего заканчивать.       Эмма молча отводит взгляд в сторону.       Они втроём не хотели ничего портить, но в итоге испортили абсолютно всё и остались ни с чем. Между ними — только пепел истлевшей надежды и задушенных чувств, не имеющий и шанса превратиться во что-то большее.       Сейчас, думая об этом, Бэрримор понимает, что их странные отношения изначально были обречены на провал. С того самого момента, как её потянуло к ним обоим одновременно. Ей надо было ставить точку именно тогда, а не сейчас, когда нежелание их отпускать выжигает лёгкие изнутри и разрастается, как раковая опухоль, стягивая сердце болезненными спазмами.       — Вы знали, что я была с вами обоими... — начинает она и затихает, подбирая правильные слова для описания совсем неправильной ситуации. — И вас это... никак не смущает?       Щёки обжигает стыдом — это непривычное, неприятное чувства ощущаются как вылитый на голову ушат ледяной воды, но Эмме сложно подобрать иные формулировки для описания сложившейся картины, а знать правду хочется. Хотя бы для того, чтобы оставить её на берегу их неудачной интрижки и выйти в свободное плавание без терзающих вопросов.       — Если бы смущало, ты бы об этом узнала первой, — усмехается Стю, скрещивая свои длинные ноги. — Не знаю, как Билли, но за себя могу сказать: именно к нему я тебя не ревновал. Ни с первого дня, ни с пятого, ни с тридцатого.       — Аналогично, — подтверждает Билли, краем сознания улавливая, как странно и в какой-то мере сюрреалистично звучит их относительно спокойный диалог. — К кому угодно, но только не к нему. Не знаю, как называется это чувство, да и не уверен, что у него вообще есть название, но... ревности у меня не было. Можешь назвать это ненормальным...       — Но «нормально» это вообще не про нас, — встревает Стю, впиваясь взглядом в лицо Бэрримор. — Ты же сама это понимаешь, Эм.       Эмма это понимает, но легче от того, что втиснуть их отношений в общественные рамки не представляется возможным, не становится. Она проводит ногтем указательного пальца по белым чёрточками на своём предплечье, надавливая, и чувствует, что их разговор начинает изживать себя.       У неё больше не осталось вопросов. Стю и Билли ей ответили спокойно и прямо, без увиливаний и растягиваний, так, как на самом деле чувствуют. Даже если в их слова и оставалась лёгкая неопределённость, она была искренней, навеянной неподдельной растерянностью.       Она и сама растеряна. И всё, что оседает на язык, кажется неправильным, сухим и никчёмным, поэтому молчание затягивается, и тишина становится невыносимой.       — А что чувствовала ты? — голос Билли отвлекает её от тяжёлых размышлений и выдёргивает в реальность. В реальность, где на неё внимательно и безотрывно смотрят две пары глаз.       Карие и голубые.       Невероятно красивые и невероятно пленительные.       Бэрримор ощущает, как её медленно, но неумолимо затягивает, и как знакомая тяга прикосновений жжёт грудину, поэтому, изобразив на лице натуральное спокойствие, она решается покончить со всем одним махом.       Пока ещё может это сделать.       — Симпатию к вам обоим, — её голос звучит ровно, без дрожи, пока внутри всё переворачивается и агонизирует, протестуя против принятого решения. — Мне нравитесь вы оба. Очень. Я, на самом деле, не уверена, что вообще когда-то в жизни испытывала такую сильную симпатию к кому-либо... — Она делает небольшую паузу, давая себе пару секунд для того, чтобы протолкнуть воздух в сжатые лёгкие. — Поэтому... Я не могу и не хочу выбирать. Вставать между вами и рушить вашу дружбу больше, чем уже это сделала.       Эмме кажется, что она говорит не то и не так. Но ей вообще сложно представить, какие формулировки в этой ситуации звучали бы уместно и существуют ли они вообще. А если существует, то она в любом случае уже с ними пролетела, оставив в расстоянии между собой и Стю с Билли свою корявую искренность.       — Но ты не встаёшь между нами, — Билли немного хмурится, не понимая, откуда в её голове вообще взялись подобные мысли. Он чуть склоняется, поддаётся вперёд, чтобы заглянуть в лицо Эмме. — Наша дружба из-за тебя не рушится.       Бэрримор поднимает на него глаза и смотрит с искренним... неверием. В её голубых радужках вспыхивает какой-то необъяснимый протест, который Лумис не может ни объяснить, ни подавить.       — Эмма, — зовёт Стю. — Поверь, если наша дружба из-за чего-то и разрушится, так это из-за занудства Билли. Но точно не из-за тебя.       Смешок Стю немного сглаживает зависшее между ними острое напряжение, и Эмма немного расслабляется. Самую малость, и лишь для того, чтобы поджать губы и покачать головой.       — В любом случае это ничего не меняет. Я не хочу оставлять всё как есть, потому что это неправильно. И выбирать между вами я тоже не собираюсь. Поэтому... предлагаю всё закончить.       — Ты не предлагаешь, Эм, — говорит Мэйхер, склоняя голову набок. Его поза пропитана напряжением, и к улыбчивому лицу прилипла серьёзность. — Ты уже всё решила.       Эмме мерещится в его словах лёгкий упрёк, претензия, и это мгновенно раскручивает в ней раздражение. Она давит его, чтобы не ляпнуть лишних грубостей и какого-нибудь нелепого, обидного «ну, кто-то же должен это делать», и отводит взгляд в сторону.       Потому что правда была на стороне Стю: она действительно давно уже всё решила.       Знала, что именно этим всё и кончится, но всё равно упорно лезла дальше, идя на поводу у собственных желаний.       — Потому что иных вариантов нет. Вы и сами это понимаете.       Стю запрокидывает голову назад, ища в витиеватых трещинах на побелке ответы на собственное вопросы и решения этой сложной ситуации, которая вызывала только дикое желание обратить время вспять и снова оказаться в моменте, где им втроём было заебись.       Потому что то, к чему всё пришло, ему не нравится.       Терять Эмму ему пиздец как не нравится, чувствовать подбирающуюся пустоту — тоже.       Билли устало проводит ладонью по лицу, отчаянно пытаясь собрать мысли в кучу. Но они, хаотичные и разрозненные, ускользают от него, позволяя волнению затапливать и голову, и грудь.       Лишают его сосредоточенности, а страх неумолимой потери их прекрасного настоящего сдавливает рёбра.       — Эм... — он облизывает губы, зовет её с ноткой звенящего отчаяния, и делает шаг вперёд, намереваясь тронуть её за руку. Обвить запястье пальцами, почувствовать тепло её кожи... — Нам же хорошо вместе, поэтому... Давай подумаем, как выкрутиться из этой ситуации.       — А смысл? Всё это будет неправильно... — Эмма качает головой и холодно отрезает: — Простите, но это всё. Я вижу в этой ситуации только один выход.       Резкий тон её голоса режет внезапно и неприятно. Билли и Стю чуть морщатся, будто им с размаху зарядили обидной, унизительной пощёчиной, и сделали вид, будто ничего и не было.       Эмма неторопливо стискивает с парты свой рюкзак и забрасывать его на плечо.       Дёргается в сторону выхода, но Мэйхер перехватывает её за локоть. Обжигает горячими пальцами её кожу даже сквозь ткань лёгкой водолазки, и заглядывает ей прямо в глаза.       — Ты уверена? Уверена, что хочешь всё закончить?       Потому что он, блять, совсем не уверен, что сможет её отпустить.       Что сможет без них.       Без неё.       Эмма зависает на несколько долгих секунд, всматриваясь в знакомые узоры голубых радужек, чувствуя, как всё внутри замирает от нежелания с ними расставаться.       От того, как ей хочется остаться здесь, с ними, в душном классе, залитом апрельским солнцем, и просто разрешить себе чувствовать.       Эмма встречается взглядом с пронзительными тёмно-карими глазами Лумиса, затягивающими её, как омут, и набирается смелости.       Качает головой. Говорит уверенно, твердо, с засевшей в уголках губ спокойной улыбкой:       — Да.       И уходит, оставляя Билли и Стю в тяжёлой, звенящей тишине.