Кассета 12. Ход королевой

      Мягкий щелчок входной двери ставит точку в их отношениях.       Короткий, назойливый звук пробирается куда-то в основание черепа и грозится оставить там дыру. Прожечь мясо и кости, как делают это слова Бэрримор, крутящиеся в голове, словно заевшая в плеере кассета со склеенной плёнкой.       Стю помнит каждое из них так, будто Эмма прямо сейчас нашёптывает их ему на ухо.       Повторяя раз за разом «простите, но это всё», отвратительное в своем спокойствии и горькое на послевкусии. Ужасно незначительное по формулировке, будто речь шла об окончании совместного научного проекта, к которому она внезапно потеряла интерес и решила отделаться сухими объяснениями.       Мэйхер чувствует себя погано. И даже тот факт, что Билли, стоящий рядом и так же задумчиво пялящийся на закрытую дверь, наверняка ощущает себя похожим образом, не спасает ситуацию.       Идя сюда, как на заклание, они оба прекрасно понимали, чем это всё закончится. Господи, они понимали это ещё с момента, когда между ними тремя не было ничего, кроме густого напряжение и интригующего, дурманящего рассудок флирта, но всё равно упорно игнорировали мысли об очевидном исходе. Потому что «сейчас» было приятнее, чем мысли о последствиях, и на это безумно приятное «сейчас» они подсели как на дурь, откладывая все необходимые решения в долгий ящик. Чувства в моменте превалировали над всеми доводами разума, и чем дальше, тем больше они затуманивали рассудок.       И теперь это им аукнулось. Не могло не аукнуться, хотя какая-то совершенно иррациональная надежда теплилась в груди всё это время, потому что Эмма тоже была ими очарована.       Выхода из этой ситуации было два: либо Бэрримор выбирает кого-то одного, либо не выбирает никого.       Стю не нравился ни один.       Несмотря на некоторые сомнения и горячее желание быть с Эммой, подобная необходимость выбора казалась Мэйхеру... отвратительной. Все эти ненужные рамки и условности были как кость в горле — ни вдохнуть, ни выдохнуть, — и не привносили в жизнь ничего, кроме ограничений. Он это презирал — социальные нормы, навязывающие определённый формат отношений и реакций.       Диктующий Эмме, как правильно.       Заставляющий её слепо следовать навязанным канонам, вопреки собственному желанию.       Потому что Стю был уверен: насколько бы беспечной и холодной ни казалась Бэрримор во время их последнего разговора, она всё это не хотела. Ясности — да, разрыва — едва ли.       Или он просто как идиот верит в лучшее, потому что хуже вынесенного ею вердикта была реальность, где они ничего для неё не значили.       «Я вижу в этой ситуации только один выход»...       И снова — спокойным женским голосом — по нервам. Ужасная фраза, заставляющая вскипать от раздражения и обиды, введшая их в растерянность до такой степени, что ничего толкового они Эмме так и не сказали. Молчали, перекатывали во рту какие-то расплывчатые аргументы и блеяли что-то незначительное в ответ на её твёрдые, уверенные заявления.       — Поздравляю, Лумис, мы облажались! — Мэйхер разрезает звуком своего голоса густую тишину и присаживается на край парты. Вытягивает ноги и скрещивает их.       Билли шумно втягивает носом воздух, прикрывает глаза и запрокидывает голову назад.       Через открытое окно в классную комнату заползает весенний сквозняк, и удушливый запах постепенно сменяется апрельской свежестью. Прочищает мысли, упорядочивает их, уничтожает хаос, посеянный решением Эммы.       Лумис не отрицает: они действительно облажались. Стояли как два долбоёба и плавали в растерянности, пока Бэрримор говорила эти свои ужасные вещи: «иных вариантов нет», «это всё», «это неправильно»...       Неправильно.       Неправильно.       Не-пра-виль-но.       Билли усмехается. Уголки губ вспарывают щёки.       — Ты слышал, что она говорила?       — Она послала нас обоих. Чёрным по белому, дружище, — отвечает Стю, складывая руки на груди. — Или ты услышал там что-то кроме «пошли в жопу»?       Лумис неопределённо ведёт плечом и выдерживает паузу. Задумывается, перебирая мысли и формулировки в своей голове, пока Стю начинает раздражаться от драматичных пауз. Эти потуги в театральность скоро будут сниться ему в кошмарах. В двойном объёме, потому что свои актёрские способности Эмма с Билли тренировали почему-то именно на нём.       — Нет, я про другое, — отмахивается Лумис. — Я про то, что Эмма не сказала, что не хочет быть с нами. Она сказал, что это «неправильно». Улавливаешь суть?       Стю улавливает.       Он думал об этом ещё до их разговора, но то была быстрая, запалистая мысль, похожая на вспышку раздражения.       Он прищуривается. Билли, облизнув пересохший рот, продолжает, и его карие глаза блестят вспыхнувшим азартом.       — Давай посмотрим правде в глаза, — Лумис говорит, протягивая мостик к своей идее, но Стю фыркает от излишне пафосной формулировки. — Ей нравимся мы оба. Нам обоим нравится она. И знаешь, что я почувствовал, когда узнал про вас? Не ревность. Ничего негативного. Только досаду, что меня рядом с ней не было. И всё.       — Ну, — тянет Стю, — у меня та же фигня. Когда я понял, что вы переспали... я подумал: «повезло гаду»! И всё. Ну, и ещё что хотел бы оказаться рядом с вами вчера — глядишь, и ты бы не накосячил, и Эмма бы не ушла от нас разочарованная.       Лумис раздражённо пихает Мэйхера носком ботинка в голень, не оценив шутки.       — Но при этом всём, знаешь... — Стю, шипя, потирает ушибленное место. Не из-за боли, а из-за привычки выдавать такие реакции на подобные действия. — Хрен бы там я был таким спокойным, если бы знал, что Эмма была вчера не с тобой, а с каким-нибудь Хортоном. Ты же в курсе, что он до сих пускает на неё слюни? Убожество.       Билли морщится. Хортон — бывший Бэрримор. Качок из футбольной команды. До зубного скрежета хороший, правильный парень, всё ещё надеющийся возобновить с Эм отношения.       Лумис шумно выдыхает:       — В курсе. И вот если бы на твоём месте был Хортон, то я бы эту тему даже не завёл... — откровения ложились в пространство между ними всё легче и легче. Билли это нравилось, потому что то, о чём они молчали, приобретало более правильную, надёжную форму. — Меня... не смущает мысль, что Эмма будет и с тобой. Но мне не нравится мысль, что она может быть с кем-то другим. Или её не будет рядом вовсе.       Стю ненадолго замолкает, переваривая услышанное и находя в себе отклик на эти слова. Всё, о чём они говорили, не укладывалось в нормы — это было неправильно. Это шло в разрез со всем, что диктует им общество.       Они оба это понимали.       И, что самое главное, — принимали. Так как есть. Голый факт без условностей: им спокойно, когда Бэрримор с ними, и неспокойно, если она будет с кем-то другим или вычеркнет их из своей жизни.       — С этим-то мы разобрались, но что делать с Эммой? Ты же слышал её: «я не хочу и не буду выбирать». Мы в точке, где я чувствуя себя дерьмом, ты чувствуешь себя дерьмом, и она, не сомневаюсь, тоже. Хуёвый такой тупик получается.       Билли находит взглядом лицо лучшего друга и усмехается. Не злобно — хитро, так, как усмехается, когда в его сообразительной голове уже созрел план, ещё сыроватый, но стремительно обрастающий мясом.       — Так может, не надо? — он поджимает губы и вопросительно вздёргивает брови.       — Ты о чём?       — О том, чтобы не следовать стереотипам. Все эти дурацкие правила из ромкомов и морализаторских шоу: «Девушка должна выбирать одного, чтобы не быть стервой, играющей чужими чувствами». А мы должны ревновать и бить друг другу морды за право быть с ней, потому что так надо. Потому что девушке всегда нужно делать выбор в чью-то пользу. Но, скажи... — он замолкает на секунду и чуть прищуривается, вглядываясь в горящие интересом глаза Мэйхера, — почему мы вообще должны им следовать?       Стю ощущает, как загорается изнутри — Лумис перехватил простую мысль, которая мелькала в его сознании размазанным, неоформившимся пятном, и препарировал её на составляющие. Выложил ему простым, готовым решением, которое поднимает все чувства со дна и заставляет снова нырнуть в надежду.       — Ты предлагаешь... отношения втроём? — Мэйхер с улыбкой потирает подбородок, пытаясь подобрать определения. — Это звучит...       Безумно.       Безумно-охуенно.       — Как единственный выход, который всех устроит. Называй это как хочешь: бред, идиотизм, сумасшествие.... Но признай, что так будет лучше. И честнее. Она не хочет выбирать — и не будет. Мы не хотим её терять — и не будем. Все в выигрыше, понимаешь?       Стю усмехается.       Весело, взбудоражено, слегка безумно.       Чёрт возьми, дружище! Иногда твои больные мозги выдают просто гениальные идеи!       — Мы с тобой либо херовы гении, либо психи!       Лумис тихо смеётся: одно другого не исключает.       Эта безумная мысль пришла к нему ещё во время урока биологии. Билли крутил её, рассматривая с разных углов, прощупывал, воображая сцены разной степени откровенности. Билли пробовал её на вкус, как вино без этикетки — с любопытной осторожностью. Потому что он был практически уверен в том, что Эмма не станет выбирать, и этим разговором закончит их отношения. Ему же решительно ничего не хотелось заканчивать, и он лихорадочно перебирал варианты один за другим.       Хотя не то чтобы их было очень много. Поэтому эта идея, протолкнувшаяся в сознание, внезапно стала открытием. Самым очевидным, простым и правильным решением сложившейся между ними ситуации.       Идеальным раскладом, где все были довольны.       — Ладно, но как мы это предложим Эмме? — интересуется Стю. — «Солнышко, мы тут подумали и решили замутить тройничок! Ты с нами?». Как думаешь, кого из нас она охуярит первым?       — Просто нужно вывести её на откровенный разговор, вот и всё, — возражает Билли. — Эмма хочет быть честной, и мы будем честными: предложим эту... идею прямо и в лоб. Чтобы всё было предельно прозрачно.       — А что, если она откажется?       Лумис морщится. Он не хочет об этом думать. Мысль, что она откажется, кажется пугающе-реальной и лижет напряжённую грудь противной тревогой. Потому что он помнит, как его робкое, аккуратное предложение найти выход из их трудного положения встретилось с упрямством Эммы и разбилось вдребезги раньше, чем она смогла уловить его смысл.       Бэрримор его не слушала.       Более того — не хотела слушать.       Ни его, ни Стю, потому что давно уже всё решила и просто ждала подходящего момента.       Оттягивала, насколько могла, упивалась чувствами, пока совесть вконец её не сгрызла.       — В худшем случае мы останемся там, где есть сейчас, — тихо говорит Лумис, а потом ведёт языком по нижнему ряду зубов, размазывая горечь озвученной мысли. Убогой и до невозможности тоскливой. — Но это лучше, чем вообще ничего не делать.       Стю с ним охотно соглашается. Он понятия не имеет, как именно Эмма отреагирует на подобное предложение, но всё в нём кипит от желания поскорее его озвучить. Вглядеться в милое лицо Бэрримор, в её голубые радужки, которые лизнёт искреннее удивление, и подтолкнуть её к решению одним горячим прикосновением ладони к лопаткам. А затем — вдоль по спине, пересчитывая позвонки медленным движением пальцев.       Встать так, чтобы их разделяли ничтожные сантиметры, и он в любую секунду мог вжаться в её тело своим. И этим вырвать из её памяти жаркие фрагменты их близости, заставить задыхаться от желания и пойти трещинами прилипнувшую к лицу маску спокойствия.       Потому что он уже знал, каково это — видеть Эмму, погружённую в незамутнённые, чистые эмоции, и ему не хотелось разменивать её искренность на ворох вежливых и бесчувственных улыбок.       Стю хочет Эмму.       Не в плоском, пошлом смысле, — хотя в нём, несомненно, тоже, — а в принципе. Он хочет видеть её настоящую: злую, весёлую, грустную, шокированную их безумной идеей — живую, без той искусственной беспечности, грубо резанувшей его по внутренностям.       — Пошли! — он восклицает, ощущая, как мандраж предвкушения завладевает его телом. — Пошли, Билл, найдём её! Только если Эмма разозлится и спросит, чья эта идея — я скажу, что твоя. Не обессудь, тут каждый сам за себя, дружище! Я не хочу от неё получать — у Эм вообще-то рука тяжёлая!       Лумису хочется вставить шутливое «а у меня, значит, лёгкая?» и некрепко приложиться кулаком к плечу Мэйхера, но он сдерживает себя. И сдерживает Стю, когда тот делает порывистый широкий шаг в сторону двери, за которой не так давно скрылась Эмма.       — Погоди, — он сжимает пальцы на локте друга крепче и тянет его обратно. Заглядывает в блестящие нетерпением голубые глаза, бликующие лёгкой безуминкой в свете послеполуденного солнца. — Не сейчас. Мы поговорим с ней, но позже.       — Зачем тянуть? — Стю непонимающе сводит брови к переносице, но не сдвигается с места. — Пойдём поговорим с ней прямо сейчас, пока она ещё не остыла.       — В том-то и дело, что ей нужно остыть, понимаешь? Если мы прямо сейчас припрём её к стенке и предложим... отношения втроём, то она сразу даст нам по яйцам и не будет слушать, — в своих аргументах Билли был железно уверен, и Мэйхер нехотя прислушивается к нему. Он недовольно кривит лицо и возвращается на прежнее место. — Эм остынет, и тогда мы с ней поговорим.       — И сколько ты предлагаешь ждать? Неделю? Месяц? Год? У меня не железные нервы, Билли!       — До завтра. Подождём до завтрашнего вечера. А пока не будем её трогать.       Проще сказать, чем сделать. Билли видит это по лицу Мэйхера, исказившегося гримасой истинного мучения, и чувствует сам — ожидание походит на самую изощрённую пытку, грозящуюся скрутить все их внутренности к завтрашнему вечеру.       Но других вариантов нет.       Либо так, либо снова получить отказ в лицо, а сверху — возмущённый, недоумевающий, насквозь пропитанный раздражением взгляд Бэрримор.       Эмма не согласится на их предложение сегодня. Эмма не согласится на него и завтра — ей в любом случае понадобится время для принятия решения, но у них есть возможность обставить всё максимально правильным образом, чтобы лишить Бэрримор её категоричности.       Сделать так, чтобы она их услышала.       Протолкнуться сквозь толщу навязанных стереотипов в её голове и доказать, что «неправильно» не равно «ужасно».       Что у них — троих — есть шанс быть... счастливыми.       И не обязательно для этого кем-то жертвовать.       Билли думает, что тяжелее предстоящего разговора будет только его ожидание — просто убийственные сутки, которые они проведут на нервах. Связанные необходимостью выдерживать установленное Эммой расстояние, молчать, ожидая подходящего момента, и не давать мыслям заходить за границы разумного, чтобы, — не дай господи, — не соблазниться припереть Бэрримор в углу пустого класса и не обрушить на неё предложение внеформатных отношений.       Билли умел терпеть.       Билли умел ждать.       Но прямо сейчас ему этого совершенно не хотелось.       Поэтому он соскребает с костей всё своё самообладания, настраиваясь на тяжёлый завтрашней день. И хлопает Стю ладонью по плечу.       — Ты говорил, что поставил новую магнитолу в тачку. Покажешь?       Им обоим сейчас стоит на что-то отвлечься, иначе желание разыскать Бэрримор пересилит доводы разума, и тогда они точно всё окончательно испортят.

.

      — ...и что, Дженсен правда так опозорился? — деревянные створки окон с хрустом поддаются, пока Бэрримор стягивает их вместе и с силой надавливает на ручку, запирая на замок. Сидящий на полу Эдди, листающий каталог мотоциклов, из вредности вытягивает ногу, чтобы сестра запнулась.       Но вместо этого Эмма намеренно наступает на его голень и проходит дальше.       — Ауч! Мне больно вообще-то!       — Ну и замечательно, — спокойно отзывается Эмма, стопой убирая под кровать Роби полуразобранного трансформера. — Не будешь больше свои ноги раскидывать.       — Я не раскидывал! Это ты слепая!       Бэрримор могла бы ввязаться в несерьёзную перепалку с младшим братом или даже в маленькую хаотичную драку, оставив на его кучерявом затылке пару хороших затрещин, но на это не было ни сил, ни желания. Поэтому она отделывается от него вытянутым средним пальцем и спешит спуститься на первый этаж, внимательно слушая рассказ Тэйтум о том, как Дженсен опозорился в очередной неудачной попытке склеить Элайзу Уиттл.       После разговора и чёткой, жирной точки, поставленной в отношениях с Билли и Стю, у Эммы не было аллергии на любовные истории, но что-то в ней определённо поменялось. Лёгкость, о которой она бредила, так и не появилась, и вместо неё медленно и неумолимо образовывалась сквозная дыра между сводами рёбер. А ещё её постоянно терзало сожаление.       Гадкое, мерзкое, назойливое сожаление, природу которого, сколько бы она ни пыталась, игнорировать было просто невозможно. Эм могла бы убедить себя в том, что она искренне сожалеет о начале безумной интрижки со Стю и Билли, что повелась на них и позволила своим желаниям взять вверх, но на деле прекрасно осознавала, что жалеет только о том, что всё прекратила.       Потому что сколько ни отрицай, сколько ни ищи недостатков, это было... замечательно.       Настолько охуенно-замечательно, что фрагменты проведённого вместе времени с заядлой периодичностью всплывали в голове и заново раскручивали чувства. И поэтому Эмма не представляла, что с этим делать.       Как с этим, блять, дальше жить. Особенно с учётом их ежедневных встреч в тесных школьных коридорах, на работе, на вечеринках, в маленьком центре Вудсборо... Когда Эмма принимала решение разорвать эти недоотношения, то думала о чём угодно, кроме последствий, слепо уверенная, что болеть и тянуть грудину перестанет едва ли не на следующий день.       Она давно так крупно не ошибалась, когда подумала, что выжечь Мэйхера с Лумисом из себя ей удастся по щелчку пальцев. Потому что это было не так, и все её прошлые размышления — сплошь самоуверенный бред, чистый воды самообман, в который она вцепилась, как в спасательный круг, ведомая желанием покончить со всей этой мутной историей.       А теперь абсолютно не знала, что делать, и свою потерянность затыкала чем угодно, начиная от работы и заканчивая обсуждениям свежих сплетен с Тэйтум. Это было лучше, чем думать. Потому что когда Эмма начинала думать, всё шло через одно место, и здравое, единственно-верное решение уже не казалось таким привлекательным и правильным, как она предполагала изначально.       Идиотка.       Натуральная идиотка с ватой вместо мозгов. Которая превращается в сахарный кисель, стоит только вспомнить, как тепло и прекрасно ощущалась твёрдая, широкая грудь Стю под лопатками, и каким ласковым был Билли с ней наедине.       Всё это было просто отвратительно. Не воспоминания, безостановочно таранящие голову, а самоуверенность, вышедшая ей боком. И перманентное, глупое желание всё вернуть. Или вернуться. Туда — на пару дней назад, когда они, не сговариваясь, существовали по «правилу молчания».       «Я всё вижу, всё слышу, но ни о чём не говорю» — искажённая, опошленная версия буддийского отрешения.       Идеально их олицетворяющая.       Бэрримор спускается вниз мягким, бесшумным шагом, и Робби, насыпающий в тарелку с молоком хлопья, дёргается от неожиданности. А потом спешно принимается собирать в ладонь цветные кукурузные колечки. Слюнявит пальцы, тычет в хлопья, сбрасывает их в тарелку. И так по кругу.       Эм наблюдает за этим с пару минут из чистого любопытства, и, внезапно найдя в себе желание ощутить на языке какую-то сладость, подходит к брату ближе. Робби, склонив над столом тёмную макушку, не сразу поднимает на неё взгляд. Эмма стучит короткими ногтями по столу, привлекая внимание, а потом протягивает ладонь.       — Тэйт, он подарил ей серебряные серёжки на Рождество, а она о них даже не вспоминает!       В неё сразу сыпется маленькая горка кукурузных колечек из пачки. Бэрримор выводит одними губами «спасибо», и, хрустя хлопьями, отрывается от ребра столешницы, врезавшейся ей в живот.       — Зато на дурацкую брошку Стива едва ли не молится, хотя я на девяносто процентов уверена, что он достал ее из комиссионки — что-то похожее я там видела. В товарах по уценёнке…       Райли продолжает рассказывать про Дженсена, но разговор постепенно кренится в сторону осуждения Элайзы Уиттл, и такое направление Эм более чем устраивает — это замечательный способ выплеснуть скопившееся внутри раздражение через прямые и плоские претензии к их стервозной однокласснице.       — Я вообще не понимаю, что он в ней нашёл, если честно, — замок немного заедает, и Эмма наваливается плечом на заднюю дверь, аккуратно, с нажимом поворачивая ключ в замочной скважине. Ровно три раза, до упора, до успокаивающего щелчка. — Тем более, ты тоже понимаешь, что ему с ней ничего не светит. Элайза любит унижаться — знает, что Стив ходит налево, но всё равно продолжает с ним встречаться. Дженсен на такое не способен. Так что ей будет с ним скучно... Я подозреваю, что она просто мазохистка. Тогда это точно всё объясняет.       Бэрримор, вероятно, в каком-то смысле тоже мазохистка, потому что едва ли у стремления постоянно прокручивать моменты недавнего прошлого, безвозвратно... отпущенные, есть другое наименование.       Но она ничего не может поделать с тем, что её дурная голова живёт самостоятельной жизнью, и вместо того, чтобы подкидывать ей трудную испанскую терминологию, которая бы весьма пригодилась в написании проекта, постоянно возвращается к Билли и Стю.       В этот раз пятничный день, наполненный рядом привычных вещей, не подарил ей ничего. Ни опоры, ни спокойствия.       Внешне Бэрримор никак не отличалась от себя обычной — расслабленная и улыбчивая, по обыкновению слоняющаяся на переменах вместе с Тэйтум и Сидни, — но внутри чувствовала себя ужасно. Словно то, что должно было её спасти, что должно было принести долгожданное спокойствие, обернулось ядом, и теперь она медленно разлагалась.       — Эмма! — у перил её останавливает голос матери. Эм сдвигает трубку телефона — край динамика упирается в кончик уха, и милое щебетание Тэйтум становится приглушённее. — Доктор Дэккер звонил.       На язык внезапно оседает грубое, вспыльчивое «ну и на кой хер?», но она сдерживается. Сильно стискивает кончик языка между зубами, стирая в порошок пару мерзких словечек, рвущихся из глубины её поганой душонки, и находит взглядом материнское лицо в гостиной. С отпечатком волнения, но обрезанное спинкой дивана под подбородок оно выглядит почти комично.       Эмма проглатывает раздражение и спокойно интересуется:       — Зачем?       Тэйтум, увлечённая рассказом, не обращает внимание на её отвлечённые слова.       — Спрашивал, как ты себя чувствуешь.       — Замечательно, ты же знаешь.       Мелисса медленно кивает. Волнение сменяется облегчением. Таким явным, что её лицо мгновенно становится светлее. Тонкие заломы морщинок разглаживаются, и губы складываются в неширокую улыбку.       Эмма верит в искренность материнских эмоций, но не в то, что на этом их разговор себя исчерпал, поэтому остаётся стоять рядом с лестницей и терпеливо ожидать окончание повиснувшей между ними тишины. Она знает, к чему ведёт эта маленькая заминка.       — Нужно будет съездить к нему.       — Срочно?       — Нет. До конца мая. Всё как обычно, ничего нового.       Бэрримор пожимает плечами.       — Ладно.       И, выждав ещё с пару секунд, поднимается к себе в комнату.       Она зарывается в разговор с Тэйтум с ещё большей охотой, выводит на странице черновика по испанскому незамысловатые узоры и схематичные картинки: домик, роза на разросшемся крючковатым стебле; человечек-человечек-человечек, три фигуры в ряд, выглядевшие так, будто держатся за руки. Глаз с тёмным зрачком, смотрящим вверх, и две закруглённые с одного конца линии, обещавшие стать наброском человеческого бедра, но оставшиеся на бумаге просто ровными чертами. Маленькие, дурацкие рисунки, помогающие отвлечься от назойливых мыслей и сосредоточиться на приятном голосе Тэйтум.       Через полчаса ей это удаётся. Голову больше не таранят ни фрагменты прошлого, ни размышления о плановом визите к доктору Дэккеру, и она расслабленно откидывается на спинку стула, развеселённая болтовнёй Райли.       — ...нет, я правда не могу. В субботу я отрабатываю смену за сред…       — Эмма!       Бэрримор затихает на полуслове, прислушивается.       — Эмма!       И закатывает глаза, понимая, что мать снова зовёт её и ей срочно необходимо спуститься вниз.       — Тэйт, меня зовут. Я перезвоню.       Она кладёт трубку на стол сразу после короткого ответа Райли. Мама подгоняет:       — К тебе пришли!       И эти простые слова мгновенно заставляют напрячься. Эмма чувствует, как живот скручивает волнение и странное, необъяснимое предчувствие ввинчивается в голову, но не даёт себе времени на пустые размышления и просто идёт к лестнице.       Семь нешироких шагов от двери комнаты — и она плавно опускает стопу на ступень, а затем замирает, внезапно оглушённая звуком знакомого голоса.       — Извините, что мы так поздно, миссис Бэрримор...       Внизу стоят Билли и Стю.       — Ничего-ничего, время ещё детское.       При виде их высоких фигур Бэрримор будто обдаёт кипятком — жар волнения прокатывается по всему телу сокрушительной волной, и она хватается за перила для опоры. Скользит взглядом по знакомым силуэтам, цепляется за их расслабленные позы, за очаровательные улыбки, изображённые на лицах специально для её мягкотелой матери, и нервно прикусывает нижнюю губу — мимолётное действие, отвлекающая вспышка боли для того, чтобы не потерять рассудок. Удержать его внутри себя и не позволить ему с грохотом рухнуть прямо туда, к ногам Билли и Стю, явившимся к ней... Явившихся, видимо, за её душой, потому что она совершенно не понимает, что они делают здесь в девять часов вечера.       — ...мы ненадолго.       — Точно? Может, мне всё же сделать вам какао?..       Эмма едва удерживается от того, чтобы не закатить глаза.       Давай ещё оставим их на ночь, мам. И постелем им у меня в комнате, чтобы добить меня окончательно.       Тогда к доктору Дэккеру мы поедем следующим же утром.       За рецептом для моей поехавшей кукухи.       Бэрримор смотрит на друзей внимательно, будто может разглядеть в складках их одежды, в позе или в мимике отвёрнутых от неё лиц ответы на собственные неозвученные вопросы, но они не успевают толком оформиться — Эмма давится всеми чувствами сразу, потому что Стю оборачивается и смотрит на неё.       Смотрит прямо в глаза и довольно улыбается.       Его растянутые в улыбке рот напоминает хищный оскал — не устрашающий, но завораживающий. Пленительный. Заставляющий её тело напрячься от импульса животного инстинкта, долбящего в виски коротким и ёмким: «бежать».       Бежать-бежать-бежать.       Гонимая не страхом — слабостью, предвкушением своего триумфального провала и очередной порцией неправильного желания. Такого горячего и сильного, сплетённого из страсти и необъяснимого притяжения, что голова идёт кругом.       Но Бэрримор только спокойно моргает, изображая на своём лице естественную беспечность. Заталкивает все чувства поглубже, трамбует, запирает на несколько замков и берёт ситуацию под контроль.       Ситуацию и себя, не позволяя блестящим светлым глазам Мэйхера внести сумятицу в её и без того разворошённую душу. И по тем же соображением не затягивает повиснувшую паузу — подаёт голос раньше, чем Стю успеет насытиться её эмоциями и подумать, что они застали её врасплох.       Потому что да, чёрт побери, да, — застали.       Но она не хочет, чтобы они об этом знали.       — Пришли за биологией?       И уж точно не хочет, чтобы об этом знала мама.       Билли оборачивается на её голос и изгибает рот в улыбке, Стю скалится сильнее, и от вида их самоуверенных лиц Эмме хочется провалиться под землю. Чтобы не видеть их и не плавать в топком болоте непонимания, лихорадочно перебирая причины внезапного визита.       — Могли и пораньше прийти, а то я уже всё убрала, — её голос звякает недовольством, лёгким и естественным. Она устало вздыхает и чуть качает головой, едва сдерживаясь от того, чтобы закатить глаза от вопиющей непунктуальности. — Ладно, пойдёмте наверх, сейчас поищу...       Разыгранный спектакль Билли и Стю невероятно веселит. Мэйхер прикипает к удаляющейся фигуре Эммы всем своим вниманием и делает широкий шаг в сторону лестницы, намереваясь в кратчайшее время оказаться в её комнате.       Мама бы сказал, что это невоспитанно — вот так открыто забивать на миссис Бэрримор, лениво наблюдающей за ними из гостиной, но Стю без зазрения совести оставляет Билли все эти обязательные вежливые любезности и просто взбирается по ступеням вверх.       — Если что-то понадобится — можете обращаться ко мне.       — Хорошо, миссис Бэрримор...       Лумис отдувается за двоих. Задерживается буквально на полминуты, убеждая миссис Бэрримор, что они действительно забежали ненадолго и гостеприимная суета здесь будет лишней. А потом поднимается по лестнице, чтобы нырнуть в полутьму приоткрытой двери и с любопытством окинуть взглядом небольшую комнату с наглухо зашторенным окном.       Внутри Билли все ещё теплится веселье, и оно помогает утихомирить волнение, которое лишало его движений привычной естественности и добавляло им нервозности.       Он чувствует себя почти спокойно.       Почти.       — У тебя мило.       — Спасибо.       — И уютно.       Бэрримор окидывает красноречивым взглядом растянувшуюся на кровати фигуру Мэйхера и беззлобно усмехается, соглашаясь с Лумисом:       — Да, я вижу.       Билли переводит глаза на друга, мнущего своим телом серый плед, потом — на Эмму — и улыбается: несмотря на витающее между ними напряжение, атмосфера моментально пропитывается их притяжением. Теперь, когда они вскрыли все карты, оно ощущается явственнее и приятнее.       Лумис плотно закрывает за собой дверь и занимает место в кресле, расположенном рядом с рабочим столом. Он окидывает взглядом Эм в метре от себя — она сидит, расслабленно откинувшись на деревянную спинку стула и закинув ногу на ногу, и волнение её выдаёт только медленное покачивание стопы.       — Это что, Том Круз? — интересуется Стю, натыкаясь взглядом на постер на стене. С плаката на него смотрит актёр в готическом вампирском образе, и Мэйхер чуть морщит нос в приступе мимолётного раздражения.       — Что ты имеешь против Тома Круза?       — Ничего, — Стю подпирает голову рукой, принимая более вальяжную, по-хозяйски расслабленную позу. — Просто можно было найти кого-нибудь получше.       Эмма закатывает глаза.       — Синди Кроуфорд в красном купальнике?       — Нет. Меня, например.       — Хорошо, заклею лицо Тома Круза твоим.       — Я принесу тебе фотку. И не одну. Расставишь по комнате и будешь любоваться мной перед сном! Ну и не только...       Последние слова Стю говорит беспечно и легко, но Эмма улавливает пошлый намёк и только трёт двумя пальцами висок. Уголки её губ подрагивает от сдерживаемого веселья.       Лумис с Мэйхером внимательно следят за её живыми эмоциями. Разыгранный несколькими минутами ранее спектакль — презабавнейшее зрелище, но куда приятнее было наблюдать за Эммой, не прячущейся под масками.       Жёлтый свет прикроватного светильник лижет голые бёдра Бэрримор, забирается в радужки, подсвечивая живой, завораживающий блеск, и размытыми пятнами ложится на её медленно вздымающуюся грудь. В белой мужской футболке — большой, длинной, немного растянутой и скрывающей края коротких шорт — с неаккуратным пучком растрёпанных светлых волос она выглядит невероятно очаровательно, и Билли со Стю совершенно бесстыдно задерживают на ней взгляд.       Запоминая образ в деталях, потому что такую Эмму — домашнюю, мягкую, и, чёрт побери, невероятно сексуальную, — они видят впервые.       Атмосфера между ними стремительно сгущается. Тишина окутывает пространство, и вместе с приглушённым светом ситуация мгновенно приобретает неправильные, интимные очертания.       Комната, погружённая в спокойный полумрак, становится эпицентром событий, сценой, где прямо сейчас намечается главный акт самодеятельного спектакля, но Бэрримор понятия не имеет, что за роль ей отвели. И в чём, собственно, заключается смысл этого волнительного представления.       В голове — пустой вакуум.       На коже — внимательные, липкие, будоражащие взгляды Билли и Стю, пускающие по венам знакомое возбуждение. Оно смешивается с абсолютным непониманием происходящего и превращается в противоречивый и малоприятный коктейль эмоций.       Они ничего не говорят. Просто смотрят.       Эмме нравится и не нравится это одновременно.       Её это забавляет в той же степени, в которой и волнует.       — Вы так разговорились, даже слова мне не даёте вставить! — она усмехается, и голос её звучит в тишине неожиданно громко.       — Просто наслаждаемся твоим обществом, — говорит Стю и улыбается. Эмме хочется дотронуться до мягкой ямочки на его гладковыбритой щеке. — Мы же соскучились.       Эм это ненавидит — то, как легко они выбивают у неё почву из-под ног.       Прямо так, парой фраз, взглядов или касаний. Мягким тоном голоса, заставляющим её против воли обращаться во внимание и с замиранием сердца нырять в трепетную откровенность.       — Прошло часов шесть с тех пор, как мы не виделись…       — Целых шесть ужасных часов! — восклицает Стю и расслабленно укладывается на спину. Шарит глазами по потолку, ладонью — по кровати, и нащупывает плюшевого белого кролика, которого тут же берёт в оборот.       По правде говоря, у Мэйхера были просто отвратительные сутки. Время, проведённое в ожидании этого разговора, в вынужденной дистанции от Эммы, было невероятно ужасным. Скучным, утомительным, раздражающим до невозможности.       Но Билли говорил ждать.       И Стю ждал.       А теперь у него кололо язык от нестерпимого желания просто разом вывалить Эмме их охуительную идею, потому что она действительно была охуительной.       И чем больше Стю об этом думал, тем больше в этом убеждался.       А ещё пальцы сводило от желания коснуться Эм. Сцапать её голую стопу, соблазнительно покачивающуюся у него прямо перед глазами, и приложиться зубами к выпирающей косточке. Не сильно, развлечения ради.       Чтобы она засмеялась.       Эмма уводит взгляд в сторону, к Билли. Не от того, что внезапно засмущалась Стю, а потому что хочет выцепить эмоции на лице Лумиса и, быть может, прояснить для себя происходящее. Она даже приоткрывает губы, чтобы озвучить своё недоумение вслух и наконец внести какую-то ясность, но Билли её опережает.       — Мы вообще-то пришли с тобой поговорить.       Бэрримор моргает.       О, нет.       Нет-нет-нет, разговоры с вами — плохая идея.       Мне от нашего последнего разговора до сих пор тошно, несмотря на то, что я поступила правильно.       А если вы хотели сказать, какая я отвратительна, то могли бы сделать это и в школе. Не обязательно было приходить прямо ко мне домой.       Последняя мысль кажется лишней. Глупой и неуместной, просто неотфильтрованной вспышкой тревожности. Потому что Эмма понимает, чувствует: их визит не имеет ничего общего со стремлением кинуть ей пару унизительных слов перед прекращением общения.       Иначе они бы вели себя совершенно по-другому и не смотрели на неё с этой невыносимой внимательностью, с какой смотрели до их рокового разговора. Словно всё ещё находили её... привлекательной. Не внешне — внутренне.       — Мне казалось, что мы вчера обо всём поговорили.       — Нет, Эмс, говорила ты, — вставляет Стю, позабавленный её аккуратным уточнением. Он переворачивается на живот и делает из зайца подставку для головы — упирается в него подбородком. — Мы в основном молчали.       — К сожалению, — подаёт голос Билли. Бэрримор переводит внимание на него и нервно сглатывает — мягкий жёлтый свет путается в узорах его карих радужек, пленяя, завораживая. — Не то чтобы мы тогда не знали, о чём именно ты собиралась с нами поговорить, но всё равно просто... растерялись. От твоего напора и упрямства, в первую очередь.       Лумис говорит беззлобно и мягко, но Эмма всё равно недовольно морщит нос.       — Я не упрямая.       И Стю издаёт громкий смешок, больше похожий на утиное кряканье.       Бэрримор вздыхает, ощущая, как нервозность постепенно заполняет грудь, но внешне остаётся спокойной.       — Я если честно не улавливаю, к чему вы ведёте...       — Эмма, выслушай нас, ладно? — зовёт Билли, и в его голосе проскальзывает что-то, что заставляет её послушно захлопнуть рот. Не приказ, но твёрдая просьба. — Просто выслушай.       Эм согласно моргает. Она не знает, чего от них ожидать, но странное предчувствие пульсирует в груди и связывает тугими верёвками её желание засыпать их ворохом вопросов.       Или это делает Билли, выражение лица которого становится серьёзным. Оно всё ещё хранит мягкость, но не расслабленность.       — Вчера ты говорила, что не можешь и не хочешь выбирать между нами. И что не видишь никаких вариантов, кроме прекращения отношений, — Лумису кажется, что последнее слово не совсем уместное, но на язык больше ничего подходящего не ложится. Ни прошлой ночью, когда он перебирал примерные формулировки этой речи, ни сейчас. — Но что, если он есть? Этот вариант.       Эмма непонимающе хмурится. Тонкая тень образуется между её бровей.       Стю облизывает нижнюю губу быстрым, хищным движением, и впивается зрачками в милое лицо Бэрримор. Его глаза блестят ненормально, но безумно завораживающе — Эм хватает одного быстрого взгляда на него, чтобы снова подавиться своими чувствами.       И непониманием.       Абсолютным.       Ей будто ваты в голову набили, потому что мозги совершенно отказываются работать.       А Мэйхер смотрит. Внимательно, выжидающе, едва не затаив дыхание.       — Мы со Стю поговорили и пришли к выводу: если у нас всё складывается таким образом, то почему бы нам просто это не принять?       Эмма моргает. Совершено тупо.       Господи, Билли, ты можешь выражаться прямо и без этих витиеватых формулировок?! Мой мозг сейчас способен только на короткие команды.       И на обработку чистых рефлексов.       Как дать Стю зайцем по лбу, чтобы он на меня не пялился.       Она трёт висок двумя пальцами и уводит взгляд в сторону от красивого лица Лумиса, которое сильно отвлекает её от поиска смысла в его речах.       Наталкивается на не менее красивое лицо Стю — и уводит взгляд в пол, зная, что он-то точно не будет её соблазнять.       — Я не понимаю...       — Мы предлагаем отношения втроём, Эмма.       Стук.       Глухой, бьющий в виски.       То ли стук собственного сердца, то ли звук упавшего в пропасть рассудка.       Бэрримор открывает и закрывает рот, как полудохлая рыба. Ей кажется, что она сошла с ума, или, по крайней мере, просто ослышалась, но Билли и Стю не стремятся переубеждать её в обратном.       Наоборот — снова затихают и жадно следят за каждой её эмоцией.       Упиваются ошеломлением, которой она даже не пытается скрыть, и на крохотное мгновение Эмма думает, что это может быть просто глупой шуткой.       Но Лумис остаётся серьёзным, а Мэйхер широко улыбается, и в его светлых глазах нет насмешки. Веселье — да, насмешки, гадкой и унизительной — ни унции.       — Послушай, Эм, ну это же охренительная идея! — Мэйхер не выдерживает — подаёт голос, давая волю накопленным эмоциям и выдёргивая Бэрримор из маленького ступора.       Она неопределённо дёргает плечами — короткий, нервный жест, в котором Лумису мерещится отрицание, но он опирается локтями на свои колени и подаётся корпусом вперёд, чтобы всмотреться в её милое лицо. Нащупать взглядом растерянность в голубых радужках и смять внутри острое желание убрать светлую прядь с её щеки медленным движением.       Потому что Билли тоже успел соскучиться.       Не столько по теплу её тела, сколько по ощущению, что у них ещё есть время, что их общение, приятное и желанное, не имеет чётких ограничений.       Проведённые на нервах сутки успели хорошенько поистрепать его эмоционально: мысль о том, что Бэрримор откажется от их предложения, была мучительной и навязчивой. Она постоянно курсировала в голове, гремела, как состав поезда, вдалбливая в виски тревожность.       Он не хотел терять Эмму.       И ему казалось, что сейчас они втроём находятся на пороге чего-то по-настоящему... прекрасного. Правильного. Это было странное ощущение, похожее на вопящую интуицию, или, быть может, просто его самым глубинным желанием.       — Ты только подумай, сколько в этом плюсов! — продолжает Стю. — Мы же все от этого только выиграем!       — И не придётся никем жертвовать, — подхватывает Билли. — Мы просто будем вместе.       Просто.       Просто...       Эмма цепляется за это слово и сжимает губы в тонкую полосу, не понимая, как всё они так просто порешали. Она чувствует себя припёртой к стенке жертвой сетевого маркетинга, которой заливают в уши про полезность витаминных комплексов «Формула 3» от «Хербалайф».       — Как вы вообще пришли к этому решению?       — Очень просто, Эм! Очень-очень просто... — Стю принимается крутить зайцу уши, выглядя при этом таким расслабленным, что Бэрримор ощущает укол зависти — внешне она, может, и спокойна, но внутри напряжена, словно превратилась в один натянутый нерв. — Ты сказала, что не хочешь выбирать, и мы подумали, что выбирать тебе и не надо — раз уж мы с Билли тебя к друг другу не ревнуем, то почему бы нам на этом не сыграть?       — К тому же, нам очень комфортно вместе, втроём. Ты же тоже это чувствовала, да? — Лумис чуть понижает голос, и он становится таким бархатным и глубоким, что проникает ей под кожу и пускает сомнение по венам. Эмма точно знает, что Билли сделал это специально — преподнёс этот вопрос вот так, с нарочитой естественностью, но играя на её слабостях, которые бог знает, когда он углядел.       Потому что да — да-да-да, им втроём было без преувеличения охуенно. Несмотря на ту липкую неопределённость, витающей между ними, это были самые тёплые, самые яркие моменты, в которые ей хотелось возвращаться.       — Я... не понимаю, как это вообще возможно.       — Ничего кардинально не поменяется, — говорит Лумис, и уголки его губ изгибаются в искренней, довольной улыбке — то, что Эмма вместо прямого и категоричного отказа задаёт встречные вопросы и пытается во всём разобраться, согревает надеждой. — Мы просто признаем, что нам хорошо втроём, и не будем скрывать друг от друга наши отношения.       — И вас это... устраивает?       — Если бы не устраивало, мы бы тебе это не предлагали, — Стю улыбается, завязывая в узел заячьи уши. — Так что нас всё более чем устраивает, солнышко.       Эмма шумно выдыхает. Слишком шумно, чтобы парни не обратили на это внимание, но она и не пытается скрыть бушующие внутри чувства.       Только скулёж.       Отчаянный скулёж человека, силу воли которого прямо сейчас безжалостно испытывают, потому что это «солнышко», мягкое и нежное, нравится ей до какого-то безумия и жажды распробовать его на собственном языке. Поймать этот горячий выдох ртом и просто...       Господи, это просто невозможно!       Эмма прикрывает глаза, трёт пальцами веки до расплывчатых блекло-оранжевых пятен, а потом качает головой.       Всё, что сейчас происходит — сплошное искушение. Если дьявол проверяет её на греховность, то она уже давно провалила все тесты и выбила себе котёл в геенне огненной.       — Это всё так... неправильно. Ненормально.       — А что «правильно», Эмма? — интересуется Билли и склоняет голову к плечу. Пару прядей падают ему на лоб, делая его и без того красивое лицо ещё привлекательнее. — Выбрать кого-то одного или не выбирать вообще? Кто установил эти правила и почему мы обязаны им следовать?.. — он заглядывает ей прямо в глаза, видя рябь сомнения в её светлых радужках. — Это всё ерунда. Навязанные обществом рамки, которые никого из нас не сделают счастливым.       — Я же говорил, Эмма: «нормально» — это не про нас, — вставляет Стю, и Бэрримор уводит внимание к его лицу. Голубые глаза блестят совершенно очаровательной безуминкой. — И на кой чёрт нам страдать и лишаться друг друга, лишь бы кому-то угодить, а?       Бэрримор не знает, что сказать. Мысли в голове запутываются в тугие узлы, и она не может распутать ни один из них — всё будто выскакивает из пальцев от нервов, от волнения, неприятно сводящего живот.       Столько эмоций одновременно она не испытывала очень давно, и сейчас просто теряется в ощущениях и размышлениях.       — Это... Так... — она громко выдыхает, елозя взглядом по пространству, но избегая смотреть на Стю и Билли. — Я не знаю... Так же нельзя...       — Эм, — мягко зовёт её Лумис. — Скажи, тебе с нами комфортно?       Бэрримор всё же поворачивает голову в сторону и ошпаривается о карий взгляд — в нём столько странной, непривычной нежности, что она едва ею не захлёбывается.       — Да, но...       — И нам с тобой. И мы не хотим лишаться того, что у нас есть. Мы не хотим лишаться тебя, — Билли делает паузу. Эмме кажется, что она задыхается. — Разве это не самое главное? То, что нам хорошо вместе.       Они её продавливают. Мягко и планомерно. Эмма бы могла этому возмутиться и послать их, но не чувствует внутри даже намёка на это. Она просто была шокирована и смущена, и не знала, как реагировать на совершенно неожиданное предложение.       Когда их отношения стремительно закручивались, Эмма не думала... Да ни о чём по-настоящему серьёзно она не думала и просто жадно, эгоистично наслаждалась процессом, близостью и эмоциями, которое дарило ей общение с ними. А потом решила закончить эти недоотношения, потому что не видела другого выхода. Подумала, что надо слезать с этой дофаминовой иглы, пока ещё не поздно.       Оказалось, что «поздно» было давно.       — Все будут против.       — «Все» это кто?       — Общество, родители... Они не поймут и не одобрят такие отношения.       — Да похер! Хер с ними, Эм! — вставляет Стю. Он улыбается и всё же цепляет щиколотку Эммы. Она слегка вздрагивает, но не от неожиданности, а от того, какими горячими ощущаются пальцы Мэйхера на её прохладной коже. — Какое нам дело до кучки кретинов? Они-то и сами не знают, чего хотят, так с чего нас вообще должно волновать их мнение?       Его большой палец медленно гладит выпирающую косточку.       Вверх-вниз.       Вверх-вниз.       Растирая тепло по коже и пуская по венам горячее безумие.       Эмма закусывает нижнюю губу, вдавливая зубы в мягкую плоть. Она встречается взглядом с плюшевым зайцем, расплющенным грудью Стю, и чувствует, что выглядит так же — с мольбой о помощи в выпученных глазах, безжалостно пущенная под пресс мужского обаяния.       — Потому что вы ошибаетесь, если думаете, что это мало повлияет на наши жизни. Мы не можем просто взять и... Господи, Стю, ты его сейчас раздавишь! — Эмма наклоняется, собираясь вытянуть игрушку до того, как Мэйхер окончательно превратит её в тонкий блин, но он вытаскивает зайца из-под своего тела и, смеясь, кидает его Билли.       Бэрримор шлёпает Стю по лбу.       — Можем, Эмма! — Лумис забавно искажает голос, и Эм поворачивается, чтобы наткнуться взглядом на игрушку на его коленях. Под напором пальцев Билли заяц восторженно взмахивает лапами. — Мы можем послать всех их нахер!       Стю смеётся, и Эмма, не сдерживаясь, тоже весело усмехается. Но тут же возвращает своему лицу серьёзность, не желая сбиваться с обсуждений, и Билли быстро улавливает её настроение.       — Мы можем никому ничего не говорить, если ты не хочешь. Или сказать, что просто тусуемся втроём. В конце концов, это только наше дело.       Бэрримор снова замолкает. Она только и может, что задавать какие-то встречные вопросы, но на полноценные дискуссии у неё просто нет никаких сил — все они уходят на то, чтобы сдерживать себя от свершения необдуманных поступков, да и в присутствии Лумиса с Мэйхером даже самые основательные аргументы рассыпаются и становятся неубедительным блеянием.       Билли, заметив её заминку, снова подаёт голос. Обволакивающий и мягкий, он проникает под кожу и только усиливает все ощущения.       — Мы пока не знаем всех тонкостей и деталей, но разберёмся с ними... в процессе, — внимательный взгляд Лумиса блуждает по лицу Бэрримор, по её вздымающейся груди с напряжёнными сосками, но быстро соскальзывает за её плечо, на рабочий стол. Эмма остаётся сидеть с предательски сгустившимся жаром внизу живота. — Подумай об этом, Эм.       — Ведь строить отношения по своим правилам куда приятнее, чем по чужим, согласись, Эмс? — Стю говорит со спокойной полувопросительной интонацией, и Эмма ожидает увидеть на его лице лёгкую тень напускной меланхолии, но вместо этого обнаруживает жадно скользящий по её фигуре взгляд. На мгновение задержавшийся на груди, а после быстро сместившийся на лицо.       Бэрримор снова чувствует приятный жар, лижущий грудину изнутри. И от голубых глаз, смотрящих на неё завороженно, и от чёткой формулировки, в которой нет витиеватых и размытых определений.       Она ничего не отвечает. Чувствует, что что-то должна, но выдавить из себя ничего не может — для уверенного «да» в ней слишком много сомнений, а чёткое «нет» не формируется даже в мыслях.       Поэтому Эм сидит, водя ногтем указательного пальца по тонким шрамам на предплечье, ощущая, как атмосфера между ними тремя сгущается ещё сильнее. В неё падают ожидания и, возможно, ещё ворох невысказанных мыслей, но она всё же... не напрягает.       А вот Билли, поддавшийся вперёд, — ещё как.       Бэрримор вскидывает голову, но не сдвигается с места, когда Лумис подходит к ней и наклоняется. Взгляд ползёт по его ключицам, выглядывающим из-под ворота белой футболки, по соблазнительной линии горла и росчерку челюсти. Билли шуршит чем-то на её столе.       Бэрримор стискивает ладонью своё запястье и фыркает про себя:       Боже, какие дешёвые провокации!..       Горьковато-кофейный аромат его парфюма, знакомый и обволакивающий, пробуждает острое желание прижаться к его шее носом.       И как блядски безукоризненно они на меня действуют!       Лумис делает шаг назад, расстояние между ними увеличивается, и Эмма чуть расслабляется.       — Биология, — говорит Билли, демонстрируя зажатую в своей ладони школьную тетрадь. И улыбается. Лукаво, с тенью беззлобной насмешки.       Бэрримор облизывает губы, ощущая, как уголки рта ползут вверх против воли.       Стю слезает с кровати крайне неохотно, с видом наглого кота, которого насильно тащат с облюбованного места. Его чёрный свитер задирается, обнажив полоску светлой кожи, и взгляд Эмма сам собой падает на линию поясницы.       Совершенно случайно.       Даже рефлекторно.       Ни разу не специально.       Бэрримор не сдвигается с места, а Лумис с Мэйхером не настаивают на своих проводах.       Только останавливаются у самой двери и снова оборачиваются к ней.       — Если что, мы тебя не торопим. Подождём столько, сколько нужно.       — Но если вдруг соскучишься — звони! — Стю щурится, довольно рассматривая милое лицо Бэрримор, а потом вопросительно вскидывает брови. — А тебе мою фотку крупным планом или по пояс?       Билли толкает его в плечо.       — Идём уже!       Когда двери комнаты за ними закрываются, Эмма с пару минут слышит их отдаляющиеся голоса.       И продолжает глупо улыбаться, скользя растерянным взглядом по своей комнате, кажется, напрочь пропитавшейся цитрусово-кофейным ароматом.