Кассета 15. Террор в торговом центре

      — ...мы питаемся друг другом. Эксплуатируем для того, чтобы выжить.       — Я не согласен. Ключ к выживанию — это адаптация, симбиоз, сострадание...       Персонажи рассуждают о довольно интересных вещах, пока Эмма, сидя между Билли и Стю, профессионально изображает заинтересованность. Фильм Карпентера любопытный, способный подтолкнуть на серьёзные размышления и даже дискуссии, но мысли сейчас текут совершенно в иное русло и мешают полному погружению в разворачивающиеся на экране события.       Бэрримор улавливает основы: маленький Калифорнийский городок, мистический сон, разом обрушившийся на всех жителей, ещё более мистические беременности, захватившие всех женщин, как чума, а после — одновременные роды... Где-то на моменте осознания героями вторжения инопланетян, Эмма окончательно теряет суть повествования.       Она просто сидит, положив ногу на ногу, и медленно качает стопой. Свет от экрана ложится на её голую коленку, лижет бёдра, выглядывающие из-под голубого подола хлопкового платья, и она упорно не поворачивает голову в стороны, чтобы случайно не зависнуть на рассматривании лиц Билли и Стю. Не дать им понять, чем — кем — по-настоящему заняты её мысли, чтобы лишний раз не тешить их и без того раздутые эго.       По тем же соображениям она вообще старается не смотреть никуда, кроме экрана, хотя для изображения естественности всё же периодически соскакивает вниманием на виднеющиеся из-за спинок кресел людские макушки, на стены, на пол, и даже на Мэйхера с Лумисом — вскользь, чтобы выцепить их реакцию на события или перекинуться короткими комментариями.       Хотя их ладони, лежащие на подлокотниках, периодически привлекают её внимание, и она позволяет себе маленькую слабость: пройтись взглядом по линиям упругих вен, по длинным пальцам и костяшкам, вспомнить, какие приятные на ощупь их большие ладони, как ещё вчера они жадно ласкали её тело...       И в очередной раз вернуться к мысли, что сегодня они её не касаются. Невзначай, как при обычном дружеском общении — да, но ни разу намеренно.       Даже Стю, со своей тактильностью и любовью нарушать её личное пространство, за весь сегодняшний день ни разу не коснулся её настойчивым образом. Они вообще не проявляли к ней никакого особенного физического внимания, и Эмму это... раздражало и невероятно забавляло.       Она была абсолютно уверена в том, что они займут места на последнем ряду и будут бесконечно касаться её. Прижиматься к ней плечами, трогать ладони, коленки, бёдра...       И, может быть, очень может быть, именно поэтому она надела сегодня платье.       Но они заняли места посередине зала и вели себя с ней абсолютно сдержанно, почти незаинтересованно, словно она была их кентом в юбке, и трогать его не возникало не то что желания, а даже мысли.       И вся эта ситуация Бэрримор здорово забавляла. Она то и дело облизывала губы, сдерживая рвущуюся наружу улыбку, или шумно втягивала носом воздух, когда весёлый смех застревал где-то в глотке.       Они просто над ней издевались.       Сыграли на её ожиданиях так профессионально, что она готова была аплодировать стоя — как оказалось, зацепить её безразличием проще, чем самоуверенного парня из подросткового кино. И её так и порывало посмеяться вслух над самой собой, и над тем, как Билли и Стю, очевидно считавшие её настрой интуитивно, упорно игнорировали накал ситуации и любезно подыгрывали ей в создании иллюзии абсолютной нормальности.       Они дразнили её так же, как вчера она дразнила их, вплетая в их неспешную близость свои провокационные вопросы.       Это не было местью — нет, Билли и Стю не были настолько мелочными, — но однозначно походило на маленькую спланированную пытку.       Эмме это странным образом нравилось. И самую малость — раздражало. Не от того, что они вообще всё это устроили, а от того, что они это устроили, когда она настроилась на их прикосновения. И за сутки уже успела в деталях вообразить их ладони на своих коленях.       А тут — чистейшей воды облом.       Хотя в этом и была суть.       Чтобы она потянулась к ним первая, признала поражение перед своими желаниями. Хотя Бэрримор, в принципе, сделала это ещё вчера. Она упоённо целовалась с ними обоими, пока миссис и мистер Лумис занимались своими делами и не подозревали, что в комнате наверху снимают продолжение «Основного инстинкта».       Но Эмма не жалела о том, что было вчера. Это было неизбежно — их тянуло к друг другу так сильно, что глупо было надеяться на иной исход. Бэрримор уже поняла: если она не хочет через часик-другой оказаться голой, ей нельзя оставаться с ними наедине в замкнутом пространстве.       О своём согласии она тоже не жалела. Эм думала ещё потянуть время, чтобы поговорить с ними, разобраться в ситуации и понять, как они будут существовать втроём в отношениях, и сказала «да» скорее на эмоциях, чем осознанно, но всё же не жалела — она бы всё равно согласилась потому что всё уже давно решила и только баловалась самообманом. Разница была совершенно незначительной.       Порою, в тихие моменты, когда она оставалась наедине с собственными мыслями, то не понимала, как её угораздило вляпаться в эту сомнительную историю. А потом память услужливо подкидывала все фрагменты их близости, тело, моментально откликаясь, вспыхивало, и на душе становилось так тепло и легко, что все вопросы сами отпадали.       Пока это была не любовь. Ни у неё, ни у Стю, ни у Билли.       Но интуиция подсказывала, что это было... чем-то правильным, нужным, чем-то настолько манящим, что сопротивляться этому не было больше никаких сил.       Чем-то, что вполне могло...       Эмма подпирает голову ладонью, упираясь двумя пальцами в висок, и кончиком безымянного проводит по уголку губ.       Если вообще могло.       Если она снова не обнаружит себя эмоционально опустошённой через несколько недель.       И ещё много-много этого отвратительного «если», которое кислило на языке всё гаже и гаже с каждым новым предположением.       Ещё ночью Бэрримор вертела в голове слова Фреда. Одни и те же, по кругу, пока виски не начало ломить от нахлынувшей тревоги. Вспоминала, анализировала, снова, мать твою, бесконечно сомневалась, но...       В конце просто устала.       Закрыла глаза, подумав: «Да к чёрту бы всё». Перевернулась на бок и уснула. А наутро не обнаружила в себе ни единого отголоска сожаления и предвкушала их новую встречу.       А ещё постоянно воскрешала в своей памяти вчерашний вечер. То, как выглядели Билли и Стю, когда она оставила их на кровати — немного взмыленные, с зацелованными ртами, пьянящим блеском в красивых глазах и напряжением, которое она чувствовала всем своим существом. Они были возбуждены, наверное, больше, чем она сама, и это довольно приятно лизало её самолюбие. Как и то, что она смогла остановиться.       Да, только с помощью Фреда, который гремел костями своей развалюхи за окном, но — смогла.       А Билли и Стю — нет.       Впрочем, думая сейчас об этом, Эмма понимает, что приписала это сомнительное достижение себе из чистой вредности.       Если бы не Фред, её бы никто не остановил. Она бы первая полезла им в штаны, преодолевая собственное смущение, потому что видеть, как Лумис с Мэйхером наслаждаются её прикосновениями, как они тянутся ей навстречу и смотрят вязкими, расплавленными взглядами, полными горячего желания, было просто охренеть как хорошо.       Но их прервали. И с учётом всех обстоятельств это было наилучшим исходом прошедших событий. Их отношения и без того закрутились довольно быстро для тех, что претендовали на серьёзность.       — Тухлый фильмец, — заявляет Стю, когда они выбираются из кинозала. Он останавливается, чтобы с расстояние закинуть пустой стаканчик из-под колы в мусорку, и попадает. Эмма молча подаёт ему свой для следующего броска. — Мне понравилось только, как мужик в начале на гриле поджарился и как уборщик на метлу насадился.       — Включи тебе нарезку с убийствами, и ты будешь в восторге, — на ворчание Билли Мэйхер только морщит нос. — Но я согласен, фильм получился так себе. Кроме спецэффектов и пары сцен он ничего нового не привносит. Никакого интересного переосмысления оригинала.       — Так ты смотрел?       — Да. Давно ещё, может, полгода назад — брал кассету по скидке в видеосалоне... А тебе как фильм, Эмма?       Бэрримор поворачивает голову в сторону постеров вышедших новинок и ведёт взглядом по счастливому лицу Сандры Буллок, взгляд которой сейчас кажется немного насмешливым.       Как фильм?       Если учесть, что первую половину фильма я думала о том, почему вы меня не трогаете, а вторую вспоминала о том, как вы меня трогаете, то, в принципе, на фон вполне сойдёт.       И для заполнения пауз между этими увлекательными сессиями.       — Нормальный, — она улыбается, движется вперёд, пока ложь легко, естественно течёт из её рта. — Мне было интересно, хотя пересматривать я бы не стала.       — Тоже не понравилась эта мутотень с инопланетянами?       — Скорее с беременностью, — она чуть морщит нос, и в голос закрадывается лёгкое, но искреннее отвращение. — Не люблю, когда эту тему мусолят. Особенно с посылом «буду любить его вопреки всему», когда он неведомая хрень.       Стю громко, несдержанно смеётся. Они выходят из кинотеатра в просторный светлый коридор и направляются к эскалатору вдоль магазинов.       — Нет, правда. Они забеременели непонятно как и непонятно от кого, но все дружно решили родить, хотя правительство предлагало им выход. Словно в комплекте с пузом шла ещё и лоботомия...       Мэйхеру нравится, как Бэрримор возмущается и как закатывает глаза от лёгкого раздражения. Он часто бросал взгляды на её милое лицо в кинозале, надеясь увидеть отблеск ярких эмоций, но замечал только спокойствие и заинтересованность происходящим на экране. А это не совсем то, на что они с Билли рассчитывали, когда решили её немного подразнить.       Они не строили никаких стратегий и планов мести — хотя Стю, безусловно, за вчерашний оборванный вечер хотелось отомстить её хорошенькой заднице, — и вообще решили сделать это спонтанно, незадолго до её прихода, но недооценили то, что у Эммы, похоже, выдержки куда больше, чем у них.       Потому что к середине фильма Мэйхер готов был кусать локти от желания её коснуться. Особенно когда её голая коленка так соблазнительно маячила перед глазами, что хотелось стиснуть её пальцами. Накрыть ладонью и не отпускать, пока свет в кинозале не включится.       Потому что Бэрримор, вроде как, вчера согласилась стать его девушкой. И девушкой Билли. Их девушкой. И перед этим фактом всё остальное меркло.       Он помнил, что они ещё должны поговорить и наверняка обсудить важные для Эммы вещи, но всё это казалось лирикой. Обязательной и нужной, но как продолжение уже начавшихся отношений, как их важная часть.       А тут — ни единого намёка на то, что её разрывает такая же тактильная жажда, как его. Билли, конечно, был тем ещё актёром и прятал свои желание ничуть не хуже, чем Эмма вчера вечером строила из себя приличную девочку перед миссис Лумис, но Мэйхер-то видел, как он на неё смотрит.       С тем же блядским желанием. С ожиданием, когда её самоконтроль даст трещину и она сделает первый шаг.       Стю вообще не понимал, как просидел весь фильм, ни разу по-нормальному до неё не дотронувшись. Наверное, сыграло острое желание, чтобы она так же кусала локти от жажды их коснуться. Но Эмма этого не делала.       А, может, если он правильно истрактовал все те её улыбки и почти гипнотическое покачивание стопой, то просто это желание старательно не показывала.       Мэйхер предпочитает именно так и думать.       Потому что вчера они все убедились в одном неоспоримом факте: их неебически друг к другу тянуло. А ещё ни его, ни Билли абсолютно ничего не смущало. Всё, что между ними происходило, было просто... правильным и желанным.       Особенно остро он почувствовал этот в тот момент, когда их с Лумисом костяшки соприкоснулись. Они вместе тискали её бёдра, Эмма с Билли упоённо целовались, а Стю смотрел на их влажные, скользящие друг по другу языки и думал только о том, как же охренительно красиво и возбуждающе это выглядит.       Что он часть этого безумия.       И ему это очень, очень нравится.       Так сильно, что он отказывался рассматривать те варианты ближайшего будущего, где Бэрримор забрала свои слова обратно и отказалась от них.       С учётом всех её сомнений и самой... специфики их предложения, она вполне могла это сделать. Но Мэйхер уверен, что не сделает, потому что ей тоже понравилось быть с ними.       Даже спустя сутки он отчётливо помнит, как лихорадочно блестели её голубые глаза, как она быстро вошла во вкус и целовала их так сладко, так упоённо, что он готов был скулить от удовольствия.       Так что — нет, они с Билли услышат от неё что угодно, но точно не отказ.       — Пошли в парк. Я знаю там одно укромное местечко... — Стю ведёт плечами назад, разминая слегка затёкшие мышцы, и уверенно идёт вперёд, не обращая совершенно никакого внимания на людские стайки, стекающиеся к кинотеатру на вечерний показ ужасов.       Втроём они выползают на улицу, под ласковый зной весеннего солнца. Апрель подходил к своему завершению, на следующей неделе им надо сдавать свои проекты, и Эмма чётко понимала: заканчивать с этим исследованием характеристик речи ведущего им с Билли придётся по отдельности и сшивать работу строго в библиотеке. Под зорким вниманием миссис Томпсон Билли и Стю вели себя сдержаннее.       Хотя Бэрримор почему-то была уверена, что дело не в пресловутом уважении к старшим, а в дискомфорте — библиотекарша спала с открытого глазами, и было не понятно: преисполнилась ли она в своём сознании или померла.       — ...у меня в следующую субботу дома никого не будет до позднего вечера. Можем взять что-нибудь из проката и завалиться ко мне.       О, нет-нет-нет, я на это третий раз не поведусь!       Не знаю, что у тебя дома за аномальная зона, Билли, но в девяти случаев из десяти мне хочется оставить одежду на пороге.       Мы это уже проходили.       Эмма понимает, к чему именно Лумис клонит и чем закончится их кинопросмотр втроём, хотя и не видит в его карих глазах откровенных намёков на пошлость. Кажется, что он не подразумевает под этим ничего конкретного и просто предлагает провести время втроём. И Бэрримор задумывается: это Билли так профессионально скрывает истинные намерения или она такая испорченная?..       — Я могу прийти, но позже, — говорит Стю. — Маме с папой ударило в голову провести какую-то дружеско-деловую встречу у нас дома, так что в пятницу я буду изображать хорошего сына.       — Жаль, что я этого не увижу.       — О, Эм, тебе бы понравилось! Я умею быть очень очаровательным!       — Когда молчишь, — беззлобно подкалывает Билли и сдвигается в сторону от широкой руки Мэйхера, намеревающейся толкнуть его в плечо. — А ты, Эм? Свободна?       Бэрримор сжимает губы и качает головой.       — Нет. Родители с Фредом уедут куда-то, и я буду сидеть с мелким.       Вопреки всем своим внутренним смущённым возмущениям, Эмма бы хотела провести с ними время. Зарыться в этот кокон из приятного внимания и страсти и забыть обо всех обязательствах перед отцом с матерью, хотя тревога упорно точила её изнутри.       Она не боялась секса с ними — она его хотела, очень хотела, — но опасалась того, что будет после него.       Той эмоциональной пустоты, которая легко могла в ней поселиться без единой на то причины, или... как следствие стремительного исчезновения интереса со стороны Лумиса с Мэйхером.       Она запрещала себе об этом думать и, когда была рядом с ними, просто наслаждалась моментом. Но мысли эти никуда не исчезали — они сидели на подкорке, как и всё, что она насильно пыталась забыть, и выползали как сколопендры из стыков плитки, стоило ей остаться одной.       — Если хочешь, то можешь прийти ко мне. Будем вместе смотреть «Никелодеон» и кошмарить моего брата.       Билли смеётся, а потом согласно кивает. Его не смущает компания восьмилетнего Роби и не отталкивает очевидное понимание того, что им необходимо будет придерживаться определённых рамок. Это были мелочи. Сковывающие, но вполне терпимые, и у него не было никакого желания отказываться от возможности провести время вместе.       — Давно не смотрел «Никелодеон», — улыбается Лумис. — Эд с нами будет?       — Нет. Засранец уже застолбил ночёвку у друга, свалит ещё до отъезда родителей.       — Если получится, я тоже свалю к вам. Не хочу несколько часов подряд слушать о том, какая Лесли замечательная.       Бэрримор бросает внимательный взгляд на Мэйхера и замечает тень раздражения, скользнувшую по его лицу. Она ничего не говорит, оставляет свои размышления при себе и решает не портить момент лишними расспросами.       У неё ещё будет возможность узнать их получше.       Очень много возможностей, потому что со вчерашнего дня она, вроде как, стала их девушкой.       И Эм всё ещё не понимает, как её угораздило...       Несмотря на настрой Мэйхера показать им укромный уголок парка, они сворачивают с нужной дороги и просто гуляют. Слоняются по знакомым улочкам и разговаривают. Упоённо, долго, обо всём, что приходит на ум.       Бэрримор погружается в эту лёгкость с головой и напрочь забывает обо всём, что её беспокоит. Ей нравится слушать их рассуждения, нравится делиться своими мыслями и обсуждать разные темы, поэтому все посторонние тревоги временно отходят на второй план.       Ей просто... хорошо. И она жадно упивается происходящим.       Больше не пытается себя сдерживать: смотрит на них в открытую, не стесняясь того, что иногда зависает, наблюдая, как солнечные лучи мягко подсвечивают их радужки, как тени медленно сгущающихся сумерек ложатся на мужские фигуры, делая их чуть массивнее. Эмма ими любуется, и, даже не испытывая сильного смущения, всё равно ловит себя на мысли, что осторожничает.       Это выходит само собой — она ещё совсем не привыкла к мысли, что они вместе.       К моменту, когда они всё же добираются до парка, ноги немного тянет. Они нагло оккупируют отдалённый уголок и размещаются за столом для пикника. Он отличается от тех, что стояли в начале и середине парка: старенький, неказистый, с облупленной серой краской, свисающей с углов лохмотьями.       Наручные часы показывают начало десятого, и ей бы, наверное, стоило уже собираться домой, но — не хочется. Ни шевелиться, ни говорить, ни анализировать.       Только сидеть, забивая до отказа лёгкие ароматом вечерней прохлады и сладким, тягучим запахом жасмина, стекающего с пышных кустов. И слушать, как Стю и Билли обсуждают трибьют-фестиваль в Сан-Диего по случаю годовщины смерти Курта Кобейна.       — Замёрзла? — Лумис касается её щеки согнутыми пальцами. Аккуратно, будто боится напугать её, вырвав своими прикосновениями из глубокой задумчивости. Отводит светлую прядь в сторону, касается лица смелее с такой нежностью, что Эмма не решается заговорить, боясь спугнуть собственные ощущения, то ласковое тепло, растекающееся по телу от его касания.       Она медленно качает головой.       — Нет.       Билли ведёт пальцами ниже, к линии её челюсти, чтобы вскользь мазнуть большим пальцем по её подбородку.       — Но ты холодная.       — Да, Эмс, как ледышка, — говорит Стю, прижимая свою широкую ладонь к её плечу.       Только сейчас, ощущая разницу в температуре, Бэрримор замечает, что действительно немного замёрзла.       — Да? — Эмма рассеянно жмёт плечом и улыбается, следя за тем, как Лумис стягивает с себя рубашку. — Не заметила.       Мэйхер перекидывает одну ногу через скамью, чтобы разместить между ними Эм. Он наблюдает за тем, как она натягивает на себя рубашку Лумиса, а потом поправляет согнувшийся ворот, аккуратно вытягивая из-под него волосы.       Бэрримор откровенно млеет. Она прилагает все усилия, чтобы сдерживать улыбку и не выглядеть со стороны, как растёкшаяся от внимания блаженная дурочка. Но ей до безобразия хорошо, и поэтому она только отклоняется назад, теснее прижимаясь лопатками к твёрдой груди Стю. Он обнимает её одной рукой, и Эмма кладёт пальцы на его тугое предплечье, чувствуя, как жар его тела согревает замёрзшую кожу на ключицах.       Взгляд её, разморенный неожиданной лаской, опускается вниз, туда, где ладонь Билли касается её прохладной кожи. Она видит, как скользят его длинные пальцы по её колену, как они чертят обжигающе-горячие линии вверх по бедру, едва-едва сдвигая подол платья, но не залезая под него.       Бэрримор следит за его монотонными, аккуратными движениями завороженно, пробуя на вкус новые ощущения. Вчера они трогали друг друга настойчиво и несдержанно, в голове не было ничего, кроме страсти, толкающей на безрассудство, а сегодня всё... было спокойнее. Нежнее, неторопливее, но вся её сущность отзывается на это с такой же жадностью.       Мир превращается в пятна запахов и полутонов — синих, серых и чуть сиреневатых на горизонте. Куски неба иногда проглядываются сквозь кроны деревьев, но размытые росчерки облаков никого из них не интерсуют.       Эмма накрывает своей ладонью руку Билли. Ведёт пальцами по тонкой коже на костяшках, по упругим, синеватым линиям вен, запоминая то, как красиво его ладонь обнимает её колено и как нужно, приятно это ощущается.       — Вам нормально?       Вопрос её проваливается в густую тишину. Стю склоняет голову и тепло жмётся щекой к светлым волосам.       — Что, Эм?       Слов не находится. Они оседают на языке нелепыми, скомканными фразами, и Бэрримор приходится приложить усилия, чтобы сформулировать что-нибудь внятное.       — Что мы вместе. Что вы оба меня касаетесь...       Ты немножко припоздала с вопросами, солнце.       Билли коротко, беззлобно усмехается. Он чуть сильнее сжимает пальцами её коленку, чтобы дать явственнее ощутить своё присутствие и заразить спокойной уверенностью. А потом обменивается взглядами со Стю, заранее зная, что увидит в его зрачках абсолютное понимание.       Им не нужно было проговаривать свои мысли и ощущения вслух, чтобы сходиться во мнении: в образовавшейся ситуации их абсолютно всё устраивает.       — Мы понимали, на что шли, когда предлагали тебе отношения. Так что да, Эмма, нам нормально. Нам это нравится, — он делает небольшую паузу, и голос его наполняется игривыми, соблазнительными нотами. — На практике даже больше, чем в теории...       — Я серьёзно, — с лёгким возмущением говорит Эмма, уводя голову в сторону от губ Стю, наметивших оставить след на её порозовевшей щеке. — Я спрашиваю, потому что не знаю, как себя вести. И не хочу вас чем-то обидеть.       — Это поэтому в кино ты нас не трогала? — весело интересуется Мэйхер. — Потому что переживала, что если полапаешь Билли за ляшку, то я обижусь? Ну, так напрасно — мне нравится, когда ты делаешь то, что хочешь. Хочешь трогать Билли — трогай. Главное, чтобы ты и меня с тем же желанием лапала.       О, поверь, с этим у меня точно нет никаких проблем.       Эмма так и порывается озвучить мысли вслух, но вовремя прикусывает кончик языка и заполняет тишину только шумным выдохом. Стю признаётся в своих ощущениях искренне и просто, без фальши и увиливаний, но Бэрримор не позволяет себе обмануться этой лёгкостью и вычленяет то, на что ей удобно ответить.       — Вообще-то, я не трогала вас потому что не хотела тешить ваше эго. В конце концов, это наше первое свидание, с чего я должна делать первые шаги?       Но тоже — искренне.       Заставляя Билли тихо рассмеяться.       — Свидание? — невинно уточняет Лумис, приподнимая брови. В его карих глазах мелькает такая откровенная беззлобная насмешка, что Эмме хочется шлёпнуть его по плечу. Или по заднице. — Мы же договорились, что это дружеская встреча.       Бэрримор громко цокает и раздражённо закатывает глаза, пока Билли и Стю, довольные произведённым эффектом и, несомненно, собой, смеются. Изначально она не планировала идти у них на поводу, но искренность Мэйхера развязала последние узелки самоконтроля.       — Ну, раз у нас дружеская встреча, то я, пожалуй, пересяду, — Эмма плавно подаётся вперёд, намереваясь встать, но мужские руки на её теле не дают сдвинуться. Лумис давит ладонью на бедро, Мэйхер крепко теснит обратно её спину к свой груди и зарывается носом в волосы у лица.       — Эмс, это идея Билли. Я говорил, что она дурацкая.       — Ничего ты мне не говорил.       — Я подумал!       — И молча согласился.       — Это потому что ты на меня надавил.       — Это каким же образом?       — Ты посмотрел на меня как моя мама. Мне было этого достаточно. Я очень чувствительный.       Бэрримор весело смеётся, пока Стю, прикрываясь ею, пытается уйти от щелбана Билли.       На время она больше не смотрит и особо не думает о том, что родители будут переживать. По приходу домой они обязательно встретят её волнением, облачённым в претензии, но даже это не способно будет испортить ей настроение. Главное не улыбаться слишком широко, чтобы не провоцировать лишних вопросов — уж родителям о своих отношениях она не собирается говорить.       Да и никому другому в принципе.       — Стю прав, — заявляет Билли, довольно оседающий на своё место, когда всё же ухитрился щёлкнуть друга по лбу. Его тёплая большая ладонь снова находит женское бедро. — Делай то, что хочешь, Эм. Нам хорошо втроём, поэтому мы и вместе.       Лумис говорит спокойно, но твёрдо. Он был уверен в собственных словах и ощущениях и понимал, что Бэрримор, как и им, просто нужно время привыкнуть. Судя по вчерашнему вечеру, совсем немного времени — пару недель, может, чуть больше, и первая неловкость сойдёт на нет.       Потому что вчерашним вечером Билли не смущало даже наличие родителей внизу — он был настолько погружён в происходящее между ними безумие, что не думал ни о чём. Просто наслаждался тем, как охренительно правильно ощущалась их близость.       Ему нравилось, какой пылкой была Эмма, как её тело отзывалось на их прикосновения и как она тянулась к ним обоим. Лумис только лишний раз убедился, что они поступили правильно, когда предложили ей отношения.       Потому что вместо того, чтобы сейчас тонуть в сумерках парка и наслаждаться друг другом, они могли коротать время по одиночке, разбитые и разочарованные. Билли не нравилось даже думать об этом — такой вариант будущего угнетал и оставлял после себя назойливое ощущение одиночества.       — Я тут подумала кое о чём... — Бэрримор пару раз шлёпает пальцами по предплечью Мэйхера, и он покорно расслабляет руку, давая ей выбраться из плена их тепла и сделать пару шагов вперёд от скамьи. Она выдерживает небольшую паузу, собираясь с мыслями, и они терпеливо ожидают продолжения, обратив всё своё внимание на её фигуру. — Помните, что вы тогда сказали? Что мы можем не говорить никому о наших отношениях, если я не хочу...       Расслабленная, беспечная улыбка стекает с лица Лумиса. Она остаётся в слегка приподнятых уголках рта, как напоминание, что он воспринимает её слова серьёзно, но не в штыки.       Стю смотрит на Эм с не меньшей сосредоточенностью, ощущая, как в грудине растёт напряжение, навеянное лёгким волнением.       — И я не хочу никому говорить о наших отношениях. Не потому, что стесняюсь вас или ещё что-то, а потому что... никто не поймёт. Ни друзья, ни родители, ни общество. И нам всем будет лучше, если о нас никто не будет знать, — Эмма стискивает зубами нижнюю губу, смотря на их лица, опасаясь, что встретит неприязнь, сопротивление или обиду. Но ничего, кроме спокойного понимания, в них не видит и продолжает уже расслабленнее. — До выпускного. До момента, пока мы не поступим в колледж и не уедем из города, потому что только тогда мы будем в менее уязвимой позиции. А пока мы полностью зависим от родителей, и, думаю, новость о наших отношениях их точно не обрадует.       Бэрримор не то чтобы очень хорошо знает родителей Мэйхера и Лумиса, но предсказать их реакцию не сложно — никто не будет рад их отношениям. Они не укладываются ни в одни рамки и ни в одну из множества версий будущего, которое придумали для них родители.       Эмма знает: скажи она такое своей семье, то с ней бы провели профилактическую беседу и затаскали по психологам.       Мама бы сказала: «Я знала, что что-то будет не так». Не ей, конечно, а отцу. Тихо, задушенно, давясь виной и слезами, пока он бы в попытках её успокоить твердил, что это просто подростковая дурость.       Что всё образумится.       Что Эмма снова станет нормальной. Через время, но обязательно станет.       — Хорошо, — отвечает Билли, кладя локти на колени и сцепляя руки в замок. — Мы никому не скажем, Эм.       Он знал, что так будет. Знал, что она об этом попросит и понимал, что это действительно довольно логичное и единственно-верное решение в их ситуации. В конце концов, она от них не отказывалась, просто выражала здравые опасения.       Потому что их правда никто не поймёт.       И они, школьники, зависимые от родителей, ещё не могут диктовать свои правила.       — Это получается, на людях мы будем вести себя с тобой как друзья?       Эмма без слов поджимает губы и кивает головой, подтверждая догадки Мэйхера. Он только морщится и громко стонет, почти скулит от осознания, что ему придётся учиться контролировать свои тактильные порывы, чтобы вместо дружеских объятий случайно не щупнуть Бэрримор за задницу.       Он пару часов-то с трудом выдержал, а тут...       Стю это не нравится, но не сказать, чтобы он ожидал чего-то иного. Это было закономерно, и у них просто не было другого выбора.       — Но если ты будешь провоцировать меня как вчера, Эмс, то пеняй на себя.       Бэрримор весело, довольно улыбается, но ничего не говорит — ей слишком нравится дразнить и провоцировать их, чтобы обещать от этого отказаться.       — Тогда...       — Нет, — отрезает Эмма, не давая Билли продолжить. К её лицу снова прилипает серьёзность, и Лумис, привстав в намерении подойти к ней, садится обратно. — Есть ещё кое-что, что я хотела бы вам сказать.       — Что именно?       В этот раз Бэрримор не делает никаких пауз, не тушуется, не подбирает слова. Она смотрит на них прямо, жёстко, и в тон её голоса закрадывается ощутимая прохлада.       — Я не потерплю посторонних людей в наших отношениях. Мы втроём — и всё. Если вы мне измените, я просто уйду. Я не буду устраивать скандалы, истерики, разбираться, кто виноват... Мы просто расстанемся, и я никогда к вам не вернусь. Мне не важно, в каком состоянии вы это сделаете, будете ли вы обижены, пьяны, обкурены — потому что всё, что для меня будет иметь значение, это то, что в тот момент вы выбрали не меня. А мне не нужны рядом люди, которые выбирают не меня.       Слова насквозь пропитаны сталью и бескомпромиссностью. Билли и Стю впервые видят Эмму такой холодной, жёсткой и решительной, что на пару мгновений просто... зависают. Не от самого смысла её монолога, а от того, в какую форму он был упакован.       Билли чуть склоняет голову набок, жадно, внимательно всматриваясь в черты её красивого лица. Он не отрывает от неё прямого взгляда, ощущая, как в грудине возится интерес, сплетённый с притяжением и восторгом.       Потому что ему охренеть как нравятся её прямота и твёрдость, граничащая с ультимативностью.       И он слышит, как Стю шумно дышит рядом с ним.       Мэйхер изгибает губы в лёгкой ухмылке. Его голубые глаза лихорадочно блестят, потому что Эмма ещё не договорила, а ему уже хочется вылизать её рот — чтобы она почувствовала, как он, блять, её обожает.       И насколько ему от неё сносит крышу.       — Так что если вы с этим не согласны, то предлагаю всё закончить прямо сейчас.       Билли выныривает из лёгкого оцепенения первым.       — У меня дежавю... — произносит он тихо, на выдохе, и аккуратно подбирается к Бэрримор. Становится вплотную, уверенным движением кладёт ладонь на талию и склоняется, чтобы прикрыть глаза и провести кончиком носа по её прохладной скуле. — Как же ты любишь делать поспешные выводы...       Эмма обнимает ладонью его локоть.       — Разве я делала? Я просто предупреждала.       — Так, что я даже немножко завёлся, — хрипловатый голос Стю касается её виска с другой стороны. Он подошёл к ней со спины, и она чувствует, как его широкие ладони по-собственнически обхватывают её бёдра. Эм усилием воли держит себя в руках, чтобы мозг окончательно не поплыл от сочетания неторопливой ласки Лумиса и жадных, пылких прикосновений Мэйхера.       Ей нравится их близость, она хочет нырнуть в неё с головой, но хочет услышать в ответ на свою тираду что-то серьёзнее и весомее флирта.       Билли обхватывает её лицо тёплыми ладонями.       — Эмма, — он зовёт, и Бэрримор покорно встречается с ним взглядом. Его карие глаза в вечернем мраке кажутся ещё темнее и привлекательнее. — Мы выбрали тебя. И будем выбрать всегда. Сегодня, завтра, через несколько лет, мы будем выбирать тебя.       Я очень, очень хочу в это верить, Билли.       Ты просто не представляешь, насколько...       Эмма не говорит этого вслух. Ей кажется, что если она сейчас откроет рот и скажет хоть что-то, то непременно испортит момент, и он рассыпется. Вечерний холод пронзит позвоночник ледяными иглами, и даже рубашка Лумиса её не спасёт.       — Эмс, — Стю склоняется, чтобы обжечь дыханием её ухо и нагло, бесцеремонно стиснуть левый бок своими длинными пальцами. — Ты думаешь, мы собираемся тебя с кем-то делить? Не-ет, солнышко, ты только наша. И нам нахер никто не нужен, кроме тебя.       Ох, блять.       Я совсем, совсем не понимаю, почему вы так на меня действуете.       Пару касаний, пару предложений — и я уже готова биться в экстазе.       Эмма медленно моргает, как приласканная кошка — тепло, окутывающее её с двух сторон, внезапно заставляет ощутить себя такой защищённой и желанной, что неширокая, блаженная улыбка сама оседает на её губах.       — Только мы троё. И всё, — Билли припечатывает слова к её губам, и Бэрримор охотно отвечает на его поцелуй. Чуть отклоняя голову вбок, чтобы явственнее ощутить, как влажный рот Мэйхера касается сгиба её шеи.       В голове ни единой стройной мысли, только пульсация медленно нарастающего желания. Более сдержанного, какого-то... иного, отличающегося от похоти и страсти.       Влажные губы Билли скользят по её губам медленно, тягуче, сводя с ума неторопливой лаской, и Эмма на короткое мгновение теряется, когда её челюсть обхватывают грубоватые пальцы и темп резко сменяется.       Мэйхер сминает её рот своим в пылком напоре, и Бэрримор отвечает ему тем же, стискивая его ладонь у своих рёбер.       На часах уже десять и, когда она вернётся домой, мама будет очень расстроена.       Но ей будет на это абсолютно плевать.