Кассета 14. Приятных выходных

      Торговый центр пропитался запахами. Эмма, стоя в полумраке «Gap», слышала, как с фуд-корта несёт жареным тестом и сладким, химозно-клубничным ароматом вензелей; как до неё докатывается лёгкий, едва уловимый аромат новой электроники и пластика из соседнего «RadioShack», а ещё как в ноздри вонзаются резкие, дешёвые духи Тэйтум, стоящей рядом.       — Ну и блядство!       Эмма выпускает из пальцев отвратительную синтетическую рубашку и переводит взгляд на Райли, старательно пытающуюся стереть с кожи удивительно стойкий аромат пробника, которым она надушила своё запястье.       — А мы говорили, что это плохая идея, — беззлобно усмехается Сидни, перебирая ткани. Из-за её движений вешалки двигаются и неприятно скрипят о штангу.       — Я думала, что на коже они раскроются иначе. Так и знала, что не надо вестись на рекламу с Элизабет Арден!       — Ну-ка, погоди-погоди, — Эмма резко перехватывает руку Райли и подносит к своему лицу. Втягивает носом аромат, хмурится, пытаясь разобраться с ассоциациями, а потом весело усмехается. — А я-то думаю, что мне этот химозный аромат напоминает… Лори Белл такими душится. С недавних пор. В раздевалке после неё дышать нечем — хоть противогаз надевай.       — Тем более хорошо, что я не стала их покупать…       Их субботний променад по торговому центру был запланирован ещё с конца прошлой недели, и Эмма искренне наслаждалась этой приятной, расслабленной атмосферой, существующей между ними и дающей ей морально отдохнуть от всех личных переживаний.       Бэрримор не была любительницей делиться подробностями своих отношений, но сейчас как никогда остро чувствовала в этом потребность, потому что… ей хотелось одобрения. Обычного, человеческого одобрения, в котором она особенно нуждалась на фоне чёткого понимания запретности темы. А ещё ей хотелось немного упорядочить бардак в голове и, возможно, прийти к чему-то более конкретному, чем к уже набившему оскомину «я хочу быть с ними, но слишком много «но».       Разобраться в своих опасениях, утихомирить тревоги, сформулировать, в конце концов, вопросы, наводящие Билли и Стю на конкретику, чтобы не множить сомневающихся тараканов в своей голове.       Единственное, в чем Эмма не сомневалась — это в их общем притяжении.       Оно присутствовало давно, но после откровенного предложения ощущалось особенно остро и игнорировать его совершенно не получалось. Делать вид, что она чувствует себя уверенно и расслабленно рядом с ними, что жажда прикосновений не жжёт ладони и ей совсем не хочется нырнуть с головой в эту безумие — да, и ещё раз да.       Она умела держать лицо.       Но внутри неё всё плавилось от желания и стремления обратить их зыбкую неопределённость во что-то конкретное. Для ясности. Для собственной уверенности. И, конечно, для того, чтобы у неё не было больше никаких морально-эмоциональных преград, чтобы касаться их… как своих парней.       Эта мысль до сих пор казалась странной. Не глупой и не отталкивающей, просто крайне необычной и из раза в раз заставляющей её задумываться о более бытовых и обыденных вещах. Обычные отношения в теории были для неё предельно просты и понятны, но при раскладе, где близость, — эмоциональную, физическую и душевную — они разделяют на троих, ситуации здорово искажались. Простые вещи казались уже более щепетильными и неоднозначными.       — Тэйт, ты решила, кого позовёшь на своё день рождение?       — Вас, конечно, — незамедлительно отзывается Райли и отходит в сторону стеллажей с сумками. Новенькие, разных моделей, они соблазнительно блестят кожаными вставками в тускловатом освещении магазина. Тэйтум берёт одну из них и проходится пальцами по швам на ручках. — Рэнди, Билли, Стю и ещё парочку человек…       Знакомые имена заставляют тело напрячься.       Она переводит внимание на рядом стоящие сумки, рассматривая их скорее из желания отвлечься от глупой реакции собственного организма, чем из искреннего интереса.       — А Дьюи? Дьюи с нами тоже будет?       — Нет. С чего бы ему там быть?       — Ну, он же коп, — весело подхватывает Сидни, уловив направление мысли Бэрримор. — Будет следить за несовершеннолетними.       — И тогда бы точно испортил мне весь праздник! Нет, он напрашивался на вечеринку, но я сразу сказала: либо ты уходишь и даёшь мне спокойно отпраздновать день рождения так, как я хочу, или я заношу тебя в чёрный список и разговаривать мы начнём только к Рождеству.       — Скажи я такое Эдди, он бы обрадовался, — смеётся Эмма. — Но это хорошо, что Дьюи с нами не будет — у тебя будет полный карт-бланш на действия. И на Хью Бейтса.       Тэйтум цокает языком.       — С чего ты взяла, что он мне нравится? — она закатывает глаза и круто разворачивается на пятках, но Бэрримор успевает уловить лёгкий румянец, мгновенно осевший на её щеках.       — А он тебе нравится?       — Ну, — Тэйт неопределённо дёргает плечами, — может быть, совсем немного… Но уж точно не так, как вы себе напридумывали.       Эмма с Сидни переглядываются, обмениваются весёлыми улыбками и тут же скрывают их под масками напускной незаинтересованности — у Райли с Бейтсом отношения были на стадии «всё сложно и непонятно» и развивать тему Тэйтум пока не хотела.       Она, очевидно, к нему присматривалась, но, возможно, всё ещё ощущала витающий между ними дух его бывшей девушки Нэнси Тэпп, с которой Хью встречался полтора года и совсем недавно расстался. Эмма не знала, почему, но, наверняка, не последнюю роль сыграло то, что во рту Нэнси побывала как минимум половина старшеклассников.       Но Хью Бейтс был хорошим парнем. Даже чересчур хорошим, и напоминал Бэрримор скорее карикатурный, плоский слепок положительного героя из подростковых фильмов восьмидесятых, чем настоящего, интересного человека.       Но Тэйтум, видимо, здорово в него вляпалась, и уж не ей, стоящей на пороге отношений втроём, рассуждать о правильности и вкусах.       И подталкивать подругу к какому-то чёткому признанию против своей воли.       — А как у тебя со Стю дела? — интересуется Сидни, и Райли, довольная и мгновенно расслабившаяся, снова возвращает всё внимание Бэрримор.       — Да, как Стю?       Эмма поджимает губы и жмёт плечами.       — Как обычно. Развлекается с моими нервами.       Вместе с Билли.       — И всё?       Конечно, нет.       Ещё он — вместе с Билли — просто филигранно давит на все мои слабости. Они делают это практически вслепую и неосознанно, и я абсолютно не понимаю, как им это удаётся.       И как все мои сомнения уходят на второй план, стоит только их именам — именам! — проскользнуть в диалоге.       — И всё, — при других обстоятельствах Эмма, может быть, и поделилась бы личными переживаниями, приоткрыла бы эту завесу тайны, но в сложившейся ситуации не станет посвящать подруг в свои… непростые отношения. — Мы хорошо общаемся, и нас всё устраивает.       — Стю тебе тоже самое говорил или ты решила за двоих?       — Тэйт, — мягко одёргивает её Сид, уловив в голосе Райли прямолинейность, граничащую с лёгкой грубостью.       — Что? Эм, ты же знаешь, что я хочу тебе только хорошего, так что если что-то не так — я всегда готова с тобой поговорить, — Райли замолкает, кидает взгляд в сторону Прескотт и быстро возвращает его обратно. — И Сидни тоже.       — Знаю. Но я пока сама не уверена, что хочу влезать в какие-то отношения, так что и говорить-то не о чем.       Ложь.       Какая же наглая ложь, слетающая с языка так легко и естественно, что Эмма и сама готова охотно в неё поверить.       Потому что — да, часть её, сомневающаяся и привыкшая к определённому поведению и закономерности, боится этих отношений и совершенно теряется даже при всплывающих образах возможного будущего.       Но другая часть — та, жаждущая близости, эмоций и чувств, желающая обмануться и плавящаяся от мысли о Мэйхере с Лумисом, — уже давно всё решила и напрочь отказывается рассматривать другие варианты.       Она хотела быть с ними.       И это простое желание было превыше всего. Особенно голоса разума. Рассудок сбоил, когда она находилась от них на расстоянии и питалась воспоминаниями с собственными фантазиями, а рядом сними он просто исчезал.       Напрочь.       Словно его никогда и не было.       Тэйтум смотрит на неё недолго, гладит ладонью по предплечью, но ничего не говорит. Сидни тоже не нарушает молчание и не собирается продолжать тему отношений — в конце концов, у них было, о чём поговорить, и парней легко могло вытеснить обсуждение «Скорой помощи» или перемывание косточек Леланда Палмера из «Твин пикса».       Выбор новых вещей в хорошей компании оказывается увлекательным занятием, но до тех пор, пока Тэйтум не зависает в примерочной. Бэрримор с Прескотт остаются сидеть снаружи и занимают себя тихим планированием скорого празднования дня рождения Райли, иногда отвлекаясь на то, чтобы оценить платье или рубашку, которую выбрала Тэйт.       — …и ещё я купила ей серёжки. Серебряные, с сердечками. Думаю, ей понравится.       Эмма согласно кивает на слова Сид и уводит взгляд в сторону, бесцельно шаря по людским фигурам, блуждающим вдоль вешалок и стендов с сумками и аксессуарами. Прескотт уже определилась с подарком Тэйтум, а в её голове не было ничего, кроме сквозняка, и это удручало — Бэрримор привыкла подготавливаться к праздникам заранее, и теперь маленькое, тупое раздражение точило её изнутри.       До дня рождения Тэйт было ещё уйму времени, но Эм была уверенна, что оно пролетит так же незаметно, как и апрель, стремительно подбирающимся к своему окончанию. Рутина съест будни махом, и в этом ей прекрасно поможет нервотрёпка с Билли и Стю, тормошащая её эмоционально так, как ни одни другие её отношения, и перетягивающая всё внимание на себя.       Но Эмма не то чтобы была сильно против.       Она и сопротивлялась-то скорее для вида, для успокоение собственной совести, уснувшей сразу, как только Мэйхер с Лумисом выдвинули очень заманчивое предложение.       О котором она думала буквально постоянно.       — …а что ты думаешь о Хью Бейтсе?       Эмма упустила момент, когда Сидни резко перескочила на тему новой зазнобы Райли, но не выдаёт своего замешательства и просто пожимает плечами.       — Особо ничего. Он славный. Вроде.       Славный.       Как хорошенькая статуэтка — симпатичная, но абсолютно пустая.       Прямо как все мои бывшие.       И, вероятно, как я для всех моих бывших.       Эмма закидывает ногу на ногу и принимается качать стопой.       — А ты что думаешь?       — Тоже самое. Я не то чтобы очень знаю Хью, но с виду он славный. Меня только смущает его… связь с Нэнси. Они расстались меньше месяца назад, и он не Нэнси — явно ещё не остыл, да и, в отличии от неё, похоже, действительно её любил. Так что я переживаю, как бы Тэйтум не стала третьей в этом треугольнике: он, она, и память о Нэнс, — Прескотт ненадолго замолкает, опускает взгляд на свои руки и принимается ковырять аккуратным ногтем камушки в своём кольце. — Просто не хочу, чтобы Тэйт было больно. А если Хью ещё не отошёл, то больно обязательно будет — быть третьим в отношениях просто ужасно.       Это тонкий намёк, да?       Реплика, идеально ложащаяся на мою ситуацию, и прозвучавшая в самое подходящего для этого время.       Какое грёбанное издевательство!       Эмму это забавляет — то, как Сидни, сама того не ведая, одной фразой разворошила весь её улей сомнений. Она уводит глаза к потолку на несколько секунд и давит усмешку, лезущую на губы, чтобы у Прескотт вдруг не возникло вопросов, почему её рот дрожит в момент, когда они ведут серьёзный разговор о серьёзных вещах.       Потому что Бэрримор бы не смогла объяснить своего поведения. И особенного того, что она, как эгоистичная дура, всё перетягивает на себя, вплоть до удобной интерпретации случайных фраз, словно нет в этом мире ничего важнее её тройничка с Билли и Стю.       Потолок магазина уродливый и неинтересный, поэтому Эмма быстро возвращает всё своё внимание подруге и больше не обращается мысленно к… кому бы то ни было свыше — всё равно они только и умеют, что над ней издеваться.       — Я тоже переживаю за Тэйт. Но, думаю, она уже достаточно взрослая для того, чтобы решать подобные вопросы самостоятельно. Если она действительно крепко втрескалась в Хью, то что мы можем сделать? Не дежурить же у её дома с транспорантами днём и ночью, верно? — Эмма весело усмехается. — Она нас в любом случае не послушает. Да и аргументов-то у нас особых нет — Хью не дьявол во плоти. Я, знаешь, даже уверена, что помимо Нэнси его ласкал только ветер…       Сидни издаёт смущённый смешок, позабавленная сравнением и одновременно испытывающая неловкость от того, что это незатейливое выражение вполне подходит и ей. Эмма это замечает, но совершенно не акцентирует внимание.       — Так что пока Хью ведёт счёт. А мы просто будем рядом. На случай, если он всё же окажется мудаком.       Эм вполне была уверенна, что Тэйтум, очевидно желая завязать с Хью что-то серьёзнее короткой интрижки, прекрасно всё понимает, и не умоляла ни её ума, ни её самостоятельности. Райли со своим бойким характером не даст себя в обиду, а уж если на это будут более очевидные намёки — они с Сидни вмешаются. А до этого Бэрримор не видела никакого повода лезть в чужие отношения с непрошенными советами.       В конце концов, как бы она ни хотела поговорить о своих перипетиях в личной жизни, если бы кто-то сунул нос в её дела со своим оценочным мнением, Эмма бы отреагировала… крайне негативно.       Иными словами — просто послала бы нахер.       Потом бы, конечно, постоянно вертела это в своей голове…       И думала. Думала-думала-думала и бесконечно сомневалась.       Как сейчас, когда память услужливо подкидывала недавние слова Фреда.       «Когда двое строят отношения — не важно, кто, — это норма. Когда трое и больше — это клиника, Эмми».       Клиника…       В принципе, после общения со Стю и Билли ей туда прямая дорога.       — Может быть, ты и права. Пока нет особых причин волноваться, — говорит Прескотт, и поза её становится менее напряжённой: она перестаёт ковырять камешки в кольце и спокойно складывает ладони на коленях. Эмма же чувствует, что Сидни с её мнением не совсем согласна, но не провоцирует дальнейший разговор — скорее всего, к какой-то середине в этом вопросе они не придут.       Каждая останется при своём мнении.       Минут через пять, когда их возобновившаяся беседа снова уходит в сторону планирования скорого торжества, из раздевалки показывается слегка взлохмаченная голова Райли.       — Девочки!       Сидни и Эмма тут же обращают на неё внимание. Тэйт раздражённо стягивает со своего лица пару назойливых рыжеватых прядей и неловко поджимает губы.       — Мне нужна ваша помощь. Срочно!       — Что случилось?       — Я в платье застряла.       Прескотт с Бэрримор тихо смеются, но без промедлений поднимаются со своих мест. Платье было красивым, из лёгкой, приятной на ощупь ткани, но предательски подвело в размере — застряло как раз на груди, и Тэйтум, сколько бы ни пыталась, выбраться самостоятельно не могла. Но примерить она его невероятно хотела, поэтому Эмма двинулась в сторону вешалок, чтобы взять размер побольше, оставив Сидни вытряхать Райли из платья.       Быстро перебирая вещи, Бэрримор думала, что ей, вероятно, тоже бы следовало обновить к лету свой гардероб. Подкупить рубашек, джинсовых шорт и платьев, а ещё…       — Ай!       Что-нибудь, что утолит желание Стю подкрадываться к ней сзади и крепко стискивать рёбра.       Эмма впивается пальцами в его тугое предплечье и недовольно пыхтит ровно до момента, пока Мэйхер не ставит её на место и под ногами не начинает ощущаться пол.       — Испугалась?       — Нет. Ты пыхтишь так, что тебя сложно не услышать, — Бэрримор чуть уводит голову в сторону, невольно давая возможность вжаться в её шею губами. Это не похоже на поцелуй — Стю просто вжимается своим ртом в местечко чуть выше сгиба, но это простое прикосновение заставляет прокатиться по телу такую невероятно сильную волну удовольствия, что Бэрримор на мгновение теряется от ощущений.       Таких разнообразных и таких приятных, что…       Что лучше вообще не анализировать и не думать, потому что если она начнёт раскручивать эту мысль, то Тэйтум сегодня своего платья точно не дождётся.       — Ты чего тут?       И именно поэтому она не собирается как-то комментировать его действия. Только давит на его предплечья, пытаясь стащить их со своего тела.       — Ходили узнать, что у нас сейчас в прокате, — вместо Стю отвечает Билли, и Эмма только сдерживает обречённый выдох, не удивлённая тем, что они встретились ей вдвоём.       Мэйхер неохотно ослабляет руки, но не убирает их вовсе — Эм чувствует, как его пальцы жгут бока. Лумис же становится напротив и улыбается ей так мягко и очаровательно, что все их прошлые неустойчивые договорённости о «не будем тебя торопить» кажутся сейчас лапшой, которую они с лёгкой душой навешали ей на уши.       — Мы же завтра идём в кино, — Билли закидывает жвачку в рот и чуть склоняет голову вбок. Эмма выдерживает натиск его внимательного взгляда.       На этот раз у неё даже не задрожали коленки.       Эта маленькая победа придаёт Бэрримор уверенности, и она делает шаг в сторону от Стю. Чтобы наверняка эту уверенность сохранить.       — Ты же не передумала?       — Нет, с чего бы вдруг? — отвечает она Мэйхеру. — Нашли что-нибудь интересное?       — Пару сопливых фильмов, пару комедий, пару картин с намёком на философию… Можем сходить на такую. Полапаешь меня, пока Билли будет прикидываться интеллектуалом.       Лумис кидает в друга сплющенный шарик фольги от жвачки. Стю уклоняется, прячась за смеющейся Эммой.       — То есть, ничего интересного?       — Парочку слэшеров сейчас там тоже крутят, — отвечает Лумис. — Можем сходить на какой-нибудь из них.       — Только при условии, что вы не будете кричать от страха.       — Хорошо. Будем кричать от радости.       Бэрримор, смеясь, качает головой, и перебирает вешалки скорее механически, чем целенаправленно — образ платья с их появлением вылетел из памяти, и она ищет его, ориентируясь только на размытые контуры рисунков и цвет ткани.       Их присутствие наполняет тело такой приятной лёгкостью, что желание сопротивляться ей отходит на задний план и стремительно растворяется за набирающей обороты тягой к парням.       Она ловит взгляды Лумиса на себе, ощущает, как жар тела Стю приятно лижет её позвоночник, и отзывается на это всем своим существом.       Пока в голове звучит голос брата: «Когда двое строят отношения — не важно, кто, — это норма. Когда трое и больше — это клиника, Эмми».       Та сама частица здравого рассудка, крохотная и назойливая, всё же заставляющая её сделать шаг в сторону от прикосновений Мэйхера и увести взгляд от красивого лица Лумиса к платью на вешалке.       А ещё — охлаждающая эмоции, чтобы мозг в её черепе работал нормально, а не сбоил при виде Билли и Стю, подбрасывая вместо чего-то осознанного и трезвого ворох пошловатых фантазий.       — Ты здесь одна или с кем-то?       — С Сидни и Тэйт. Решили немного пошопиться, разнообразить скучную рутину.       — А почему нас не позвали?       — Потому что это только девчачье мероприятие, — Бэрримор кидает беглый взгляд на Стю, без особого энтузиазма перебирающего шмотки рядом с ней. — Так что вход для парней закрыт.       — Брось, Эмс, с нами бы стало в разы веселее! Я, знаешь ли, умею быть душой компании.       — А ещё здорово умеешь доводить меня до нервного тика.       — Ну, этого у меня не отнять! — говорит Мэйхер, и в голосе его звенят горделивые нотки. Которые тут же сменяются простой искренностью. — Люблю, когда ты такая эмоциональная.       Бэрримор облизывает губы.       — Вот доведёшь меня до греха, а как мне потом твоей маме в глаза смотреть?       — Так же, как и маме Билли — обычно, — Мэйхер облокачивается локтем на вешалки и подпирает голову рукой. А потом нагло, широко улыбается. — А мы об одном и том же грехе говорим?..       От того, как хитро и вызывающе блестят его глаза, Эмме хочется смущённо-шутливо шлёпнут его по лбу, чтобы сбить с него спесь. Но она только весело улыбается и качает головой.       — Я про убийство, вообще-то.       — Да ну?..       — У тебя есть какие-то планы после шопинга? — интересуется Билли, который всё это время с интересом наблюдал за их перебранкой. Он не встревал в их диалог и даже не чувствовал острого желания этого делать — ему нравилось, с какой естественной лёгкостью протекает общение между ними тремя, даже если кто-то из них ненадолго выпадал из разговора.       — Вроде нет. А что?       — Тогда после шопинга поедем ко мне домой, — фраза получается чересчур самоуверенной, резковатой, но Лумису нравится, как блестят в светлых глазах Бэрримор знакомые искры сдерживаемого интереса. — Испанский. Помнишь же?       Испанский или испанский-как-в-тот-раз?       Эмма так и порывает спросить это, но она сдерживается, немного тушуясь в присутствии Стю — то, что они всё про друг друга знают, всё ещё не развязывает ей язык, чтобы без колебаний обсуждать это вслух. Она всё ещё не уверена, что их по-настоящему не беспокоит тот факт, что она переспала с ними обоими.       По правде говоря, Эмма вообще ни в чём полностью не уверена, и чувствует себя, как неуклюжая дворняжка на голом льду: шаг влево, шаг вправо — и гнить ей под толщей студёной воды.       — Да, конечно. Как закончим с девочками — сразу отправимся к тебе домой. Не могу же я заставить твою маму ждать. Если она дома, конечно.       Билли прикрывает глаза и тихо смеётся, считывая скрытый смысл в брошенной фразе.       Ему нравится, как Эмма это делает — подкалывает и легко ввязывается в эмоциональную игру, в словесный флирт, насквозь пропитанный намёками.       — Она дома, — отвечает он, наблюдая за тем, как Стю тянет пальцы к светлым волосам Бэрримор. — Отец тоже дома. И они оба будут тебе рады.       Если, конечно, вообще обратят на нас внимание и не будут увлечены тем, чтобы грызть друг другу глотки.       Эта мысль ощущается чем-то совершенно неуместным и инородным, и Билли тут же заталкивает её поглубже, чтобы она не отравляла этот момент и предвкушение предстоящих занятий. Они снова едва ли будут заниматься испанским — это было так же очевидно, как и в прошлый раз, но даже при раскладе, что из-за наличия родителей за дверью им не удастся всё повторить, он всё равно ждал этого момента.       Потому что просто хотел провести время вместе.       С ней.       И со Стю.       Прощупать то напряжение и ту лёгкую атмосферу, которую они все ощущали во время разговора в библиотеке.       Без лишних умыслов, просто потому что это было так чертовски приятно и интересно, что хотелось ещё.       Когда Сидни и Тэйтум находят их среди рядов, он не выказывает недовольства, хотя ощущает маленькую, едва уловимую вспышку лёгкого раздражения, потому что лишние фигуры в их пространстве мешают сосредотачиваться Бэрримор на них и дают ей удобную возможность ускользать от их флирта. Но это прошло так же быстро, как и появилось, и он только дружелюбно улыбается подругам, наблюдая за тем, как Райли трясёт разноцветной тряпкой, криво висящей на вешалке.       — Передумала мерить?       Тэйтум раздражённо вешает платье на близстоящую штангу.       — Я провела в нём чёрт знает сколько времени и подумала, что это знак оставить его здесь.       — Тем более, мы, кажется, сломали замок, — весело признаётся Сидни. — Так что точно не судьба.       — Да и ты так долго не возвращалась, что я начала волноваться. Теперь вижу, что не зря.       — Да, — соглашается Эмма. — Меня оккупировали, как «хищник» джунгли.       Стю с нескрываемым весельем дёргает Бэрримор за хвост. Легонько, для привлечения внимания, и она шлёпает его по ладони, заставляя Мэйхера картинно ойкнуть и схватиться за руку.       — Отбивалась всё это время как могла.       — Я вижу, — саркастично кивает Райли, и то, как снова вспыхнул интересом её карий взгляд, Эмме не очень нравится. Она понимает, о чём Тэйт думает, и только в притворном раздражении закатывает глаза. Улыбка с её лица не сходит. — Вы здесь за чем-то или случайно проходили?       — Случайно, — отвечает Билли. — Увидели Эмму и решили поболтать. Давно здесь?       — Да пару часов точно. Но уже успели обойти половину центра.       — Но ещё хотели заскочить в канцтовары. Эмма, ты с нами?       — Да. Только ненадолго — мне нужно к Билли, доделывать проект.       — Да, тем более мама Билли нас ждёт. Мы же не можем заставить её ждать, да, Эмс?       — Нас? — переспрашивает Тэйт, переводя свой цепкий взгляд на Мэйхера. — Ты же вроде не ходишь на испанский.       — Нет. Но зато я незаменим в поддержке. И миссис Лумис по мне соскучилась.       Билли с Эммой тихо смеются и оставляют слова Стю без комментариев. Нестройной гурьбой они ещё около часа слоняются по торговому центру, заглядывая то в один магазин, то в другой, прежде чем оседают в кафе-мороженном на добрые сорок минут.       Уже в знакомых стенах дома Лумисов Эмма приходит к осознанию, как быстро их с Сидни и Тэйт девчоночий досуг перестал им принадлежать. Стю и Билли вломились в их пространство, и никто даже не подумал им отказывать.       С ней-то всё было понятно — она и «отказ» не пересекались, когда дело касалось Мэйхера и Лумиса.       Сидни была слишком доброй и тактичной, чтобы не предложить им присоединиться.       А Тэйтум…       Судя по тому, как задорно блестели её глаза и в какую хитрую улыбку порою складывались её губы, Эмма понимает, что она просто хотела побольше понаблюдать за ней и Стю. Убедиться в своих неозвученных догадках, чтобы при следующем удобном случае выдать какой-нибудь меткий комментарий. И подколоть, конечно. Беззлобно, по-дружески. А ещё непременно попытаться докопаться до сути через аккуратные расспросы, потому что Райли, кажется, серьёзно волновала её личная жизнь.       Бэрримор только и могла, что мягко этому сопротивляться.       По большей части её это забавляло, особенно со знанием всех… тонкостей их со Стю отношений. Но порою и слегка раздражало, хотя Тэйт пока не переходила границ.       — …юристы, психологи, криминалисты — всех тащат в студии. Кажется, что даже без разбору — у каждого берут интервью.       — После того, как дело закроют, они ещё несколько лет будут обсуждать, виноват ли О. Джей или нет — такие горячие темы так быстро не уходят. Это не просто локальный скандальчик, как было у Тони Хардинг в прошлом году, — её репутация, будем честны, несмотря на успехи всё равно оставляла желать лучшего, — а настоящая сенсация. О. Джей не просто спортсмен — он кумир. Человек с идеальной репутацией и первый чернокожий парень, которого обожают белые бабушки. А тут — два трупа. Все вокруг ещё долго будут обсуждать это дело, пока оно совсем себя не изживёт. Ну, или до момента, пока не всплывут новые подробности. Потому что всё это — деньги.       — И пока разговоры об этом деле будут их приносить, никто не остановится. Тем более, разбирательства только набирают обороты… Как думаете, это он?       — Честно? Скорее всего, да.       Билли и Стю сидели за столом и молча, без особого энтузиазма, обдирали веточку винограда, слушая рассуждения миссис Лумис и Эммы о деле О. Джея Симпсона. Громкое было дело, интересное и невероятно раздутое средствами массовой информации, в последнее время частыми телевизионными трансляциями стирающие грань между реальностью и киношной документальностью.       Они бы и рады были удариться в рассуждения о Симпсоне в любое другое время, но сейчас просто хотели сгрести Эмму и уйти с ней в комнату. Потому что разговор был бесспорно увлекательный, но — не с ними, и поэтому не приносил такого удовольствия.       — А ты что думаешь, Эмма?       — Что он убийца.       — Почему?       — Из-за улик в первую очередь. А во вторую — из-за чуйки. Он был слишком идеальным, чтобы быть правдой.       — У него хорошие пиар-агенты, — усмехается Билли, впервые за полчаса решивший подать голос. Он отрывает виноградину и закидывает себе в рот. — Они создали ему образ, который приносит много денег.       — И сейчас он вполне может сработать на него, — добавляет миссис Лумис, подливая себе вина в бокал. — Как и деньги.       — Но я тоже думаю, что это сделал он. Ревность, собственничество, задетое эго — вот и грязное убийство. Всё стандартно, по классике. Ничего интересного и сверхъестественного.       — А ты бы смог провернуть это интереснее? — задаётся вопросом Стю скорее из желания просто поучаствовать в разговоре, чем из искреннего интереса. Его приятный голос звучит сейчас несколько скучающе. — Убийство, я имею в виду.       Билли расслабленно откидывается на спинку стула и переводит пронзительный взгляд на друга.       — А мне это зачем?       Стю не теряется под пристальным вниманием тёмно-карих глаз и только неопределённо жмёт плечом.       — В общем, виновен он или нет мы узнаем только ближе к осени, если судебные разбирательства не задержат.       — А может и не узнаем, — Эмма делает глоток какао из своей кружки и жмёт плечами, как Стю — легко и непринуждённо. — Он может быть виновен, но не осуждён. Я совсем не удивлюсь, если так и будет — полиция работает через раз, и никто ничего с этим не делает.       — Почему ты думаешь, что они работают плохо, Эм?       — Потому что если бы полиция работала хорошо, он бы уже сидел.       Разговор медленно тёк к своему завершению, и Билли, уловив возможность наконец-то скрыть Эмму от материнских глаз, не преминул этим воспользоваться. Он посмотрел на наручные часы, а потом изобразил на лице искреннюю озабоченность. Временем, конечно — им же срочно надо было возвращаться к работе над проектом.       А не тем, что ему — и Стю — просто хотелось перетянуть всё внимание Эм на себя.       — Это всё конечно увлекательно, но нам с Эммой и о Морреро не мешало бы поговорить.       Миссис Лумис тут же обращают на сына внимание и её лицо на мгновение искажается в лёгкой неловкости. Она ведёт рукой, и вино в бокале ударяется о стенки.       — А я тут совсем вас заболтала! — она смеётся, и Билли отвечает ей сдержанной улыбкой. — Ладно, идите готовьтесь к проекту. Не хочу, чтобы из-за моей болтовни страдали ваши оценки.       — Да мы почти всё закончили, — улыбается Эмма. — И разговоры о Симпсоне интереснее, чем расписывать испанские фигуры речи.       Она бы с большим удовольствием ещё бы поболтала про О. Джея, но Стю тянет её за локоть к себе, и приятное прикосновение его большой ладони не оставляет Бэрримор шансов на сопротивление. Они выходят из кухни, и последнее, за что цепляется взгляд Эммы — это лицо Лумиса с тенью усталости.       Билли провожает их фигуры взглядом, а потом подходит к матери.       — Тебе уже хватит, мам, — мягко вынимает из её ладони бокал с недопитым вином. Чтобы потом одним движением вылить алкоголь в раковину и туда же опустить стакан. — Иди отдохни.       Убирает бутылку за её спиной, пока миссис Лумис остаётся стоять рядом и наблюдать за его монотонными, привычными действиями безразличным взглядом. Радость от приятной беседы медленно стекала с её лица, превращая его в бледную невыразительную маску — в последнее время он видел это так часто, что, казалось, оно сменялось только на выражение праведного гнева при ссорах с мужем.       — Передай отцу, чтобы оплатил счета в понедельник. Должен же он хоть что-то делать.       Билли втискивает вино в пластиковую полочку и с шорохом закрывает дверцы холодильника. А потом прикрывает глаза и тихо, протяжно выдыхает, слыша, как за спиной раздаются шаги матери.       Как же он, блять, устал.       От всего этого цирка и того, что взрослые люди не умеют разговаривать через рот и используют его вместо почтового голубя.       Ещё несколько минут Лумис проводит в полной тишине, рассматривая запутавшийся в кухонных занавесках солнечный свет.       В свою комнату он ныряет с большой охотой. Прикрывает за собой дверь до плотного щелчка ручки и расслабляется только от вида Эммы и Стю, оккупировавших его пространство. Это внезапно кажется правильным и… нужным — видеть их и чувствовать, что они рядом.       Все мысли о домашних скандалах он оставляет за порогом. Выбрасывает их, как ненужный мусор, потому что ему совсем не хочется портить кому-то настроение и нагнетать тоску своими унылыми рассуждениями.       Хотя Стю знал, что происходит.       Не досконально, конечно, но того, что он видел и слышал, было достаточно для понимания градуса накала в семье.       И не поднимал этой темы.       Билли был ему за это благодарен.       — Я думал, ты принесёшь нам колы, — заявляет Стю, елозя спиной в компьютерном кресле так, что оно издаёт жалобный писк. Мэйхер выглядит вполне расслабленным и улыбчивым, и Лумису даже не надо спрашивать, что — точнее, кто — конкретно так сильно поднимает ему настроение.       — Хочешь колы — иди и возьми сам.       — Какой ты не гостеприимный, Билли! Знала бы моя мама, как ты зажимаешь мне колу, больше бы в жизни не дарила тебе печенье на праздники.       — Знали бы мои родители всё о тебе, то и на порог бы не пустили.       Стю не смущается, только на одно мгновение кривит лицо в забавной гримасе и смеётся.       Эмма переводит взгляд с Лумиса на Мэйхера, но ничего не говорит и стаскивает консоль с тумбочки. Ложится поперёк кровати, и Билли замечает, как её губы изгибаются в лёгкой улыбке.       И он легко улавливает ход её мыслей.       Если бы их родители знали, что произошло между ними и Эммой, то непременно бы провели бы маленькие профилактические беседы. Притворились бы, что их по-настоящему интересуют их жизни, но лишь затем, чтобы ограничить и навешать ярлыков. Сказать: «Так нельзя» и, совершенно убогое, — «так неправильно». Не потому что они поборники морали, а потому что не хотят, чтобы решения детей отбрасывали тень на их репутацию.       Билли ложится рядом с Эм и смотрит на маленький серый экран, по которому плывут геометрические блоки. Тетради по испанскому уже лежат где-то у подушек, но Лумис не стремиться переключаться на них. Он рассматривает Эмму, сосредоточенно сдвигающую фигуры на маленьком экране, и иногда — Стю, откровенно зависающего на Бэрримор.       — Ты сегодня как обычно?       — Примерно до девяти, — отвечает Эмма и недовольно поджимает губы, когда фигура встаёт неправильно. — Потом за мной заедет брат.       — Мы могли бы отвезти тебя домой.       — Поздно. Я уже запрягла Фреда. Так что если он не задержится у своей девушки, то я сегодня только до девяти.       — Значит, у нас сегодня всего три часа, — Стю встаёт со своего места резво и тоже располагается на постели, с другой стороны от Бэрримор. Он втискивается между ней и подушками, подпирает голову рукой и без особого интереса рассматривает серый экран с счётчиком очков. — Только не говорите мне, что всё это время вы будете делать свой скучный проект.       — Неа, не только, — отвечает Эм и делает короткую, театральную паузу, раскручивая в Мэйхере желание щипнуть её за бок. — Ещё играть в тетрис… Никогда не получалось пройти дальше девятого уровня…       Она проигрывает, и Билли перенимает из её пальцев консоль. Начинает уровень, пока Стю возмущённо пыхтит и закатывает глаза в лёгком раздражении.       — Чувствую себя крутым парнем в клубе ботаников.       — Ты сам-то хоть проект делаешь, а, крутой парень?       — А ты во мне сомневаешься, дружище? Я в отличии от вас его уже сделал и больше не трачу время на такую ерунду.       — Ты или Кэрол?       — Да какая разница?       — Ты что это, скинул всю работу на бедную девушку?       — Эм-Эм-Эмма, ты меня обижаешь! — Стю картинно дует губы, жадно следя за эмоциями на милом лице. — Я джентльмен! Поэтому скинул только две трети. А ещё освободил бедняжку Кэрол от необходимости выступать перед всем классом — у неё что-то вроде боязни сцены.       — А у тебя нет боязни сцены?       — У него-то?       — У меня нет, — отвечает Стю Билли. — Считаю, что прятать такую харизму от людей — грех!       Эмма смеётся, и Мэйхер жадно впивается зрачками в её лицо. Широкая удовлетворённая улыбка оседает на его губах — он даже не пытается скрыть то, что наслаждается моментом своего маленького триумфа.       Ему нравится, когда Бэрримор смеётся.       Особенно когда она смеётся с его шуток.       Билли проигрывает, и тетрис снова возвращается к ней. Она играет с особой сосредоточенностью, но легко поддерживает любые всплывающие темы в их разговоре, и периодически передаёт тетрис то Стю, то Билли. Злится сдержанно — поджимая губы и громко, раздражённо пыхтя, когда промахивается с фигурами и проигрывает.       А затем начинает снова и снова.       Упорно, словно в конце из пластиковых стыков вылезет сотня долларов.       К моменту, когда они всё же берутся за испанский, Стю полностью смолкает. Он не мешает им работать, даже не подаёт голос, только лежит, наблюдает, и… трогает её. Пальцами и дыханием. Эмма лежит на животе и чувствует, как его горячее сухое дыхание лижет то скулу, то плечо — в зависимости от положения Мэйхера на кровати. А ещё она хорошо ощущает пальцы, медленно скользящие вниз по позвоночнику, обводящие лопатки и перебирающие рассыпные по спине светлые пряди распущенных волос.       Эмма не сопротивляется — здесь, в их обществе, это слово совершенно незаметно теряет значение, и она только отдаётся моменту.       Удивительно умиротворённому моменту, потому что сочетание глубокого, обволакивающего голоса Лумиса и неторопливых прикосновений Мэйхера размазывает её по постели лучше, чем конская доза успокоительного.       Она забывает обо всём, что её тревожит. Отъезд Фреда через пару месяцев, скорый визит к доктору Дэккеру, набившие оскомину сомнения — всё это становится таким незначительным, таким блеклым по сравнению с яркими ощущениями, которые она сейчас испытывает, что ни о каком контроле и речи быть не может.       Она расслабляется.       Полностью.       Отпускает поводья самоконтроля и только медленно моргает, когда Стю целует её в шею.       Он делает это удивительно медленно и совсем не так, как несколькими часами ранее в торговом центре — не просто жмётся губами к коже, а целует её. Сначала осторожно, словно прощупывая её реакцию, а потом смелее, оставляя маленькие влажные пятна на сгибе, возле челюсти, за ухом.       Каждым новым прикосновениям сжигая к чертям все сомнения, которыми полнилась её голова ещё сегодняшним утром. Эмма понимает, что это временный эффект, что, вернувшись домой, под покровом ночи она снова будет крутить в голове слова Фреда, но сейчас будущее кажется таким далёким и незначительным, что она только ведёт головой в сторону, давая Мэйхеру больше пространства для действий.       И тут же чувствует, как знакомые тёплые пальцы Лумиса зарывается в её волосы и начинают массировать затылок. Уверенно, медленно, вместе с поцелуями создавая такое невероятное сочетание, что Эм едва сдерживает протяжный стон.       Она прикрывает глаза, и прикосновения ощущаются острее.       В голове — вакуум.       Блаженная пустота, где нет места ничему, кроме стремительно растекающегося по телу удовольствия.       И чувствам, таким сильным и таким желанным, что Эмма не находит причин им сопротивляться.       Она знает, что происходящее между ними не укладывается в рамки, но чем больше они её касаются, тем сильнее ей становится плевать на общественные нормы.       — Эмс.       Стю зовёт её с необычной мягкостью, и она медленно приоткрывает глаза, чтобы увидеть, как голубые радужки напротив блестят желанием. Не похотью, не горячим желанием, которое она видела в его глазах тем дождливым днём, а чем-то более мягким и основательным.       Снова заставляя её любоваться его до безобразия красивым лицом. И тонкими, соблазнительными губами, вкус которых она отчётливо помнит.       Он тянется к ней. Обжигает дыханием её расслабленный рот, и она тут же отстраняется.       И кладёт ему ладонь на губы.       Не потому, что не хочет, чтобы он целовал её, — Эмма, наоборот, жаждет этого так сильно, что все внутренности сладко сводит, — а потому что ей до безумия нравится их дразнить.       Она улыбается. Пальцы Билли не прекращают своего движения, только смещаются вниз, на заднюю сторону шеи, немного забираясь под ворот футболки и настойчиво, приятно растирают кожу на позвонке.       — А как же «мы тебя не торопим»?       Об этом стоило напомнить ещё в торговом центре, когда Мэйхер тёрся о её шею губами и в их поведении мелькали какие-то собственнические замашки. Будто она уже дала им ответ и они встречаются.       Эмме это нравится. Очень нравится. Но она не может упустить подобный момент и не прокомментировать их действия.       — И «подождём столько, сколько нужно»?       Стю хмурится. Билли весело усмехается, и Эмма кожей ощущает его горячее дыхание.       — Мы всё ещё тебя не торопим.       Лумис ведёт кончиком носа по её скуле. Легонько, едва ощутимо, но этого оказывается достаточно, чтобы распалить её окончательно.       — Ты можешь сказать «нет», и мы отстанем.       Стю целует её в середину ладони.       Эмма шумно выдыхает.       Отстанете, как же.       Ты сам-то веришь, Билли?       Мэйхер впивается зубами в мягкую плоть ребра ладони       — М-м-м, — тянет Эм, завороженно наблюдая за Стю. — Это похоже на дешёвую манипуляции, знаете же?       — Может быть, — Билли тихо усмехается ей на ухо, и тут же жмётся губами к мочке. Бэрримор чувствует, как кончик его языка едва касается её кожи. — Но тебе же нравится?       Эмма едва не стонет.       Мне охренеть как нравится.       А ещё мне охренеть как нравится то, что вы это знаете, и поэтому умело играете на моих слабостях.       Потому что когда вы так близко, я не могу отказаться.       У меня просто физически не получается сказать «нет».       Это слово вылетает из головы, и в ней не остаётся ничего, кроме голого желания.       — Если скажешь «нет», я тебе не поверю, — Стю говорит прямо в её губы, и Эмма не отвечает — вжимается своим ртом в его, окончательно проигрывая этот раунд и нисколько об этом не жалея.       И едва ли будет жалеть об этом после. Ей просто хочется раствориться в тепле и в приятных ощущениях, которые воспринимаются совершенно иначе. Прошлый опыт с другими кажется невыразительной карикатурой, бледной копией настоящих эмоций, потому что только сейчас Эмма чувствует себя максимально вовлечённой в процесс.       Она полностью погружается в их напряжение, в атмосферу, сотканную из жара их тел и свежего запаха весны, доносящего из открытого окна.       Мэйхер целует её настойчиво и жадно. Пылко, влажно, потому что Бэрримор своими действиями заставила его мгновенно переключиться с осторожной ласки на привычную напористость.       Стю кладёт ладонь на талию и мягко переворачивает её на спину. Светлые волосы с шорохом скользят по забытым тетрадям, и Билли, как в прошлый раз, просто скидывает их с кровати одним движением ладони.       А потом принимается медленно гладить её рёбра. Чертить линии горячими пальцами и наблюдать, как движутся их рты, как блестят от слюны губы, как ладонь Мэйхера сминает бок Бэрримор, и получать удовольствие от осознания происходящего.       Она их.       Она с ними.       И по тому, как жадно Эм отвечает на его поцелуй, как шумно выдыхает ему прямо в рот, когда Стю переключается на её шею, он понимает, что она испытывает сейчас не меньшее наслаждение. И Билли не может игнорировать её задушенные стоны и собственные чувства, накрывающие с головой и пульсирующие в висках короткими фразами.       Моя девочка.       Моя красивая, невероятная девочка.       Лумис целует её медленнее, чувственнее. Вкладывает в прикосновение все свои эмоции и накопившееся за дни физической разлуки желание. Он мягко обхватывает пальцами челюсть и раздвигает её губы языком, пока Мэйхер хищно вылизывает её шею.       Эмме хочется застонать от того, как охуительно-приятно ощущается эта разница в их темпераментах.       Необычно, непривычно, но так, сука, правильно, так нужно, что хочется скулить от удовольствия.       Молить о большем и это большее брать.       Комната наполняется откровенными звуками их развязных поцелуев, шумом дыханий, шуршанием одежды. Солнце почти село, и пространство залило сиреневыми сумерками.       Мысль, что, окажись рядом с комнатой миссис или мистер Лумис, то непременно бы поняли, что здесь происходит, не смущает, только больше… возбуждает.       Добавляет к этому безумию немного адреналина.       Эмма не замечает, как смелеет в действиях и выражениях собственных желаний. Она обхватывает ладонью шею Билли, обводит большим пальцем кадык, и завороженно смотрит на его влажный приоткрытый рот. И в его карие глаза. Такие невероятно красивые, глубокие, завораживающие до тёплого восхищения, оседающего на костях       Стю смотрит на неё так же.       Внимательно, довольно улыбаясь блестящими от слюны губами. Шаря по её лицу жадным, расплавленным от возбуждения взглядом, готовый в любое время сорвать с себя шмотки, если она хотя бы на это намекнёт.       Потому что Мэйхер был готов к этому едва ли не сразу, как только они оказались в комнате втроём.       А ещё потому что его неебически сильно возбуждает происходящее. Эмма, тянущаяся к нему и Билли с одинаковой жадностью, то, как она нерешительно переключается с одного на другого, умиляя своей заботой об их чувствах.       Стю её не ревнует. Ему странным образом нравится наблюдать за тем, как Билли и Эмма целуются. Ещё больше ему нравится в этом участвовать и трогать, целовать её раскалённое тело, с упоением перехватывать её губы своими…       Атмосфера становится вязкой, расплавленной, и Стю видит, как Билли стискивает зубы, когда Эмма вылизывает ему шею.       И улыбается. Потому что знает, как это охуенно — чувствовать её напор, то, как влажный язык чертит линии на горячей коже.       Если бы ты, блять, знала, солнышко, какая горячая сейчас, с ума бы сошла.       Мэйхер обхватывает своей крупной рукой её грудь. Под тканью футболки прощупывается чашечка лифчика, резные узоры на плотном кружеве, но он бы отдал всё, чтобы ощутить упругость полушария собственной кожей. Хотя даже через тонкие слои одежды он чувствует, как твёрдый сосок упирается ему в середину ладони.       И он всё ещё хорошо помнит, как охренительно-приятно соприкасались их голые тела.       — Стю.       Она зовёт его, и Мэйхер мгновенно откликается. Ему не надо многого, чтобы уловить её желание и потянуться навстречу влажным губам.       Эмма знала, чем обернётся очередной «урок» испанского с Билли и Стю, но даже в самых смелых фантазиях не представляла, что именно этим вечером они будут лежать на кровати Лумиса втроём, раскалённые, стремительно погружающиеся в безумие. Напряжение между ними сгущается, воздух пропитывается цитрусом и кофе — дикая, крышесносная смесь, забирающаяся глубоко в лёгкие и пускающая волны приятных мурашек по хребту.       Мэйхер касается её ноги. Ведёт большой ладонью нетерпеливо, уверенно, и стискивает пальцами внутреннюю сторону бедра. Даже сквозь ткань джинс его рука кажется обжигающе-горячей, и Эмма тихо, несдержанно стонет, когда Лумис отзеркаливает его прикосновение. Бэрримор хочет свести ноги, но, кажется, всё своё самообладание она оставила на пороге этой комнаты, и теперь, зажатая между крепких тел, может только размазывать свои стоны по влажным ртам Стю и Билли.       Хорошо.       Так хорошо, что свихнуться можно.       Бэрримор даже и представить не могла, насколько сладким будет это безумие на вкус. Ни один из её смелых образов в голове не сравнится с теми ощущениями, которые она сейчас испытывает.       Стю стонет, когда она переключается на его шею и стискивает в своих аккуратных пальцах волосы на его затылке.       — Тише, — шепчет Лумис в ключицу Эммы. Он сминает её бедро, и жест выходит таким властным, собственническим, что Эм стонет вслед за Мэйхером и веселит Билли ещё больше. — Если кто-нибудь услышит, будет очень, очень плохо.       Мысли в голове текут медленно, и Бэрримор хочет поинтересоваться, на что конкретно они рассчитывают, потому что, очевидно, заниматься сексом, когда родители дома, — это вверх безумства и безрассудства. Особенно на что рассчитывает Билли, специально понижая тон своего голоса в момент, когда Эмма и без того возбуждена до предела.       Потому что это в сочетании с языком Стю, ласкающим её рот, кажется настоящей пыткой.       И она не может остановиться.       Ещё чуть-чуть.       Самую малость.       Пару минут, и всё…       Это очевидный самообман. Идентичный тому, что преследовал её на протяжении последних двух месяцев. Но Эмма упорно откидывает эти мысли в сторону и гладит их тела. Жадно, с большим удовольствием, так самозабвенно, что вообще не хочет думать ни о чём, кроме их настойчивых прикосновений и того, как сладко ноет низ живота.       Все ограничения — в топку.       Все самонавязанные запреты, сомнения, мысль о…       Из окна доносится шум. Знакомое дребезжание железяк, мгновенно вырывающее Бэрримор из сладкого сумасшествия.       Её выдергивает так резко и так быстро, что она не успевает заметить, как внутренне остывает, и эмоциональность близости Стю и Билли смазывается, теряется на фоне ощущения отрезвляющей реальности.       — Погодите, — она говорит тихо, упирается ладонями в грудь Мэйхера и в плечо Лумиса, ласкающих её шею горячим ртами. — Стоп… Стю, Билли…       Они не слушают. Эмма не может их в этом винить — если бы не шум из окна, она бы едва смогла выбраться из этого гипнотического состояния. Приходится сжать ляшки так, чтобы мужские ладони плотно и до ощутимого дискомфорта прижались друг к другу костяшками.       — Стоп-стоп-стоп!..       Голос её немного срывается на шёпот, но звучит твёрдо. Мэйхер с Лумисом медленно, неохотно отстраняются, чтобы заглянуть ей в глаза и узнать причину внезапной перемены настроения, но Эмма только захлопывает веки и быстро выбирается из их рук.       Встаёт с постели. Делает пару шагов вперёд, чтобы увеличить между ними расстояние, и проводит ладонями по лицу.       Ох, блять.       Эмма трогает собственные горячие щёки ладонями, понимая, что они только что чуть не занялись сексом.       Втроём.       Во время того, как родители Лумиса обитают где-то на первом этаже и вполне могли застукать их за… очень, очень неприличными вещами.       — Эмма, всё в порядке?       Бэрримор уверенным движением ладони стирает влажные след со рта и подбородка.       — Да, Билли, всё хорошо.       Не считая того, что мы чуть не залезли друг к другу в трусы.       Потому что заняться полноценным сексом мы бы не рискнули — у тебя, в конце концов, мозг работает куда лучше, чем у нас со Стю, — но вот смачно подрочить друг другу мы бы вполне могли.       Более того, мы были в шаге от этого.       Ещё пару минут, и я бы точно полезла расстёгивать ваши ширинки.       От этой мысли мышцы живота сладко сводит от возбуждения. Совсем легонько, как отголосок ещё не покинувшей её страсти. Она оборачивается и старается не смотреть на парней. Обходит кровать, поднимает тетради с пола.       А потом случайно ловит взглядом их зацелованные рты.       — Эмс, скажи, Билли снова накосячил?       Эмма смеётся и заглядывает в зеркало, чтобы поправить волосы. Вид у неё, что надо: красные губы, влажная шея, растрёпанные волосы и лихорадочно блестящие глаза.       Если она не успокоится, то у Фреда будут все основания думать, что она втихую балуется отменной травкой.       И, возможно, это будет безобиднее правды.       — Нет. Просто мне уже пора.       — Ты не можешь просто так уйти, солнышко.       Эмма замирает с расчёской у зеркала на долю секунды. Облизывает губы, будто снова пробуя на вкус это ласковое обращение, брошенное ей, как соблазнительная приманка, а потом смотрит прямо в голубые глаза Стю.       — Могу.       И довольно улыбается, ощущая, как к ней стремительно возвращается контроль над происходящим.       Мэйхер замученно стонет, плюхаясь лицом на подушку.       Билли же смотрит на неё, и в его красивых глазах запутываются оранжевые блики света. Он проводит ладонью по своему подбородку, копируя её движение, и стирает влажный след с кожи.       Лумис запускает пятерню в волосы и ерошит их на затылке, пытаясь прийти в себя.       Осмыслить происходящее, уложить то, что Эмма так быстро стянула с себя вуаль возбуждения и снова от них убегает. Так быстро и профессионально, будто она делала эту тысячу раз — притворялась, что минуту назад в этой комнате не происходило ничего примечательного.       Билли, может, и задал бы пару вопросов, и не позволил ей так легко от них скрыться, но его мать появляется на пороге комнаты с известием о приезде Фреда, и он искренне благодарен Эмме за то, что она умеет держать лицо.       Делать вид, что ничего не было.       Потому что он сейчас был не в состоянии изображать из себя нормального человека.       — Эм, — голос Стю останавливает Бэрримор на пороге. Она оборачивается, поправляя лямку портфеля на своём плече. — Это «да»?       Эмма улыбается.       — Да. Но нам нужно будет ещё о многом поговорить.       И уходит.       Лумис скрепляет пальцы в замок и сразу же переводит взгляд с дверного прохода на Стю.       — Пойдешь её провожать?       — Нет. У меня стоит. Не думаю, что твоя мама поверит, что это от испанского. Иди ты.       Билли сильнее стискивает пальцы в замке.       — Нет. У меня тоже стоит.       И склоняет голову вниз, к ладоням, признавая поражение.