Elia's Birthday

В комнате Элии Валарис было светло и просторно. Высокие арочные окна распахнулись навстречу утреннему ветру, и мягкие лучи солнца лились на мраморный пол, отражаясь в хрустальных подвесках люстры и разливаясь золотым светом по стенам. Воздух был наполнен ароматом лаванды и свежевыстиранных тканей — откуда-то с балкона доносилось стрекотание птиц. Летний день едва начался, а в этой комнате уже царила девичья нега. — А потом прямо в губы! — восторженно всплеснула руками Висенья, сев на пуховое одеяло и закручивая локон на пальце. Глаза её блестели, щеки вспыхнули румянцем. — Сначала грубо, как будто хотел вгрызться, не давая мне и секунды на вдох... а потом... — её голос стал мягче, почти шепот — так нежно, будто прикосновение к щеке могло разбить меня. — Хватит! — простонала Элия, драматично падая на подушки и закатывая глаза. — В четвёртый раз я этого рассказа не вынесу. — Она хмыкнула и добавила, прищурясь: — А когда со мной пробовала, такой реакции не было. Подушка с размаху полетела ей в лицо. Висенья засмеялась, вспоминая. Когда-то, давным-давно, они втроём — она, Элия и Хелис — пытались понять, каким может быть первый поцелуй. Тогда они смущённо прижимались губами друг к другу, краснея до ушей. Она тогда ничего не почувствовала, кроме жара и смятения. Зато сейчас... Сейчас всё было иначе. Может, дело было в Вхагар — древней и устрашающе прекрасной, на чьей спине происходил тот момент. Может, в том, что Эймонд — тот, кто в детстве смотрел сквозь неё, словно через призрак или не пускал возможности задеть. Он тогда не пригласил её ни разу: ни на первом пире, где она была с матерью, ни на втором, где блистали девицы из дома Баратеонов. Но вчера — сам подошёл. Сам поцеловал. Не отпустил. И одним поцелуем дело не ограничилось. Второй — чуть дольше, чуть медленнее. Он пил её вкус, будто пытался запомнить до последней крупицы. А когда его язык осторожно коснулся её губ, она отшатнулась. То ли испугалась, то ли сердце вдруг сжалось — она до сих пор не поняла. — Потом мы долго говорили… ну, ни о чём, — пробормотала Висенья, глядя на собственные ладони. — И ещё я пригласила его на твой день рождения… — Что?! — Элия резко села, волосы её растрепались, а взгляд вспыхнул, как у рассерженной кошки. — Нет, скажи ему, что всё отменяется. К черту его. — Почему? — Висенья нахмурилась, чуть подавшись вперёд. Она знала, что Элия не любит сюрпризов, но в этом было что-то большее. — На его лице написано "Семеро", — отрезала та, поднимая палец. — А если нет — то "сожжение". Ты же знаешь, как проходят мои праздники… — Элия театрально закатила глаза. — Ты представляешь, как он впишется туда? — Он придёт. — Висенья встала и подошла ближе, скрестив руки на груди. — И, между прочим, всё началось именно благодаря тебе. — Что? — Элия нахмурилась, не понимая. — Когда это я… — Когда ты орала на всю округу моё настоящее имя, — напомнила Висенья, поджав губы. — Ты бы ещё родословную выдала и имя моей матери. Элия застыла. Потом, тяжело выдохнув, вспомнила тот вечер — и скорчила виноватую гримасу. — Ладно… — буркнула она. — Но ты должна мне ответную услугу. Отвлечёшь моего нерадивого жениха, пока я буду праздновать с Аддамом. — Ты хочешь пустить жениха в закрытую часть праздника? — прищурилась Висенья. — Зачем мне его отвлекать? Просто не приглашай его. — Если бы всё было так просто, я бы и без тебя додумалась. — Элия раздражённо фыркнула. — Дядя всё равно пустит его. Ты же знаешь, какой он… Да, дядя Элии со стороны матери был её самым преданным союзником в борьбе за наследство. И самым внимательным надзирателем. Помолвка с его сыном — лишь гарантия, что все богатства семьи останутся «внутри». И сын его не останется без гроша в будущем. — Ладно, я отвлеку, — нехотя выдохнула Висенья. — Ты мне услугу — и я тебе. Девушки наконец рассмеялись. Напряжение спало, уступив место обычной суете. Они сели у трюмо, разбирая коробки с лентами и бусинами. Висенья показывала разработку нового платья, а Элия планировку своего праздника, даже Хелис, обычно погружённая в вышивку, отложила свою шляпу и присоединилась, ловко подбирая ткани и комментируя платья.

***

В Красном Замке, в зале Малого совета, стояла, как всегда, напряжённая и многолюдная атмосфера. Стражники у дверей, писцы, слуги, суетливо разносящие свитки и вино... Но теперь, когда заседание закончилось, зал опустел — остались лишь двое: Отто Хайтауэр и его дочь королева Алисента. Отто сидел за массивным столом совета, опершись на него одной рукой, задумчиво постукивая пальцами по темной, отполированной поверхности. Перед ним — кубок красного вина, нетронутый. Алисента стояла у высоких окон, где слабый свет полудня стекал по старым витражам. — Эймонд прислал оружие для охраны столицы, — коротко сказал Отто, не поднимая глаз от кубка. Алисента, бледная и усталая от бессонных ночей у постели Эйгона, резко обернулась, словно только сейчас осознав смысл его слов. — Из Дорна? — переспросила она, в голосе её сквозила усталость и раздражение. — Того самого оружия, что подстрелило королеву Рейнис? Он уже отправлял оружие в прошлом году. Зачем ещё? Она тяжело опустилась в кресло напротив, медленно сжав тонкие пальцы в замок на коленях. Отто поднял взгляд. Морщины у его глаз стали глубже. — Для охраны столицы, в случае... неожиданностей, — ответил он, делая вид, что не замечает обострившейся тревоги дочери. — Мы собираем армию Староместа, вводим их людей в ряды стражи столицы. Но этого недостаточно. Почти все драконы Рейниры выросли — а значит, мы должны быть готовы встретить их. И не только их. Он взял кубок, сделал глоток, вино тонкой струйкой стекло по краю. — Так как союз с Триархией уже дело решённое, они сами отправляют нам обновлённое дорнийское оружие, — продолжил он с ленивым вздохом, словно говоря о пустяке, а не о потенциальной угрозе. Алисента устало откинулась в кресле, закрыв глаза на миг. — Я всё ещё сомневаюсь в этом решении, — сказала она глухо. — Не опасно ли впускать их так близко к столице? Они всё ещё враги, какими были всегда. Её голос дрогнул, словно тень былого недоверия вновь ожила в памяти. Отто рассмеялся коротко, безрадостно. — Всё, чего они хотят, — это голова Деймона и его дракона. — Он снова отпил вина и только после этого добавил: — А если появятся другие амбиции... Эймонд сожжёт их. Тон Отто был холоден и спокоен, словно это было неизбежной частью плана. Его уверенность понемногу передалась Алисенте. Она выпрямилась, глядя в окно на серые стены замка, за которыми шептал ветер. — Гвейн писал что-то про Джехейру? — вдруг спросила она, отвлекаясь от тяжёлых мыслей. В её голосе появилась тёплая нотка — воспоминание о её маленькой внучке. Отто кивнул, и на его губах появилась тень довольной улыбки. — Учится вышивке, как и полагается леди в Староместе. Постигнет управление хозяйством. В будущем она будет править Западом — как жена Ланнистера. Гордый блеск мелькнул в его глазах. Он вспомнил, как ещё два года назад заключил эту помолвку — тихо, хитро, в обход всех ожиданий. Гордые львы Ланнистеров нуждались в постоянной подпитке лестью и выгодами. Стоило ослабить хватку — и они забыли бы про свои клятвы. Не будь Отто столь быстр, возможно, старший бастард Рейниры, Джейкейрис, сумел бы склонить Ланнистеров на сторону чёрных, когда приезжал в Ланниспорт искать поддержки. Умный ход, достойный уважения. Но и сам Отто был не новичок в интригах: он не просто предотвратил измену, но и укрепил союз тайной помолвкой — связав Джехейру с одним из сыновей Джейсона Ланнистера. Тем самым закрыв путь любым притязаниям Эйгона, сына Деймона. Алисента слушала отца молча, но её глаза немного посветлели. Хотя страх за сыновей и внучку всё ещё жил в её сердце, в такие моменты она верила: возможно, победа ещё возможна.

***

Эймонд сидел в полутемных покоях, опершись локтями о подлокотники массивного кресла. За высокими окнами сгущались тени вечера; тусклый свет фонарей едва касался гранёных бокалов на столике. В комнате пахло железом мечей и кожей переплетённых книг. Вновь и вновь перед его мысленным взором вставало лицо генерала — вежливое, отстранённое, равнодушное. Даже намёка на заинтересованность в их союзах. Эймонд сжал руку в кулак. Какую ещё цену он мог бы предложить? Дед уже пообещал голову Деймона другим людям из Триархии. Корлис? Староват, никому не нужен. Золото? У них своё навалом. Союзы? Все заняты. Его мысли метались, как раненая птица. Может, если бы Мейлор был старше, их союз смог бы укрепить позиции. Но мальчик всё ещё прячется за материной юбкой. Поздно. Как всегда, всё поздно. Если бы он сам женился тогда, в возрасте Эйгона, — теперь бы имел детей чуть младше близнецов. Но... Его взгляд невольно скользнул к камину, где рядом на деревянном столике лежали прозрачные платья, что забыла племянница в прошлый раз. Отражение пламени дрожало в серебре кубков. С самого дня их помолвки одна мысль не отпускала его: стоило ли оно того? Да, его тщеславию льстило получить последнюю чистокровную кровь драконьего рода. Даже если она — дочь врагов. Даже если внутри её глаз всё ещё беззаботная детская радужка. "Пятнадцать... или даже меньше," — с тяжёлой усталостью подумал он. Воспоминание о вчерашнем вспыхнуло в груди: её испуганный взгляд, когда он притянул её слишком резко. Дрожь, едва уловимая. Не время. Не сейчас. Пока что она всего лишь девочка, украшенная драгоценностями и наивными мечтами. Что толку от жены, которая умеет лишь танцевать и выбирать что надеть на завтра? Набожная, скромная и вздумчивая жена вот он какой он видел свою избранницу в будущем. Глухой стук в дверь отвлёк Эймонда от тяжёлых мыслей. — Ваше высочество, вам доставили приглашение, — склонился слуга, аккуратно положив пергамент на стол. Принц лениво поднялся с софы. Его шаги глухо отзывались в тишине. Лист был тонким, с полупрозрачными прожилками белых лилий, как будто цветы вплели прямо в ткань бумаги. К уголку письма кто-то заботливо прикрепил крохотный засушенный бутон — жест, который казался одновременно трогательным и излишним. Он медленно развернул письмо. Почерк был ровным, старательным, чуть неровным на заглавных буквах. Висенья приглашала его на прогулку и сообщала, что купила украшения для Вхагар, жалуясь на старое, некрасивое седло. Эймонд позволил себе короткую, почти незаметную усмешку. Девичья непосредственность скользнула по сознанию, не зацепившись — как лёгкий ветер, которому здесь не было места. Он оставил письмо без ответа, так же как и следующее. И ещё одно. На столе постепенно копилась маленькая стопка невостребованной заботы.

***

Комната, в которой репетировала Висенья, утопала в мягком полумраке. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь тонкие шторы, играли на стенах позолоченными бликами. В центре стояла высокая башня из бокалов, будто хрустальный монумент капризу и роскоши. Принцесса, в расшитом серебром платье, уверенно подошла к ней, взяла длинную серебрянную палку с набалдашником из стекла и прицелилась. — Всё тренируешься? — голос Элии раздался с кровати. Та, как всегда, появилась неожиданно, грациозно плюхнувшись на огромные шёлковые подушки. В её взгляде сквозила усталость, но губы были искривлены в привычной, лукавой полуулыбке. — Да ладно, все свои будут. Чего такая взволнованная? — Не только свои, — не оборачиваясь, ответила Висенья. — И дядя тоже. Не хочу опозориться. — Думаешь, он придёт? — фыркнула Элия, перебирая складки на подоле платья. — Уже третий день как игнорирует тебя. Забудь о нём. Я пригласила симпатичных танцовщиков. Как ты любишь. — Они мне не интересны, — холодно отозвалась принцесса, отмеряя точку удара. — Главное чтобы смотрел только он, но и от внимания остальных гостей не откажусь. С этими словами она выпрямилась, гордо расправив плечи. Белые волнистые, как снежная пена, волосы скользнули по спине. Элия тихо хмыкнула, но глаза её заблестели от смешка. — Это потому что он тебя игнорирует? — усмехнулась она. — Обычно ты теряешь интерес сразу после взаимности. Висенья взмахнула палкой, но не рассчитала силу. Послышался звон разбивающихся бокалов, и алое вино брызнуло на её платье, как кровь на снег. Лицо девушки побелело. — Если ты так сделаешь на моём празднике — можешь не выступать, — сказала Элия с равнодушием, за которым, впрочем, легко читалось веселье. — Хелис, зови слуг. Хелис, которая до этого мирно вышивала кружево в углу, поднялась и молча вышла из комнаты. — Что ты сказала? — нахмурилась Висенья, поворачиваясь к подруге. — До разбития? — Что ты обычно бросаешь своих ухажёров сразу, как только они влюбляются в тебя, — спокойно ответила та, подперев голову рукой. — Мы меняем танцевальные группы почти каждые три месяца, и каждый раз пока мы ищем новую группу ты успеваешь зацепиться за кого-то нового, компенсируя внимание. Элия говорила это не с осуждением — скорее, с удивлённой наблюдательностью. Она давно привыкла к капризной натуре принцессы, что была просто жадная до внимания. — Я их не обижала, — пожала плечами Висенья. — Я всегда отправляю подарки. Что им ещё нужно? — Мешочек с золотом через Хелис и исчезновение — звучит очень заботливо, — ухмыльнулась Элия. — Забудь. Висенья раздражённо выдохнула: — Это мне карма? Получается из-за их проклятия я никогда не получу внимания от дяди? — Может быть. Вспомни, что ты вытворяла. Может, расхваливала при нём кого-то? Или оттолкнула во время поцеловала ? Принцесса нахмурилась, вспоминая. Разговоры были в основном про драконов. И про то, как она назвала белого дракона серым. Глупо. Безобидно. — Поцелуй... — тихо начала она. — Когда он начал... ну... языком... Я немного опешила. Может, из-за этого... Элия расхохоталась. Смех её разнёсся по комнате, звеня колокольчиками. — Вот и ответ! — произнесла она, вытирая глаза. — На Вхагар, да ещё и оттолкнуть его — не каждый простит. — И что теперь мне делать? — в отчаянии воскликнула Висенья, схватившись за голову. Элия, крутя на пальце цепочку с золотым солнцем, задумалась. Её лицо приняло выражение, как у стратега на военном совете. — А ты это платье наденешь? — спросила она, оглядывая не законченный наряд принцессы, что стоял сзади. Белое платье с выщитами птицами синего цвета. — Да. Что с ним не так? — Хорошее платье, но он его даже не заметит. Нужно что-то, что вытянет его из равновесия. Что-то, что скажет за тебя больше, чем просто слова. Висенья откинула белые волосы назад, обнажая изящную шею. Элия приблизилась, её взгляд скользнул к красному пятну. — А это что? — бровь приподнялась с интересом. — След страсти? — Это... это от той штуки для завивки волос, — пробормотала Висенья. — Он ничего не делал, кроме поцелуя. — А выглядит так, будто сделал, — хитро усмехнулась Элия. — Кажется, я придумала… Она многозначительно взглянула на вошедшую Хелис, потом на принцессу. Глаза Элии горели — как всегда, когда она затевала что-то.

***

Эймонд стоял у окна, поправляя манжеты темно зеленого камзола, украшенного серебряной вышивкой — цвета, которые он считал единственно приемлемыми для принца. Его настроение было как туго затянутая струна. Он всё ещё не понимал, зачем господин Валарис с таким рвением звал его на этот вечер. Возможно, просто хотел блеснуть — две королевские особы под его крышей, не каждый день такая возможность выпадает. Он уже почти решил, что пробудет лишь первые часы, поднимет бокал, скажет пару вежливых фраз — и исчезнет. Особенно если компания племянницы окажется неизбежной. — Экипаж готов, Ваше Высочество, — раздался за спиной бодрый голос Оскара. Последнее время телохранитель ходил с самодовольной улыбкой, почти сиял. Может, потому что скоро отправится домой в Старомест, а может, потому что Эймонд перестал видеться с Висеньей. Оскар не раз позволял себе замечания, мол, "она за один вечер жалование целой роты солдат потопила". Принцу было неприятно это слушать, но ещё неприятнее — подозрение, что всё услышанное Оскар мог передавать Отто. Особняк Валарисов встретил их струями фонтана во внутреннем дворе — свежие, наполненные запахом розовой воды. Внутри — арки, расписанные пастельными фресками, витражи, мягкий золотистый свет. Дом был с претензией на величие, но Эймонду он показался копией вестеросских манер с излишней восточной пышностью. Навстречу вышел сам хозяин. Напыщенный, в пурпурно-золотом одеянии, с круглым, потным лицом и навязчивой улыбкой. — Принц Эймонд! Какая радость! — он двинулся навстречу с распростёртыми руками, словно они были друзьями с детства. — Я уже опасался, что вы слишком заняты, чтобы прийти. Эймонд внутренне фыркнул. Два письма, запечатанных личной печатью Валарисов, не оставили ему шанса отказаться. Но лицо его осталось непроницаемым: — Как я мог отказать столь почтенному лорду, находясь в Пентосе? Хозяин рассмеялся и повёл его в зал, где уже гудела музыка и разговаривали гости. В воздухе витал запах вина, смолы, духов. Золотые браслеты звенели на запястьях женщин, свечи переливались в бокалах. — На самом деле, — с заговорщической улыбкой прошептал Валарил, — Элия, моя единственная дочь, настаивала на вашем присутствии. Обычно она ни о чём не просит на день рождения. Но тут... — Вот как, — сухо отозвался Эймонд. — Не припоминаю, чтобы мы с ней когда-либо общались. — Возможно, хотела взглянуть на других королевских особ, — всё так же весело добавил лорд. Фраза ударила, как пощёчина. Словно они — просто редкие звери из королевского зверинца. Ни он, ни Висенья, в глазах пентосцев, не более чем диковинки — наследники без шансов на трон. Усмехнувшись про себя, Эймонд взял кубок вина и отстранился от хозяина. Вечер тянулся. Музыка, разговоры, танцы — всё казалось чужим. Он успел переговорить с магистром о волнениях в Пентосе, его это совсем не волновало. Лишь бы вольные города не поддержали Рейниру из-за старой дружбы с Деймоном. Он заметил движение — красный шёлк, знакомые кружева, открытая спина с тонкой золотой цепочкой, проходящей по позвоночнику. Её любимая ткань, прозрачная, почти не скрывающая талию. Он сразу узнал её — и платье, и то, как она уложила волосы, как будто нарочно, чтобы не дай Семеро случайно не закрыть изгибы. Чёрт возьми, она надела это на публику. И хуже всего — он не один заметил. Мужчины, сидящие за низким столом у фонтанов, уже шептались, кривили губы, делились взглядами. Даже пожилой магистр, казалось, взглянул на неё не как на девицу из благородного дома. Эймонд почувствовал, как внутри сжимается узел — из гнева и… чего-то ещё, от чего хотелось отвернуться. А потом она исчезла — выскользнула куда-то за подружкой и её женихом. Он шагнул за ней, будто по зову инстинкта, и прошёл сквозь арку в другой зал. Здесь играли лютни и свирели, девушки в лёгких одеждах танцевали босиком, а пьяные юнцы наперебой декламировали стихи и тосты. Пахло вином, цитрусами и ладаном. Племянницы нигде не было. Он уже почти разочарованно отвернулся, как вдруг в тишине раздался звук колокольчика. Все обернулись. На другой стороне зала стояла Висенья — держа в руке серебряную палочку и сияя, словно маленькая королева бала. Она высоко подняла подбородок, а глаза её блестели, будто она только что выиграла битву. — Уважаемые дамы и господа! — воскликнула она, — В честь дня рождения моей подруги Элии, позвольте устроить маленькое представление! Она взмахнула палочкой и ударила по пирамиде из кубков. Алкоголь смешался в золотой буре, переливаясь и переливаясь вниз. Громкий звон, как зов к пиршеству. Висенья подняла кубок и залпом выпила. — Моя септа всегда говорила: женщина и вино — путь к утрате достоинства! — весело крикнула она. — Так что — пейте до дна, не жалея! Смех. Аплодисменты. Эймонд стиснул челюсть. Он смотрел — и чувствовал, как закипает. Невеста, которую он должен был жениться, развлекалась, будто шлюшка на пире Эйгона. Нет, он не потерпит этого. Как только Висенья завершила своё выступление, зал ещё долго гудел от аплодисментов, но её мысли уже были далеко от сцены. Элия, пока внимание всех было приковано к шоу, ловко ускользнула в сад — туда, где её уже поджидал Аддам. А Висенье досталась роль отвлекающего манёвра. Она должна была задержать сира Тианоса Тарнелла — жениха Элии. Задача была не из лёгких: за три года знакомства она убедилась, что Тианос упрям как сто быков. Только её брат Эйгон или Бейла могли бы с ним сравниться в этом упорстве. Она заметила его почти сразу: он стоял у колонны, неуклюже мял перчатку в пальцах и нервно озирался по сторонам. Его потерянный вид был почти жалок — он явно искал Элию. "Идеально," — подумала Висенья, расправляя плечи и натягивая на лицо лёгкую, ободряющую улыбку. Она шагнула к нему. — Господин Тарнелл, не желаете потанцевать? — мягко предложила она. Он вздрогнул, чуть растерянно почесал затылок. — Я… не могу найти Элию. Вы не видели её? — Её позвал отец. Какие-то вопросы по организации праздника, — беззаботно солгала Висенья, — Не стоит отвлекать. Так что вы скажете? Один танец? Он колебался, но, наконец, поклонился и предложил ей руку. Они вышли на середину зала, где уже кружились пары под изысканный менуэт. Танец был неторопливый, почти задумчивый. Висенья двигалась плавно, с грацией, словно всё ещё продолжала своё выступление. А вот Тианос танцевал с натугой, всё время озираясь, будто опасаясь, что Элия появится, пока он занят. С дальнего края зала за ними наблюдал Эймонд. Он не сводил глаз с Висеньи, замечая, с какой лёгкостью она увлекает за собой мужчину. Сразу было видно чем она занималась последние три года. Когда музыка стихла, и пары начали расходиться, Висенья тут же улыбнулась и пригласила Тианоса на второй танец, не дав ему возможности сбежать. — Как вам музыка, господин Тарнелл? — спросила она, стараясь удерживать улыбку, хотя щеки уже начинали болеть. — Подходит под Элию, — буркнул он, всё ещё невнятно, будто его мысли были далеко отсюда. "А испытывает ли он к ней хоть что-нибудь?" — подумала Висенья. — "Или просто держится за выгодный брак?" Судя по всему, чувства тут ни при чём. Его ровесники уже давно женаты и обзавелись детьми — некоторые из них сейчас водили за руку малышей по залу, с гордостью представляя их дамам. А он... он всё ждал, когда Элии исполнится семнадцать. Ждал, как верный пёс, потому что выбора у него, видимо, никогда и не было. Удивительно, что отец Элии не торопит её под венец. В этом Висенья искренне завидовала подруге. Вряд-ли её оставят в покое до семнадцати, а край до которого она могла дотянуть это шестнадцать лет, и то не точно. У неё был выбор. Или, по крайней мере, иллюзия выбора. — Танец окончен, ваше высочество, — сдержанно поклонился Тианос. — Может, подарите мне ещё один? — предложила она с неловкой, но искренней улыбкой. Он нахмурился. — Нет. Я пожалуй пойду к господину Валарису. Элия, вероятно, уже у него в покоях, — резко отозвался он и повернулся, чтобы уйти. "Нет-нет-нет, только не сейчас!" — паника вспыхнула в её груди. — "Элия наверняка всё ещё в саду. А если он её там найдёт..." Мысли метались. Притвориться, что упала в обморок? Слишком театрально. Сломать каблук? Негде — пол ровный. Что делать?! — Я пойду с вами, — внезапно выпалила она, схватив его за руку. — Господин Валарис сменил покои недавно. Почти уверена, что вы не знаете, где они теперь. Тианос смерил её долгим взглядом, но, в конце концов, молча кивнул. Висенья выдохнула. Теперь ей нужно было только тянуть время. И молиться, чтобы Элия с Аддамом не оказались в доме. Коридоры были пустынны и гулки, факелы отбрасывали пляшущие тени на каменные стены. Принцесса шагала быстро, почти вприпрыжку — сердце колотилось в груди, будто загнанная птица. Она не могла вести его в покои Элии — а вдруг они уже там, мирятся... касаются друг друга... Она стиснула зубы. Нет. В свою комнату. Только туда. Закроет дверь, подопрёт тем деревом у входа. Всё будет тихо. Всё обойдётся. Но уже за спиной слышались шаги. Быстрые, тяжёлые, решительные. Эймонд отстал, заплутав в поворотах, но теперь он снова был на следу. И с каждой секундой внутри него нарастало что-то... Не тревога. Гнев. Настоящая ярость. Он шёл, сжав кулаки так, что ногти впивались в ладони. «Если я сейчас поймаю её… хоть на миг сомнений — разорву эту помолвку. Прямо здесь. Прямо сейчас. Порочна ли она? Так пусть проявится вся эта гниль. Не будет больше милостей.» Он не хотел верить. Но каждая мысль, каждое движение тела кричало: она такая же, как остальные. Та же кровь. Те же пороки. В голове всплывали лица других дочерей Деймона — и самого Деймона. Будто дядя стоял перед ним, ухмылялся своей издевательской ухмылкой и говорил: «А чего ты ждал?» Остальные дочери хотя бы умели скрывать свои игры, а эта — три танца подряд с чужаком, да ещё и ушла с ним под руку, И вдруг — голос. — И что же делать… — девичий, почти всхлипывающий, надломленный. Он прибавил шаг. И вот — она. Стоит, согнувшись над телом у двери. Факел выскальзывает из пальцев. На лице паника и слёзы. Волосы растрёпаны, плечи дрожат. Это не была сцена страсти. Это было что-то иное. — Дядя… — её голос дрожал, хрипел, как будто она вот-вот сорвётся на крик. — Я… кажется… — Что здесь происходит? — он подошёл ближе, не отрывая от неё взгляда. Голос твёрдый. Осторожный. — Я… он… — Икота прерывает её речь. Она не может даже внятно выговорить. Он наклоняется, проверяет пульс. Сердце мужчины под пальцами бьётся ровно. Жив. — Он живой? — она будто цепляется за его слова, как за спасительный якорь. — Я не убила его? — Живой, — буркнул он и, подняв безвольное тело, закинул его на плечо. Осторожно открыл дверь пропуская Висенью и зашёл сам. В комнате было темно, пахло ладаном и цветами. Он швырнул тело на пол и, закрыв дверь, подошёл к девушке. Руки лёгли ей на плечи. Он смотрел в глаза. — Теперь спокойно. Что случилось? Она нервно закинула волосы назад, открыв ключицу, на которой ясно виднелся алый след. Метка. Или... нечто хуже? В его фиолетовом глазу разгорелся шторм. — Он трогал тебя? — спросил он жёстко, подойдя к кувшину. Налил вина, подал. — Говори. Сейчас. Она пила жадно, как будто вино было водой в пустыне. Дрожали пальцы, губы. — Я хотела… запереть его… в комнате. Но он понял, что это не покои господина Валариса или Элии… отказался заходить… и я… я ударила его факелом. — Всё выпалила на одном дыхании. Он молчал, слушая. Внутри кипело — но уже не гневом, а каким-то другим огнём. Девочка. Подросток. В панике, в слезах, одна. И защищала не себя, а подругу. Не ради похоти. Ради кого-то ещё. Это помогло ему выдохнуть. Он присел на софу. Смотрел по сторонам. Это была её комната — в каждой детали она. Символы Арренов, Веларионов, Таргариенов. Карта с висящими фигурками птиц. Иглы, ткани, эскизы платьев. Одно из них — почти как то, что сейчас на ней. «Сама сшила?» Украшения в беспорядке, книги — на полу. Бардак. Но живой и тёплый. В его покоях всегда было все идеально. Кристон Коль учил что порядок дома означает порядок в голове. Он поднял голову к потолку и тихо вздохнул. — Что же с тобой делать, rīnītsa… — Есть мешок? — спросил он неожиданно. Она вскинула голову, будто искра вспыхнула в потухших глазах, и бросилась к сундуку. Достав — огромный, можно троих спрятать. Протянула: — Да! Вот. — Положим его туда. Унесём в сад. Бросим на скамью. Подумают— напился и рухнул. Она кивнула, будто впервые дышать смогла. И добавила: — А рядом — бутылки вина… для убедительности. Он обернул тело. Она принесла бутылки. Когда он взялся выходить — её рука легла на его запястье. — Я знаю путь. Там никого. Шли молча. В коридорах — тени, камень, только факел освещал путь. Она знала эти стены, как родные. Он шёл за ней, наблюдая за походкой — быстрой, лёгкой, как у лани. Годы занятий танцами подарили ей лёгкую уверенную походку. Сад оказался прохладным, ночным. Он швырнул тело на скамью, она разлила вино, закрепила бутылку. Всё — как будто их тут и не было. И только они собрались уходить — как она замерла что-то заметив. — Подожди… Присела в тени, потянула его за собой. Он хотел возразить — но пальчик на губах остановил. Ветви деревьев чуть шевелились. Слышались голоса. — Элия, я так не могу… — голос мужчины — тихий, надломленный. — Я не хочу повторять судьбу матери, чтобы наши дети выросли, не зная, что я их отец, а если узнали бы то стыдились. Каждый раз наблюдая за законным детьми отца я клялся себе что ни за что не буд на месте матушки. И сейчас смотреть на своих детей что будут называть отцом другого. — Аддам, — прошептала Элия, — пожалуйста… Они смотрели. Тихо. Незаметно. Висенья держала руку Эймонда — крепко. Потом — резко бегом назад. И когда они дошли до её двери, она рухнул громко вздохнув. А потом — поднялась. И крепко обняла его. — Спасибо… — её голос дрожал, а лицо прижалось к его груди. — Я бы не знала, что делать… Он стоял, как столб. Она… прижималась. Плакала. Благодарила. И в груди что-то кольнуло. Он привык спасать брата и сестру. Привык, что его боятся. Но чтобы вот так — держали, благодарили, называли защитой — нет, это было непривычно. И странно… приятно? Он опустился на софу, разминая пальцами переносицу — и усталость, и раздражение, и непрошеное тепло клубились где-то в груди. Висенья, всё ещё молчаливая, осторожно вернулась и села рядом, скрестив ноги, будто стараясь быть максимально собранной. — Кто сделал эту отметину? — спросил он тихо, но в голосе прозвучала сталь. —Что? — она на миг опешила. Только сейчас вспомнила про хитроумный план Элии. По плану, она должна была подойти к Эймонду, встряхнуть волосами, невзначай обнажить шею с «доказательством», Но всё пошло не так. В который раз. Принцесса пыталась вспомнить хотя бы один задумку, который не обернулся катастрофой. С трудом. — Это вы сделали, — наконец сказала она невозмутимо, встретив его взгляд, как будто это было абсолютной правдой. — От той штуки, что вы мне в прошлый раз подарили. Я пыталась уложить волосы к празднику и обожглась. Она выпрямилась. — А теперь моя очередь задавать вопросы. Почему вы игнорировали мои письма? — Всего лишь ожог, — выдохнул он, прикрыв глаза. Тяжесть в груди начала отступать, как туман под утренним солнцем. Спокойнее. Намного спокойнее. Он не сразу ответил. Слова застряли где-то глубоко, как иглы в горле. А потом всё же прошептал: — Не хотел портить твою маленькую голову своим вниманием, — голос был глухой, почти отрешённый. Прохлада с балкона вползала в комнату, приносила с собой запах сада, влажной травы и чего-то цветущего. В этом воздухе был и её аромат — тёплый и запоминающийся. — Что? — Она нахмурилась, сбитая с толку. — Говорите понятнее. Он задержал на ней взгляд. Ни слезинки, ни дрожи в губах. Только спокойная решимость. Упрямая, как шторм. — Тебе ещё рано столько времени проводить со своим будущим мужем, — тихо сказал он. Потому что я не сдержусь, — хотел добавить, но не стал. — Сколько тебе? Тринадцать? Она встала резко, будто ожог был теперь у неё в серце. Гнев вспыхнул в глазах — не детский, взрослый. Она шагнула к нему, будто правда хотела сразиться. — А почему тогда подозревали в порочности, а? — в голосе — вызов. — Это работает только в одну сторону? Значит, если я сейчас пойду танцевать с лордами, их поцелуи сделают меня взрослее? Она отвернулась — но не успела сделать и шага. Он был уже рядом. Пальцы сомкнулись на её запястье, тёплые, уверенные. Она взвизнула, но он грубо, почти насильно развернул её к себе и одним движением притянул к себе. В следующее мгновение она уже сидела у него на коленях, будто там ей и было место с самого начала. — Даже не вздумай говорить такое, — выдохнул он ей в губы, а затем — поцелуй. Жадный. Без предупреждения. Словно он тонул, а она была последним глотком воздуха. Он не был мягким. Он был голодным. Он втянул её губу, обвёл языком, прикусил. Висенья замерла, глаза распахнуты, дыхание сбито. Потом — сдавленные удары кулачков в его грудь. Не сопротивление. Растерянность. Протест, который тонул в желании. Он отстранился, тяжело дыша. — Скажи «нет», и я уйду, — хрипло бросил он, не глядя в глаза, будто давая ей последнюю возможность отступить. Воздух между ними будто сгустился. Висенья слышала, как гулко стучит сердце, будто это не сердце, а барабаны накануне боя. Она смотрела на него, глубоко, выпрямленно, с каким-то странным, упрямым достоинством. А потом… просто шагнула вперёд. Вдохнула глубже, как перед прыжком, и коснулась его губ своими — смело, чуть неловко, но с намерением. Повторяя то, чему уже научилась — как касаться, как дразнить, как открываться. Её язык нащупал край его зубов, мягко обвёл — будто запоминая. Он задержал дыхание. Его ладонь скользнула вниз — к завязкам платья, которые находились с правого края, а спину оставляли открытой, чуждые для вестеросского кроя. Он возился с ними пару мгновений, а потом, не выдержав, вытащил кинжал и одним резким движением разрезал шнуровку. Платье сползло, будто послушное шелковое покрывало, и перед ним предстала она — как нарисованная. Белоснежная бархатная кожа покрылась мурашками, и она инстинктивно прикрыла грудь руками, смущённо, как будто слишком поздно вспомнив о стыде. — Всё-таки хоть капля целомудрия осталась, — хмыкнул он, но в голосе не было насмешки — только тихое вожделение. Он мягко, но настойчиво отвёл её руки, открывая себе вид. Грудь оказалась идеальной для её телосложения — подростковый жир ушёл туда, куда нужно:в округлости, что заставляют мужчину на мгновение забыть, где он. — Надо же... — пробормотал он, не отрывая взгляда, — с виду и не скажешь... Он склонился к ней, губы осторожно касались кожи, будто это была святыня, которая могла раствориться от одного неверного движения. Щека, шея, ключицы — одна за другой. Она вздрагивала, шептала что-то неслышное, хныкала, будто от избытка чувств. Но когда он добрался до старого ожога — красного пятна, оставленного явно ранее, — всё изменилось. Поцелуи стали требовательными, грубыми. Его губы, прежде ласковые, теперь будто хотели оставить следы глубже. Шея покрылась всполохами алого — и каждый из них принадлежал ему. Она задыхалась, изгибаясь на его коленях, словно сама не понимала, что с ней происходит. Он прижал её ближе, так, что между ними не осталось воздуха. Одна ладонь ласкала округлую грудь, а губы припали ко второй. Она вскрикнула, запустив пальцы в его волосы, задыхаясь от прикосновений и протягивая его ближе к своей груди. — Какая чувствительная... — прошептал он, едва оторвавшись, глядя на неё снизу вверх с такой ухмылкой, от которой у неё вспыхнули щеки. Каждый раз, когда он легко прикусывал сосок, её тело отзывалось дрожью — и он чувствовал это. Висенья уже не знала, куда себя деть. Ещё утром она и представить не могла, что окажется полураздета на коленях у Эймонда — у собственного дяди. Его пальцы беспощадно ласкали её, терзая чувствительную кожу сосков, сминая и щипля их, вызывая всё новые волны жара. Стоны вырывались из её горла сами собой, всё громче, сдавленнее. Он словно знал, где её слабости, и не щадил. Его ладони то обжигали открытые плечи, то скользили по изгибу спины, то цеплялись за её шею и ключицы, оставляя на них красноватые следы укусов и поцелуев, будто пытался навсегда забрать себе её запах и её вкус. Нижняя часть живота ныла, в паху тяжело пульсировало, и чтобы хоть как-то унять это внутреннее безумие, она начала ерзать на его коленях. Движения были инстинктивны, неосознанны, но именно они вызвали у Эймонда тихий, сдавленный стон. Он словно сорвался с цепи: резко прижал её к себе, повалил на кровать и накрыл поцелуем, в котором было столько голода, будто он долго ждал этого момента — и теперь боялся, что она исчезнет, как мираж. Он вновь скользнул губами к её шее, а Висенья, не раздумывая, погрузила пальцы в его серебристые волосы. Они были мягкими и скользкими, как струи лунного света. Она нащупала край его маски и, повинуясь внезапному желанию, попыталась стянуть её. Это было почти неосознанно — Но в следующее мгновение он резко отпрянул. Он тяжело дышал, сидя на краю постели. Пальцы с силой вцепились в маску. Весь его пыл, весь огонь сошли на нет, оставив только странное напряжение в воздухе. Висенья, прикрывшись рукой, села рядом. Платье, разорванное его кинжалом, почти ничего не прикрывало, а его следы были на ней повсюду: красные пятна укусов на шее, распухшие губы, дрожащие от жара пальцы. Она выглядела, как жертва страсти, которая вот-вот снова бросится в её объятия. — Прикройся, — резко бросил он, отводя взгляд. Смущённая, но без слов, она встала, пошла к шкафчику и достала свободное платье, больше похожее на тонкую сорочку, и шаль. Надев их, она вернулась, заметив, что Эймонд стоял у балкона. Сад за окнами купался в лунном свете: фонтаны плескались где-то вдали, цветы благоухали, тяжёлый воздух тёплой ночи почти дрожал. Висенья, стараясь разрядить обстановку, подошла ближе. — Вы порвали моё платье, — проговорила она с наигранным недовольством, кладя руки на перила балкона. — Я куплю тебе новое. Сколько захочешь, — отозвался он твёрдо. Она усмехнулась, не глядя на него: — Вряд ли вы найдёте платье ручной вышивки от принцессы из Семи Королевств. Да и фасон… Но если хотите, пришлите кружева. И ткани. Он повернул к ней голову. На фоне сада её лицо, освещённое серебром луны, выглядело почти сказочным. Эймонд вдруг подумал, насколько она выросла. Не просто телом — духом. — Это ты сама его сшила? — спросил он, присаживаясь на скамью и наливая вина из кувшина. — Да. Увлекаюсь шитьём, — призналась она немного смущённо, словно делилась тайной. — Я видел у тебя ткани с гербами разных домов. Для чего они? Она медлила, но потом сказала: — Хочу сшить плащ на коронацию матушки. Один лоскут — герб Арренов, в честь бабушки. Другой — Веларионов, в честь её первого мужа и братьев. Ну и наш дом. Два флага. Один по праву крови. Другой — по праву дракона. В её голосе звучала такая вера в будущее, что Эймонд невольно сжал кубок сильнее. Эта наивная уверенность в победе Рейниры раздражала, но в то же время в ней было что-то трогательное. Что-то из далёкого детства. Он тоже в детстве был уверен что отец опомнится и назначит Эйгона наследником. — Что-то не так? — насторожённо спросила она, присаживаясь напротив и наполняя свой кубок. — Нет. Думаю, матушке твоей будет приятно, — произнёс он сквозь стиснутые зубы. — С каких пор ты вышиваешь? — С тех пор как постройнела, — с лёгкой улыбкой начала она, облокотившись на перила, — потом начала рисовать платья, какие хотела бы видеть на себе. А Хелис… Хелис шила их для меня. А потом… я захотела порадовать матушку. Лично начала вышивать для неё плащ. — Её голос стал мягче, почти трепетным. — Ведь день её восхождения будет означать смерть дедушки. И если хотя бы так — через шов, через лоскут, через рисунок — я смогу её поддержать… На мгновение повисла тишина, только лёгкий ночной ветер трепал шторы и приносил с улицы запах влажных жасминов. Где-то за фонтаном всплеснула вода — как будто что-то упало. Но Эймонд не отвёл взгляда от девушки. — Какая… внимательность, — сказал он с тенью удивления. В его голосе читалась ирония, но не грубая — скорее осторожная, будто он проверял, насколько глубоко можно трогать её мысли. — Всё же у тебя в голове не только ветер… есть и... мысли о скорой смерти короля. Висенья замерла. Не сразу поняла, к чему он клонит, а потом вспыхнула. — Что? Нет! — нервно выдохнула она, — Я… Я вовсе не желаю ему зла. Я просто… просто понимаю, что когда-нибудь это случится. Не скоро, конечно… но когда-нибудь. Это не желание — это осознание. Эймонд усмехнулся. Мгновение — и его лицо будто каменное. Смех был глухим, почти издевательским. Но не от злобы — скорее от усталости. Он знал: шутки у него всегда выходили уродливо. Как бы он ни пытался, вместо лёгкости — они оставляли после себя только колючий осадок. Он был мастером вызывать страх и неприязнь. Эйгон умел смеяться, пить и шутить так, что все вокруг искренне улыбались. Хоть в чём-то он был лучше брата. Хоть в чём-то, кроме вина. — Вы просто… пошутили надо мной, — нахмурилась она, не сводя с него взгляда. — Привычка, — коротко отозвался он и налил себе ещё вина. Кубок в его руке дрожал еле заметно, только если присмотреться. — Как дела в столице? — спросила она, сама себе удивляясь. Обычно столица её не интересовала. Тесные улицы, вонь каналов, глухие каменные стены — в них она задыхалась ещё в детстве. Даже запахи там были другие: кислые, тягучие, как плесень на старой ткани. И даже птицы пели будто злее. — Держится, — ответил он после долгой паузы. Что он имел в виду — столицу или отца — она не знала. И не стала спрашивать. Её лицо чуть дрогнуло, но голос остался ровным. — Главное, что держится, — усмехнулась она, глядя на далёкие купола за садом, освещённые лунным светом. — Где твои няни? — вдруг спросил он. — Обычно у юных леди, особенно незамужних, всегда кто-то рядом: септа, служанка или хотя бы старая нянюшка, которая всё помнит с рождения… Разве родители не должны были кого-то послать следить за тобой? Висенья качнула плечами и, не отводя взгляда от садовой дорожки, мягко улыбнулась. — У меня никогда не было нянь… как и у Эйгона, — Висенья пожала плечами и слабо улыбнулась, глядя куда-то в сторону, будто туда, где скрывались её детские воспоминания. — Если вдуматься, то моей няней можно назвать Джекейриса. Когда мама рожала нас с братом, роды были тяжёлыми… особенно на мне. Три дня она не могла разродиться. Остальные братья были в Дрифтмарке, и только Джекейрис оказался рядом. Мама доверяла только ему, когда не могла быть с нами. Он кормил, укрывал, даже пел колыбельные, если мать была занята. Огни Пентоса мягко переливались за резной решёткой балкона. Слуги убирали остатки трапезы с соседнего стола, где ещё недавно звучали тосты и смех. Эймонд прислушался к её голосу, в котором была тёплая, чуть хрупкая нота. — Вот как, — с удивлением сказал он, кивая, будто подтверждая свои мысли. — Впрочем, неудивительно. В те редкие моменты когда Визерис вспоминал про других своих детей, то рассказывал им что Рейнира всегда хотела сестру и назвать её Висенья как глупо. Он посмотрел на неё внимательно. В лунном свете девушка казалась ещё моложе — кожа фарфоровая, губы приоткрыты, взгляд чуть расширенный. — А септа? Почему не было септы? — спросил он после паузы. — В шесть лет была септа Марла. Единственная, кого просила для меня матушка, но и её слушаться я не хотела. — Голос девушки стал тише, и в нём проскользнула грусть. — Когда мне было девять, она умерла... После этого мама отправила меня в Дрифтмарк к Рейнис. — Она провела ладонью по запястью, словно отгоняя воспоминания. — А дальше… вы наверняка знаете сами. Принцесса и сама не знала почему делала такие истерики из-за септ, а ведь учителя валирийского слушалась. Она перевела взгляд на Эймонда, и в её голосе зазвучало больше живости: — А вы что делаете в Пентосе? Не припомню, чтобы этот город входил в состав Триархии. Снаружи доносились звуки музыки: лютня, смех, барабанная дробь. Где-то на другом конце террасы пылал фонарь, и мотыльки слетались к нему, как заворожённые. Эймонд оторвал взгляд от огней и посмотрел на неё, задумчиво. — Ищу лекарей. Для Джехейриса, — коротко ответил он, и голос его был сух, почти безразличен. — Разве Джехейра не рассказывала? Он замолчал. Только сейчас заметил, как Висенья чуть поёрзывала на месте, будто неосознанно пытаясь унять что-то в себе. Он подумал — неужели её действительно так встревожили его недавние прикосновения? — Рассказывала, что он часто простужается, — осторожно сказала она, пересажмваясь рядом на бархатную подушку. — Но я слышала об этом и без неё. Эйгон и Джехейрис почти одного возраста, волей-неволей их сравнивают… Эйгон был прекрасным наездником, умелым воином. Но с книгами он ладил хуже. Учёба ему давалась с трудом. Я помню, как он часами не выходил из покоев, заучивая свитки, которые Джекейрис отправил из Севера. Хотел обогнать кузена… доказать, что не хуже. Эймонд приподнял бровь. Он даже не подозревал про такое соперничество между младшим поколением. — Джехейрис хорош в письме, математике и истории, — кивнул он, не сводя взгляда с гостей, которые начали покидать пир. — Но на поле боя он не продержится и часа. Может, ему и не стоило делиться такими вещами, но слова будто сами находили путь. Они говорили и говорили — обо всём, что приходило в голову. От обсуждения её серёжек с бирюзой до того, как слуги Эймонда подают вино: кто делает это с достоинством, а кто будто крадётся как тень. Семейные темы оба обходили осторожно, будто боялись спугнуть хрупкое спокойствие между ними. Висенья то и дело играла с его пальцами, незаметно скрепляя их своими — легко, будто случайно. Иногда проводила рукой по его волосам, позволяя прядям скользнуть между пальцев, но к повязке больше не прикасалась. Он это заметил и даже оценил — не все были так деликатны. Племянница оказалась слушательницей куда лучшей, чем он ожидал. Он вспомнил женщину из борделя, что умела делать вид, будто всё понимает, — но только вид. Висенья же действительно слушала. И не только слушала, но и задавала вопросы: про Вхагар, про древние битвы, про историю Эйгона Завоевателя. Её интерес был настоящим, почти детским в своей искренности. Он и не заметил, как минули два часа. — Скоро Люцерис должен прислать мне денег, — с довольной ухмылкой сообщила она, откинувшись на спинку резного кресла. — Я уже знаю, куда их потрачу. — Почему тебе присылает он? — он нахмурился. — А не родители? Он был почти уверен, что Рейнира не оставила бы свою единственную дочь без денег — особенно в Пентосе. — Матушка шлёт в начале месяца, а Люцерис в середине, — усмехнулась она, играя краем своей шали. — Сначала я просила у Джекейриса, но потом вспомнила, что мой второй брат — наследник самого богатого дома в Вестеросе, у него уже есть доступ к сокровищнице. Так и повелось. — Слышал, Рейнис не любит расточительство, — задумчиво сказал он, смотря, как один из музыкантов внизу настраивает лютню. — Сейчас Рейна управляет финансами, — объяснила Висенья. — Бабушка Рейнис решила по чуть-чуть передавать ей полномочия, чтобы в будущем было легче. — Бабушка? — переспросил он с лёгким удивлением. Формально-то она ей не бабушка. — У меня вообще нет бабушек, — равнодушно пояснила она, глядя на собственные ладони. — Алиса умерла до рождения моей матери, Эймма — до рождения вашего брата. А Рейнис… Она меня воспитывала. Так что, да, бабушка. Голос её стал мягче, почти грустным. Но она тут же встрепенулась, будто прогнала ненужную тень. — О, это разве не ваш охранник? Оскар, кажется? — указала она на фигуру у выхода. Эймонд поднял взгляд — и действительно, растерянное лицо Оскара мелькнуло между колонн. Видимо, он тоже впервые видел, как его господин вот так пропадает с пира. — Уже поздно. Я пойду, — тяжело поднялся он, будто на плечи вновь легли все старые доспехи долга и сдержанности. Пальцы машинально проверили, на месте ли меч. Он бросил на неё взгляд, в котором на мгновение промелькнула тень сожаления. — До встречи, птичка. Она вскинула бровь, прищурившись — словно не знала, обидеться ли или рассмеяться. Но всё же язвительно улыбнулась: — Если, конечно, вы снова не сделаете вид, что моих писем вовсе не было. Он замер. В голосе звучала не просто обида — там была задетая гордость и неуверенность. Она напоминала не девочку, а молодую женщину, научившуюся быть гордой даже в своей уязвимости. — Да и вообще, — продолжила она, фыркнув, — я столько времени потратила, выбирая украшения для Вхагар, а вы просто проигнорировали… даже не ответили. Она скрестила руки на груди, но глаза её сверкнули — нет, она не была по-настоящему зла, скорее… дразнила. Эймонд чуть прикрыл глаза, выдохнул сквозь нос и едва заметно усмехнулся. Он чувствовал, как в нём закипает смесь раздражения, усталости — и чего-то почти тёплого. Он сдался. — Украсишь завтра, — коротко бросил он, и голос его прозвучал хрипло, почти примирительно. Он уже сделал шаг к выходу, как за спиной услышал её довольное: — Вот так-то лучше. Я помолюсь за вас. Он обернулся — и увидел, как она машет ему рукой. Висенья сидела, скрестив ноги на кушетке, будто уже хозяйка в его жизни. Полумрак комнаты мягко подсвечивал её лицо — губы всё ещё хранили довольную улыбку, а глаза будто говорили: «Я добилась своего». Он кивнул, медленно, с лёгкой усмешкой, и вышел. За дверью было прохладно. Особняк погружался в ночную дымку, на мраморных плитах коридора отражались огни факелов. Где-то вдалеке слышался смех, скрип колесницы, звон бокалов — пир ещё не затих.