Кассета 13. Кинопроба

      Удар металлических дверок кабинок происходит почти одновременно, эхом отзываясь под потолком раздевалки. Стю Мэйхер швыряет потную футболку в рюкзак и ступнёй отодвигает его в сторону. Засовывает пальцы под короткий рукав синей рубашки, распрямляя загнувшуюся ткань, и чувствует, как внутри его груди гулко ухает сердце. Не от нагрузок после физкультуры, а от сладкого предвкушения — встреча с Эммой была назначена на полчетвёртого.       Не у него конечно, а у Билли, но Мэйхер был уверен, что прекрасно впишется в их маленький кружок по испанскому. Лумис поворчит для приличия, Эмма для приличия позакатывает глаза и попритворяется, что он своим присутствием её неимоверно раздражает, а потом они оба падут перед его обаянием. Дело было не пыльным, особенно учитывая изменения в их общении.       Завтра будет неделя с тех пор, как они с Билли предложили Бэрримор отношения втроём. Дни в жизни Стю тянулись так мучительно долго только во время летних каникул в начальной школе, когда они всей семьёй приезжали к тётушке Деборе и он был вынужден делить спальню с её одинаковыми крысёнышами, которых она почему-то называла своими детьми. Лесли их обожала, этих двойняшек, а у него они вызывали только приступы тупого раздражения. Но после этого — никогда. До встречи с Эммой, появившейся в его жизни наверняка для того, чтобы испытать на прочность его терпение.       Бэрримор пока не дала ответа. За всю неделю она не выразила своего «да» ни намёком, ни словом, и это пробуждало в Стю только острое желание заскулить от невыносимого ожидания. Он не испытывал ни раздражение, ни злости, только безграничную тоску по их близости.       Даже сейчас ему хотелось к ней, хотя с Бэрримор они виделись буквально только что на совместном уроке. Но пространство было заполнено ненужными людьми, на которых она постоянно отвлекалась, и Стю это не очень-то и устраивало — ему хотелось, чтобы всем вниманием Эм была в нём. И в Билли.       В их маленьком мирке на троих, до основания пропитанным горячим напряжением.       Но пока они были вынуждены существовать в неопределённости. Чуть менее размытой, чем прежде, но навязывающей ещё больше ограничений.       Во всём этом он видел только один неоспоримый плюс — Эмма не говорила «нет». Она держала этот вопрос подвешенным, и, чем больше времени проходило, тем больше Мэйхеру казалось, что Бэрримор не собирается им отказывать. Это было интуитивное чувство, подкреплённое живой реакцией её тела на их близость.       Но даже при таком раскладе Мэйхер не был уверен в том, что Эм в конечном итоге их не пошлёт.       Она уже сделала это раз, и ничто не мешало ей сделать и второй.       Может быть, именно поэтому Стю хочется быть к ней как можно ближе — чтобы уничтожить в Эмме все сомнения и не оставить там ничего, кроме голого притяжения. А может, это было только его неумолимой тягой, иррациональной и безумной.       Воздух в помещении был густым и влажным от пара, смешанного с кисловатым запахом пота и дешёвых дезодорантов. Краем уха Стю ловил обрывки разговоров с противоположной стены.       Не услышать их было трудно — расстояние между рядами шкафчиков укладывалось футов в десять, поэтому до Мэйхера докатывалась их тупая болтовня.       — ...не понимаю, с чего тебе сдалась эта Тэйт? — интересуется, кажется, Кевин, гремя замком на своём шкафчике.       — Ты видел её сиськи?       — Видел.       — То-то и оно, мужик!       — Не боишься, что Элайза яйца тебе оторвёт?       — Она не узнает. Да и я давно думаю порвать с ней — мы, кажется, устали друг от друга. Такое бывает, когда вы долго вместе, — расслабленно говорит Стив Орт. — Но тебе, Кев, советую присмотреться к её подружке.       — К Нэнси Тэпп? Не, она же бешеная.       — Да я не про неё!.. Я про Лори.       — А она страшненькая.       — Зато фигура отпадная. Почти такая же, как у Тэйтум.       — Мне больше нравится подружка её — Эмма Бэрримор. Такая весёлая блондиночка с классной задницей. Да и, вроде, к ней не так уж чтобы сложно подступиться…       Знакомое имя заставляет Стю мгновенно напрячься и обратиться в слух. Он поворачивает голову к Билли, стоящему в двух шагах от него, и замечает, как похожее напряжение охватывает его фигуру. Лумис застывает с собранной на локтях футболкой, и по его спокойному лицу растекается какое-то мрачное любопытство.       Едва уловимое, но Стю его замечает. Чувствует собственной шкурой исходящее от Билли напряжение и полностью его разделяет — ощущение чего-то тёмного, зависшего на грани желания вырвать Кевину язык.       — Так-то оно так, но... — Стив замолкает, шуршит одеждой, нарочно или нет затягивая паузу. — Неа, братан, не советую тебе с ней связываться. У неё, может, и милое личико, но сука она та ещё — кинула всех, кто с ней встречался. Так что лучше Сидни или Лори — обе ничего…       — Ну, так я встречаться с Эммой и не собираюсь, — перебивает Кев. — Трахнемся разок-другой, и всё.       Стив смеётся, и, натягивая джинсы, гремит пряжкой ремня.       — Хортон почти так же говорил — и посмотри, что с ним теперь! Они с Эммой встречались не больше месяца зимой, а он до сих пор сопли жуёт. Думает, что он у неё особенный был.       — А ты меня с Хортоном не сравнивай! Может, это ещё она за мной бегать будет.       Стю, не выдержав, громко смеётся. Лумис — тоже, только тише, склонив голову к груди.       — Вот это у вас с Хортоном самомнение, конечно!.. — тянет Мэйхер. — Большое, прямо как мой член!       Кевин в своей излишней самоуверенности походит на карикатурную пародию популярного парня из ситкома, а уверенность Хортона в своей особенности кажется невероятно тупой и абсурдной. Стюарту даже не надо обращаться вниманием к Билли, чтобы понять, что его позицию он полностью разделяет, и ничего, кроме смеха и желания спустить парней с небес на землю, не испытывает.       Ну, разве что стремительно растущее раздражение из-за обсуждения Бэрримор в таком контексте.       — Что, думаешь, Эмма мне откажет?       Стю вгрызается светлыми глазами в лицо одноклассника и почти давится смехом — в голосе его звенят ноты искреннего удивления.       — Она на тебя даже не посмотрит.       — Это почему ещё?       — Потому что она не слепая, братан, — говорит Мэйхер, принимаясь застёгивать мелкие пуговицы на своей рубашке. — А ещё потому что у неё есть вкус, смекаешь?       Подобные намеки Кевину не нравится — он хмурится, и глубокая тень пролегает между его бровей. Но ладони, сжимающие свежую футболку, не напрягаются — устраивать разборки на пустом месте себе дороже.       Стю остаётся предельно спокойным, хотя в его живо блестящих глазах блуждает неприкрытая тень веселья.       — Я вообще от парней слышал, что она любит сбегать сразу после секса, — тянет Орт, затыкая неловкую паузу, повиснувшую в воздухе из-за молчаливой капитуляции Кева. — Кончили, три минуты, и она уже ищет шмотки!       — Даже я так быстро не сбегаю от девчонок.       — Потому что они сбегают от тебя быстрее, — вставляет Билли, и раздевалка взрывается мужским гоготом. Лумис мажет спокойным взглядом по сконфуженному лицу Кевина, слабо отбивающегося от толкающих его ладоней одноклассников, и весело усмехается, почти довольный увиденным.       Мэйхер ржёт громче всех, испытывая какое-то особое удовольствие после маленького акта прилюдного унижения. Он плюхается на скамью, и Лумис садится рядом, чтобы завязать шнурки на своих кедах.       — Но Стю между прочим прав, — когда смех стихает, Билли снова обращается к Кевину. — Эмма даже внимания на тебя не обратит, так что можешь не пытаться.       — Почему вы двое вообще за неё говорите? Вы что, в секретари ей заделались?       — Нет, — Лумис качает головой и крепко затягивает шнурок. — Просто мы её знаем.       Кевин раздражённо дёргает плечами, Стив, которому, видимо, уже надоело мусолить одну и ту же тему, беззлобно закатывает глаза, и никто в раздевалке не воспринимает слова Билли в правильном контексте. Оно и понятно — никто его просто не знает, и эта очевидная мысль заставляют Стю довольно ухмыльнуться.       Потому что только он понимает, какой смысл в этом таится, и это чувство исключительности отзывается приятным теплом в солнечном сплетении.       Тему беседы меняет Стив, и Лумис с Мэйхером мгновенно теряют всякий интерес к продолжению разговора. Все мысли окончательно уплывают к Эмме, и Стюарт чувствует, как тело, переполненное предвкушением, напрягается, когда он вынужденно прилипает плечом к косяку входной двери, ожидая Билли, в сотый раз поправляющего волосы у зеркала.       Он закатывает глаза, шумно вздыхает, чертит носком ботинка линию на полу и в своём нетерпении походит на ребёнка, который рвётся в парк аттракционов, пока мамаша любуется собой в зеркале.       — Мы пойдём или ты ещё вздрочнёшь на своё отражение?       Лумис не отвечает, но сдвигается с места и бьёт Стю кулаком в плечо прежде, чем нырнуть в светлый коридор, переполненный людьми.       — Не понимаю, зачем столько времени торчать у зеркала!       — Не понимаю, зачем ты вообще со мной идешь, — беззлобно парирует Лумис, но Мэйхер его слова игнорирует.       — Мне вот достаточно пяти минут, чтобы волосы уложить.       — Там и укладывать-то нечего.       — Ой, да что ты! Я про тебя могу сказать то же самое!       — Ворчишь как мой покойный дед. И после этого я нудный?       — Есть разница между возмущением и занудством, мой друг. И между нами она очевидна.       Билли закатывает глаза в лёгком раздражении, но оно проходит так же быстро, как и появилось — мелькнуло и погасло, не успев толком оформиться. Они спешно двигаются по направлению к школьной библиотеке, рассекая светлый коридор широкими шагами, и не видят, но чувствуют, как стрелки часов стремительно подбираются к полчетвёртому.       Сегодняшняя встреча с Эммой не предвещала чего-то по-настоящему серьёзного — просто очередное собрание в попытке дописать злосчастный проект и сшить уже ранее написанные куски, но Билли почему-то всё равно чувствует сладкое предвкушение. Ему просто нравилось проводить с Бэрримор время, а ещё значительную роль играло любопытство — с момента того разговора они больше не оставались втроём, и ему было интересно посмотреть на Эм, существующую между ними без возможности отвлечься на третьи лица.       Школьная библиотека не была оплотом спокойствия и не дарила интимного уединения, как то делала её комната в тот знаменательный вечер, но всё ещё была неплохой возможностью побыть втроём.       Про испанский, конечно, Билли думал в последнюю очередь — практика показала, что они с Эм прекрасно смогли бы расправиться с проектом за считанные дни, слепив из него что-то по-настоящему стоящее, но просто этого... не хотели. Были дела поважнее.       В конце концов, цель этого задания — научиться работать в команде, сообща. С Бэрримор они в этом весьма преуспели. И Лумис был уверен: никто из одноклассников не погружался в тему так же глубоко, как они — миссис Мартинес могла бы ими гордиться.       Тяжёлые двери с шорохом впускают их внутрь, и в нос ударяет тёплый, сухой сладковато-древесный аромат библиотеки, выметая из мыслей Билли все дурацкие аллегории про секс.       Пятничные посиделки за учебниками не обещали им со Стю никакой ясности. Просто пару часов, проведённые втроём, и Лумис даже не надеялся, что Бэрримор вдруг осчастливит их своим уверенным согласием на предложение отношений.       Ей требовалось время, и они ей его давали, не давя, но и не лишая себя удовольствия находиться рядом. Вели себя практически так же, как и до разговора. Флирт не испарился из их общения, но стал более мягким и ненавязчивым, а вот желание сцапать Эмму — физически и эмоционально, — приходилось сдерживать.       Билли чувствовал, как эмоциональный голод точил его изнутри, а ещё видел, как у Стю чешутся ладони от недостатка тактильности. Когда Эмма появлялась рядом, он весь кренился в её сторону, тянулся к ней, как двухметровый росток к солнцу. Лумиса это откровенно забавляло. А ещё он прекрасно разделял эту острую жажду физического контакта.       Но Бэрримор, казалось, это вообще не волновало — она была расслаблена и спокойна, как удав, и этим вызывала острое желание развести её на эмоции. И хотя он замечал какие-то маленькие детали в её поведении, внимательные, долгие взгляды, направление на его кадык или на пальцы Стю, этого всё ещё было недостаточно.       Билли хотел видеть, что её ломает изнутри так же, как и их.       Билли хотел это чувствовать.       Потому что он сколько угодно мог анализировать её поведение, цепляться за каждое прикосновение и брошенный вскользь взгляд, но не знать наверняка, что творится у неё внутри.       И какие импульсы толкают её на определённые вещи.       Бэрримор нашлась довольно быстро. Она сидела за одним из столиков в дальнем, укромном углу библиотеки, и такой выбор заставил Лумиса довольно усмехнуться — край рта дёрнулся в ухмылке, но быстро расслабился, стоило встретиться с глазами Эммы. Радужки в тускловатом свете жужжащей ламы казались темнее и были чуть тоньше обычного — расширенные зрачки оставили только толстые голубые каёмки.       Увидев их, она на мгновение удивлённо дёргает бровями, а потом расслабляется, и на лице появляется приятная улыбка.       — Давно пришла?       — Нет, — качает головой Бэрримор, наблюдая, как Лумис и Мэйхер занимают места по обе стороны от неё. — Минут пятнадцать назад. Успела написать пару абзацев и посоревноваться с миссис Томпсон в гляделки.       — И как успехи?       — Три:один в её пользу.       Билли весело усмехается, кидает на стол тетрадь с ручкой. Черновик глухо шлёпается о столешницу, но звук тонет в скрипе деревянных ножек о паркет — Стю сдвигает стул ближе к Эмме.       — С нашим приходом шансы уравниваются.       — Ты поэтому решил к нам присоединиться? — весело интересуется Эм, мягко, лукаво прищуриваясь. — Из-за миссис Томпсон?       — Что ты, я не из тех, кто отбивает девушек у лучшего друга! — отвечает Стю, подпирая ладонью голову. — Женщины постарше — это территория Билли, я туда ни ногой.       Бэрримор смеётся, Лумис, отклонившийся на стуле назад, шлёпает Мэйхера тетрадкой по плечу.       — Так и знал, что надо было оставить тебя в раздевалке.       Стю смеётся, высунув язык. Довольный своей маленькой выходкой, как нашкодивший кот — в глазах, светлых и блестящих, ни капли раскаяния.       — Если бы ты меня оставил, кто бы тогда помог вам с испанским?       — Ты же не знаешь испанский, — замечает Эмма. — И вообще ходишь на немецкий.       — А я тут в качестве группы поддержки, — Стю чуть подаётся вперёд, и Бэрримор чувствует, как её плечо и весь правый бок обдаёт жаром мужского тела — приятное, обволакивающее тепло, будто оказалась под потоками пронизывающего кипятка после ледяного ливня. — Это, знаешь ли, тоже очень ответственная работа — поддерживать вас морально.       — Мы тебя об этом не просили.       — Я сам вызвался, — Стюарт парирует выпад Билли. — В душе я немного волонтёр.       Эмма, тихо смеясь, отводит взгляд в сторону и закидывает ногу на ногу, чтобы усмирить своё покачивающееся колено — задушить этот маленький нервный жест до того, как Лумис с Мэйхером считают её напряжение.       Находясь рядом с ними, она не то чтобы нервничала... Это чувство, охватывающее её целиком, было больше похоже на смесь лёгкого возбуждения и неумолимой тяги к физическому контакту. Не обязательно пошлому — любому, даже самому маленькому и незначительному, чтобы усмирить роящиеся в голове сомнения.       Они преследовали Эмму на протяжении всей недели, и она ничего не могла с собой поделать. На её неуверенное «стоит попробовать» находилось с десяток «против», и в конечном итоге всё просто превращалось в ожесточённую баталию между разумом и сердцем. Такой до ужаса примитивный, клишированный внутренний конфликт грозился разорвать её на части в самое ближайшее время, если она не наберётся смелости, чтобы принять хоть какое-то решение.       Не то чтобы она не знала, к чему — к кому — конкретно её тянет, но аргументы не ввязываться в сомнительные отношения были довольно весомыми, чтобы с ними не считаться. Билли и Стю её никак не торопили, но зато Бэрримор справлялась с этим за них троих и, пожалуй, ещё за целый город — она давила на себя так, будто от её решения зависит по меньшей мере судьба штата, а не то, будет ли она трахаться с ними обоими или предпочтёт и дальше справляться в одиночку.       Но ужас всей ситуации заключался в том, что дело было не только в сексе. Предложение Стю и Билли было с претензией на что-то... большее, а Эмма понятия не имела, способна ли она вообще на что-то большее, чем короткие интрижки.       Обнаружить себя через пару месяцев опустошённой и разочарованной предательницей всё ещё было страшно.       Страшнее этого было только обнаружить себя преданной.       И Бэрримор просто понятия не имела, что делать в ситуации, в которой оказалось, потому что Стю и Билли не давали ей весомых поводов усомниться в серьёзности намерений. Но и твёрдой уверенности — тоже.       Может, она просто всё усложняет? Нагромождает их предложение лишними размышлениями, выводами, теориями, сценами из абстрактного будущего непонятно зачем, и мучается, превращая всё это в утомительные часы бесполезного самоедства.       — Слушай, Эм, если вдруг захочешь поучить немецкий — обращайся ко мне, я это быстро организую.       Голос Стю вытаскивает её из душного короба мыслей, и Эмма охотно цепляется за его сухое горячее дыхание, приятно лизнувшее висок. Мэйхер всё ещё сидит слишком близко для «друга», и она без труда разглядывает тонкую вертикальную линию, пересекающую его нижнюю губу. И жалеет, что для «парня» он сидит слишком далеко — и фигурально, и почти буквально.       — В прошлом семестре тебе едва поставили «зачёт», — говорит Билли, не отвлекаясь от проверки текста Эммы, написанного на испанском. Делает это, потому что она об этом попросила.       — Мои знания просто идут вразрез со скучной школьной программой.       — Потому что ты учишь язык по немецкому порно.       — Я люблю совмещать приятное с полезным, — Стюарт пожимает плечами и склоняется к Бэрримор ближе, почти касаясь губами её светлых волос у виска. — Он просто завидует, что не может делать так же — вся эротика на испанском тухлая.       Эмма усмехается, завороженно следя то ли за тем, как Лумис аккуратно исправляет ее ошибки, выводя буквы поверх неправильных слов или приписывая их на полях, — то ли за его красивыми пальцами.       А потом уводит внимание к Стю. Мажет взглядом по его ключицам, выглядывающим из-под расстёгнутого ворота рубашки, по кадыку и до угла челюсти.       — А ты в эротике знаток, как я понимаю?       — Конечно. Особенно в немецкой. Люблю, когда девочки кричат «дастиш фантастиш»!       Бэрримор смеётся, прикрывая глаза ладонью, и все мало-мальски серьёзные мысли и переживания окончательно улетучиваются из головы, не оставляя после себя ничего, кроме лёгкости, заполняющей тело до краёв.       Билли это тоже веселит. Он не сводит взгляда с текста и продолжает исправления, но плечи его трясутся. На лице — ни тени недовольства, только расслабленная улыбка, от которой возле глаз образуются тонкие, симпатичные мягкие линии.       Произведённым эффектом Стю остаётся полностью доволен и уважительно затихает на какое-то время, давая испанско-английской речи заполнить их маленькое пространство. Стол был большим и рассчитан, пожалуй, на пятерых, но они скучковались на середине и не имели ни малейшего желания разбегаться по разным краям или выдерживать «правильное» расстояние.       Мэйхер чувствует, как его длинных ног касаются коленки Бэрримор, Билли, сидевший почти в такой же близости от неё — тоже, и это разделённое на троих тепло было умиротворяющим и желанным. Хотелось, конечно, большего — свободы в прикосновениях, но даже с такими ограничениями Стю ощущал себя хорошо.       Не идеально, потому что в его идеальной картине мира они бы были где-то за пределами школьной библиотеки, в более уединённом месте.       Или Эмма, разбирая очередной абзац с Билли, гладила его по голове, пока он тут героически приносит своё драгоценное время в жертву их скучным заданиям.       — Я так много ошибок сделала? — интересуется Бэрримор, водя взглядом по листу с исправлениями, который к ней пододвинул Лумис. Билли качает головой, подаётся чуть ближе, и её левый бок обдаёт знакомым жаром мужского тела.       — Нет, это больше недочёты. Но миссис Мартинес может к ним придраться. Из ошибок тут только пару неправильных окончаний.       Бэрримор внимательнее вглядывается в написанное и недовольно поджимает губы, чувствуя себя туповатой — некоторые ошибки были такими очевидными и глупыми, будто она только вчера начала учить язык. Но Лумис принимается разжёвывать ей материал, не выражая никакого недовольства, и голос внутреннего критика постепенно угасает, сменяясь глубоким мужским баритоном.       В этот раз Билли не использует никаких фокусов — не смотрит на неё специально, не срывается в соблазнительные тона, но Эмма всё равно чувствует, как плавится от его голоса. И от близости Стю, который, почти развалившись на столе, уложил голову на свою вытянутую руку и медленно моргал, пробуждая в ней просто нестерпимое желание его коснуться. Перебрать пальцами короткие прядки, ласково погладить по голове, чтобы увидеть, как его светлые глаза мутнеют и закрываются от удовольствия.       И самой прикрыть веки, удобно устроившись на плече Билли — его голос был настолько же соблазнительным, насколько и расслабляющим.       Мысли утекают так далеко, что Бэрримор не замечает, как вместо сомнений в её голове постепенно формируются красочные, нежные, чувственные образы их... будущего.       Втроём.       Это не становится неожиданным открытием — бог знает, сколько всего она фантазировала всю эту неделю, — и не отрезвляет, но заставляет её собрать себя в кучу и перестать превращаться в бесхребетную Беверли Палмер, готовую сигануть на коленки к Лумису по одному мановению пальца.       Хотя разница между ними была только в том, что по мановению пальца она побежала бы ещё и к Стю.       Ситуация вырисовывалась удручающая.       И замечательная одновременно, потому что Мэйхер с Лумисом сейчас были рядом.       Этого было достаточно, чтобы связь с реальностью начала пропадать.       — Давайте сгоняем в кино в воскресенье.       Эмма отрывается от написания текста, который она строчила практически автоматически, и переводит взгляд на Стю, немного утомлённого и похожего на заскучавшего кота.       — А как же «подождём столько, сколько нужно»?       Стю ухмыляется. Бэрримор видит, как морщинки собираются у его глаз, и как в зрачках вспыхивает азарт, делающий его взгляд привлекательно-хищным.       — А мы тебя и не торопим. Сходим в киношку втроём, как друзья.       — Возьмём последний ряд... — понимающе тянет Эмма, повторяя выученный наизусть шаблон безвкусного подката.       — Нет, — перебивает Билли. — Возьмём ряд посередине. Чтобы у тебя было меньше соблазна к нам приставать.       — И если ты будешь очень милой, то, быть может, в конце мы разрешим подержать себя за ручки!       — Или даже дадим поцеловать в щёку.       Бэрримор, смеясь, хочет сказать, что эту фазу отношений они уже давно перескочили и поздно к этому возвращаться, но Стю перебивает:       — Не смотри на нас так! Нас воспитали в целомудрии!       — Так что до свадьбы у нас исключительно платонические отношения.       — Ну, тогда в кино мы пойдём на комедию, — вставляет Эмма, откровенно веселясь. — Чтобы ваши родители не подумали, что я вас совращаю!       — Но я не люблю врать маме!       — Брось, Стю, здесь даже врать не придётся — Эмма твою маму враз очарует. Мою она очаровала — мама с утра спрашивала, придёшь ты завтра или нет. Думала, что для тебя приготовить.       Бэрримор ощущает смущающий отклик тепла и чуть отклоняет голову назад, чтобы провести пальцами по своим напряжённым щекам.       — Ну, теперь я точно не могу не прийти.       — А до этого ты не хотела?       — Я такого не говорила, — весело тянет она и лукаво смотрит на Билли. Его карие глаза выглядят пленительно-мягкими, и ей приходится насильно заставить себя перевести внимание на книжные стеллажи впереди, чтобы красивые глаза напротив не толкнули её на грех. — Но раз миссис Лумис меня ждёт, то я постараюсь прийти пораньше.       — Значит, в следующий раз мы будем заманивать тебя его мамой, чтобы ты к нам пришла, — говорит Стю, и ловит несдержанное прикосновение Лумиса — он убирает в сторону светлые пряди и легонько гладит плечо Эммы тыльной стороной пальцев.       — Достаточно просто позвать меня на свидание, — она делает небольшую паузу, а потом весело усмехается. — Люблю нецелованных мальчиков.       — Ну, тогда Стю пролетает.       — А вот и неправда! С кузиной я целовался только в щёку и то по праздникам!       — А как же Синди Кроуфорд?       — Я у неё во френдзоне.       Бэрримор весело смеётся. Испанский остаётся забытым, и мысль, что проект им с Билли необходимо сдавать меньше, чем через две недели, не трогает её — там нет места ни для чего, кроме Мэйхера с Лумисом и их воскресного свидания, которое она из чистого упрямства продолжает называть просто дружеской встречей.       В библиотеке почти пусто, люди разбросаны по пространству одинокими фигурами. Миссис Томпсон продолжает покрываться мхом за стойкой выдачи, и никто из них троих не думает, что им вдруг прилетит от неё злостный «шик». Поэтому обсуждение фильмов из проката затягивается надолго, потому что выбрать что-то более-менее интересное оказывается так же сложно, как и снять кольцо с безымянного пальца Стю.       — ...а ещё прокатывают переиздание «Клуба завтрак». Я видел вывеску.       — Фредди очень любит этот фильм. Так что я его наизусть знаю.       — Полегче, Эм! Ты мне его так оторвёшь!       — Нечего было напяливать моё кольцо! — пыхтит она, прокручивая непластичный серебряный ободок. Билли молча присоединяется к их непростой борьбе, обхватывая широкую ладонь друга. — Вообще, я хотела посмотреть «Дон Жуан де Марко».       — Про что он?       Бэрримор в лёгком смущении поджимает губы, следя за тем, как кольцо медленно сползает под давлением пальцев Билли. Стю за её спиной шумно пыхтит.       — Я знаю только то, что там будем Джонни Депп.       — Ну нет, — возражает Мэйхер. — Ты будешь смотреть на него, а не на нас.       — Ну, так у нас же дружеская встреча. Я и должна смотреть на Джонни Деппа.       — Я не горю желанием смотреть на Джонни Деппа.       — Ты просто вредничаешь.       — Может быть.       — Тогда на «Безопасность»? — предлагает Лумис.       — Что это?       — Психологическая драма.       — Ой, нет, дружище, мы ещё потом весь вечер будем слушать твои философские рассуждения!       — Ну не на «Бэтмена» же нам идти?       Кольцо соскальзывает с ногтя, и Билли кладёт его на стол. Эмма принимается мягко тереть покрасневшую кожу на безымянном пальце Стю.       — Всё самое интересное начнут показывать только осенью: «Кэндимэн 2» и «Деревня проклятых».       — А ещё вроде как «Дети кукурузы 3» выкатят в начале сентября.       — Тогда мы со Стю сегодня или завтра сгоняем в кинотеатр, посмотрим, что там крутят. А потом вместе выберем.       Эмма кивает, соглашаясь с Билли. Она настолько увлекается общением с ними, планированием их не-свидания, что забывает практически обо всём. О том, что она так и не сказала твёрдого «да» — тоже.

.

      Эмма вертит в руках сигарету. Бумага под пальцами кажется плотной, немного рельефной от забитого табака, фильтр — мягким и упругим. Она несколько раз обхватывает его сухими губами, но не решается закурить.       Воздух в гараже гадко пропитался густым, маслянистым запахом моторного масла и сладковатым ароматом бензина — Фред уже битый час старался реанимировать деда Фло. Все его действия были похожи на попытки неудачливого, но упрямого хирурга оживить пациента, у которого половина органов вывалилась на пол. Но он упорно старался, а Эмма любила наблюдать за этими механическими движениями и выполнять роль подручного, стряхивая пепел в банку из-под томатного супа и иногда подавая брату какие-то инструменты.       Было в этом что-то невероятно умиротворяющее — проводить вместе время в гараже и вести тягучие прерывистые беседы. Ни о чём и обо всём одновременно. Они могли начать обсуждать Pink Floyd и закончить обсасыванием местных сплетен. Тем для разговоров было уйму, а если разговаривать не хотелось, они просто молчали. И эта безмятежная, убаюкивающая тишина действовали на Эмму лучше, чем горстка жёлто-зелёных капсул антидепрессантов.       Сегодня, к сожалению, был не такой день. Эмме хотелось говорить долго и без умолку, потому что ей было о чём, — точнее, о ком — но она только сминала на языке неправильные формулировки и поднимала отвлечённые темы.       Потому что знала: то, чем бы ей хотелось поделиться, брат бы не одобрил.       Он бы не понял.       Да и, вероятно, вообще никто не понял бы.       Потому что Стю и Билли предлагали ей чистое безумие, а она, вместо того чтобы отказаться, перебирала плюсы и минусы.       Минусов было больше.       Но плюсы превращали их в маленькие, незначительные шероховатости, с которыми легко свыкнуться.       — Не знаешь, папа таки продал участок в Стоктоне или сделка сорвалась? — интересуется Эмма, наблюдая за тем, как коленки Фреда, выглядывающие из-под машины, покачиваются в такт тихо играющей музыке.       — Насколько я понял, они сейчас детали обговаривают, но папа уверен, что всё получится.       — Было бы хорошо. И долг бы покрыли наконец-то.       — Да, — Фред напрягается, и его голос звучит глухо и хрипло. Он вытягивает руку и ударяет пальцами о ладонь. Эмма, шоркая большеватыми домашними тапками, отходит к стеллажу с инструментами. — Правда мне кажется, что они этого делать не будут — полностью гасить долг. Папа только о части заикался.       — А в чём смысл тогда?       — Вложить остаток в другое дело.       — Бред какой-то!.. Я, может, и не финансовый директор, но понимаю, что логично сначала погасить долг, а потом уже заниматься какими-то вложениями!.. Тебе какой ключ?       — На семнадцать, — говорит Фред, и через полминуты его горячую ладонь приятно обжигает металлическая прохлада рожкового ключа. — Я в это не то чтобы особо лезу — ты сама знаешь, как они к этому относятся. Знаю только, что папа мне клятвенно пообещал половину учёбы в колледже оплатить.       — А вторая половина на ком?       — На бабушке с дедушкой.       Эмма дёргает плечами в раздражении — тема скорого отъезда Фреда всё ещё цепляла её за живое. Она понимала, что это глупо — испытывать приливы острой тоски, когда брат ещё был рядом, но она ничего не могла поделать с тем, что тревожные мысли наматывали её на карандаш, как плёнку, и она погружалось в эти убогое меланхоличное безумие, стоило представить дом без Фредди.       Бэрримор не хотела, чтобы он уезжал, но и держать его не собиралась, видя, как сильно он рвётся в самостоятельную жизнь.       Это было бы высшим проявлением эгоизма. Не того, чего Фред достоин.       Но маленькая эгоистичная девочка, заткнутая куда-то на дно души, иногда в ней просыпалась, и ей просто хотелось вцепиться в брата и никогда от себя не отпускать.       Потому что сколько бы уверений в том, что с отъездом Фреда их отношения не изменятся, ни было, она понимала: расстояние обязательно наложит свой отпечаток. Они отдалятся, и эта естественная сепарация больше походила на препарацию — словно кусок плоти срезали заживо.       — Да всё равно это так тупо... — Эмма возвращается на место, и мысли о брате забивает раздражением алогичных поступков родителей. — Кто участок-то купил?       — Знаю только, что кто-то из Вудсборо.       Бэрримор вопросительно дёргает бровями, будто Фред может увидеть что-то кроме гаек на пузе деда Фло, и пытается прикинуть, кто из их маленького городка может выкупить участок в собственность. Единственные, кто приходит в голову — родители Стю, у которых свой строительный бизнес. Но вряд ли стечение обстоятельств было бы столь... удачным.       Эмма вытряхивает из полупустой пачки сигарет зажигалку и закуривает. Подушечкой большого пальца бесцельно чиркает по колёсику; пламя зажигается и гаснет.       — А что говорит Клэр?       — По поводу чего?       — По поводу твоего отъезда в колледж. Она же не поступает в этом году.       — Она поступает в следующем. В тот же, что и я.       — Год на расстоянии — это много.       — Согласен, год — это много. Но я буду приезжать сюда к ней. И она будет приезжать ко мне. А ещё звонки и... — голос Фреда заглушает лязг ключа о металл, — письма. Договорись, что будем писать друг другу письма.       — Для твоих писем Клэр понадобится расшифровщик.       — А она говорит, что у меня милый почерк!       — Она просто не хочет тебя обидеть.       — А ещё этим летом хочу свозить её в Сан-Диего.       — Как меня в Лос-Анджелес? — Эмма усмехается беззлобно, но с ноткой грубой язвительности. Фред всё же выныривает из-под машины и встречается взглядом с сестрой, недовольно поджимая губы.       — Сочувствую твоему будущему парню — такая язва ему достанется!       Бэрримор едва не давится затяжкой от смеха — дым стопорится где-то в глотке и неприятно режет гортань. Она хочет сказать, что её язвительность Билли и Стю не оттолкнула, но вовремя хватает эту мысль за хвост и не даёт ей вылететь из собственного рта.       — Почему «парню»? Может, у меня будет девушка.       Фред приземляется рядом на скамью, и Эмму обдает жаром мужского тела и запахом пота, смешанного с пылью и старой смазкой — густой, вязкий аромат, забивающий ноздри.       — Тебе не нравятся женские сиськи.       — А вот и неправда. Очень даже нравятся.       — Но не так, как мне, — Фред отодвигается и закидывает ногу на скамью. Грязными пальцами принимается перешнуровывать свой кроссовок, не сводя тёмных глаз с сестры. Он повернулся спиной к оранжевому закату, окрасивший мир в тёплые тона, и из-за этого его карие глаза кажутся ещё темнее. Не радужки, а сплошное топкое болото, чёрное и пленительное. — Ты ими любуешься, потому что они кажутся тебе красивыми, я — потому что считаю их божественными.       Эмма смеётся и качает головой. Щёлкает пальцем по сигарете, и маленький столбик пепла сыпется в грязную банку.       — Не только же в сиськах дело. Ты же Клэр не за них полюбил.       — Конечно нет. Но, поверь, если бы тебя по-настоящему тянуло к девочкам, ты бы вела себя совершенно по-другому.       — С каких пор ты стал знатоком лесбиянок?       — Ни с каких, — качает головой Фред. — Я просто знаю тебя. Этого достаточно, чтобы понимать, что тебя привлекают исключительно парни.       — Родители тоже думают, что знают своих детей. А потом удивляются, когда дочь приводит девушку домой или сын создаёт шведскую семью.       Фредди смеётся, и пальцы его соскальзывают с тонких шнурков. Он принимается завязывать их заново.       — Со шведской семьёй ты перегнула.       — Ой, да ладно! Некоторым людям подходит такой формат отношений.       — А ещё им подходят сессии у психиатра.       — Категорично, — хмыкает Эмма.       Фред жмёт плечом.       — Когда двое строят отношения — не важно, кто, — это норма. Когда трое и больше — это клиника, Эмми.       Бэрримор делает ещё одну затяжку. Глубокую, долгую, пользуясь моментом для того, чтобы проглотить негативный настрой брата и сформулировать свои мысли. На её лице застывает естественное спокойствие.       — Но мы же говорим о взрослых людях. Каждый строит отношения так, как он хочет. Некоторые вообще придерживаются свободных отношений.       — Да. Но отношения — это всегда про двоих и про верность. Нормальный взрослый человек просто не захочет делить свою половинку с кем-то. И предавать — тоже. Всё остальное это просто общежитие...       — И прикрытие блядства! — добавляет Эмма, весело усмехаясь. Напряжение оседает в уголках её губ, но Фред этого не замечает. — Не благодари. Я прям чувствовала, как это из тебя рвётся.       Фредди смеётся и наконец-то справляется со шнурками. Он снова принимает прежнее положение, и Бэрримор прижимается к его горячей липкой руке плечом.       — Это просто несерьёзно. Свободные отношения снимают с тебя ответственность за измены, а шведская семья просто попытка эти измены контролировать. И то и то ненормально, и ни к чему хорошему не приведёт. Кому-то одному точно придётся потом разгребать это дерьмо годами.       Эмма молчит. Знает, что ей нужно что-то сказать, но острый протест вместе с разочарованием ворочается в груди, и мысль делиться собственными переживаниями враз сходит на нет. Фред говорит спокойно, но Бэрримор прекрасно слышит принципиальную твёрдость в его голосе и понимает, что нет абсолютно никакого смысла начинать абстрактные рассуждения — он останется при своём мнении, сколько бы аргументов она ни привела.       Да и аргументов-то было не так чтобы много — Эмма и сама понимала, что её влечёт безумие, которое в жизни никто не одобрит.       — Я бы не смогла в свободных, — подаёт она голос, качая головой. — Если есть настоящие чувства в отношениях, то трахаться на стороне тебя даже не потянет. Для меня это всё равно что предательство. Не могу представить, чтобы оба на это добровольно согласились. Один не любит, а второй просто жертвует.       — Тоже так думаю, — Фред перенимает из тонких пальцев сестры сигарету и сам делает затяжку. Выпускает дым через нос, заставляя Эмму закатить глаза — выпендрёжник. — Так что моногамия спасёт мир!       — Фу, что за пошлый церковный тост?! Звучало просто отвратительно!       Бэрримор не выказывает своих настоящих чувств, наоборот — прячет их настолько глубоко, насколько может, чтобы вернуться к ним сразу, как только она останется наедине с самой собой. Предчувствие тяжёлой ночи ощущается сброшенным на шею валуном, неподъёмной ношей, с которой ей придётся разбираться самостоятельно и в срочном порядке.       Потому что завтра суббота, и занятия испанским у Билли никто не отменял. А рябь сомнений становится сильнее, и, если часом ранее она была близка к тому, чтобы в самое ближайшее время разродиться согласием на предложение Лумиса с Мэйхером, то сейчас снова сомневалась, стоит ли вообще всё это начинать.       Судьбе можно было бы подкинуть ей задачку и полегче, чем эта, потому что она понятия не имела, что сейчас делать.       Здравый смысл говорил ей остановиться.       Всё остальное в ней кричало о желании быть со Стю и Билли.       Расслабленный, полный смеха разговор с братом отвлекает, но волнение и смятение всё равно присутствуют фоном — они вгрызаются в её плоть и вынуждают Бэрримор думать над вопросами, которые необходимо будет задать парням при следующей встрече.       Потому что она хочет знать что-то больше, чем «нам втроём будет охуенно». И зацепиться за что-то более основательное, чем простое влечение.       И она прекрасно понимает, что сейчас всего-навсего ищет предлоги для того, чтобы согласиться.       Потому что сама этого хочет — быть с ними.       Но сомнения, растущие в ней, как опухоль, не дают сорваться в поспешные решения.       Из гаража она выходит, когда догорает закат. Останавливается на пару секунд, чтобы посмотреть, как Фред улыбается пришедшей к нему Клэр Дэтмер, и оставляет их обжиматься в месте, насквозь пропахшим машинным маслом, пылью и выхлопными газами деда Фло.       И в этот момент жалеет, что раздала парням их вещи — прокрутить заново новый альбом Radiohead на новеньким «сиди», лёжа в рубашке Билли, было бы сейчас просто замечательно.