The sea snake

Люцерис Веларион Узкое море стелилось до самого горизонта — тяжёлое, серо-синее, покрытое серебристыми бликами и всполохами солнечного света. Его гладь то мирно колыхалась, то вдруг вскипала легкой рябью, словно в ответ на дыхание ветра или далёкое движение чего-то большого под поверхностью. Оно жило своей жизнью: лениво катило волны, шептало на непонятном языке о далёких берегах, хранило молчание о своих бездонных капканах. Где-то далеко на востоке, будто мираж, вырастали размытые очертания Тироша, а за кормой, тая в утреннем тумане, исчезал в дымке Дрифтмарк — как призрак. На борту "Владыки Приливов" было неспокойно — не от тревоги, от самой жизни, от молодого духа моря и весёлого гула команды. Смех. Хриплые песни. Громкие крики, вперемешку с ругательствами. Шлёпанье по спинам и звон смеха, когда кто-то проливал вино. Над жаровней потрескивала рыба, источая аромат соли, дыма и жареной кожи. Матросы Веларионов — обветренные, шершавые, крепкие, как канаты — болтали, как родня: — «Если в Тироше вина не будет — бросаю якорь в монастыре!» — «Ты? Да ты пьян, как бык, и на суше качаешься!» — «На суше скучно. Ни ветра, ни песен, ни чаек... только скука и налоги!» Один из старших, лысый как яйцо и с багровым ожогом, змеёй опоясывающим шею, тянул древнюю валирийскую песню, забывая половину слов и выдумывая остальные на ходу. Рядом другой моряк, с загорелыми руками и золотым кольцом в ухе, показывал юному парнишке, как вязать «петлю русалки» — не для спасения, а чтобы надёжнее крепить бочку с вином: чтобы не умыкнули, даже если корабль кувырком пойдёт. Люцерис стоял на приподнятой палубе, прислонившись к деревянному поручню, покрытому солью и временем, и наблюдал за ними с лёгкой улыбкой. Он ещё не был совсем своим — но уже и не чужой. За эти годы, проведённые в плаваниях с дедом, они привыкли к нему. Признавали. Особенно после того случая, когда он упрямо полез чистить рыбу и срезал себе кожу на пальце. Тогда старший матрос сказал: «Ну теперь точно наш — кровь пролил ради моря». Корлис Веларион стоял у руля, в тени паруса, с одной рукой на древке. Его взгляд, пронизанный годами и бурями, был устремлён в море, но уголки губ дрогнули. Он слушал шутки, хохот, ругань — и это возвращало его назад, в те времена, когда он был первым парнем на корме, а не Лордом Приливов. Легенда — не звание, а бремя. И вдруг — тишина. Лёгкая, почти неуловимая. Как если бы море затаило дыхание. На горизонте, в клубах расступающегося тумана, что-то шевельнулось. Мгновение — и небо пронзил протяжный рёв, древний, первородный. Он вздрогнул в груди каждого, как удар в барабан сердца. Матросы, ещё секунду назад смеявшиеся, замерли, вскинув головы. Белый дракон пронёсся в небе над кораблём, сверкая крыльями в солнечном свете. Его тень скользнула по палубе, как благословение — или предостережение. Это был Арракс. Его штормстерх. Его защитник. — Твой зверь не хочет есть? — хрипло прокричал кто-то снизу, прихлёбывая вино. — Уже целый день летает, не садится. Люк хмыкнул, вспомнив, как год назад эти же голоса шептались с тревогой: «Дракон — беда на борту». А теперь — спрашивают с заботой, как о товарище. — Он на рыбу охотился сам, — пожал он плечами, — Научился у меня. Корлис выпрямился и вышел на середину палубы, подняв кубок из чеканного серебра. Морской ветер трепал его накидку, борода развевалась, как знамя. — Выпьем за удачный заплыв! — провозгласил он. — Сейчас дом Веларионов силён как никогда. Все трое моих внуков — всадники, и внучка — тоже. Скоро и правнуки станут всадниками. Наш род будет жить в небе, как и в море! Люцерис не сразу отозвался. Мысли закрутились, как водоворот под килем. «А волнует ли его, что дети Джекейриса будут Таргариенами? Что имя Веларион исчезнет в тени трона?..» Он помнил, как мать, спокойная, но непреклонная, отказала Корлису, когда тот хотел, чтобы Белоне дали фамилию Веларион. Тогда — спор. Теперь — примирение. Но след остался. Люк до сих пор не до конца верил, что у него уже есть племянники. А в этом году появятся и собственные дети. Его и Рейны. Он надеялся, что они понесут не только имя, но и дух их дома. — Что молчишь, мой старший помощник? — весело поддел его Корлис. — Или хочешь, чтобы дед всё за тебя сказал? Люк усмехнулся и сделал шаг вперёд. — За удачный заплыв… и за нашего с Рейной ребёнка, что скоро появится. — Голос его звучал твёрдо. — Он унаследует Высокий Прилив — даже если не будет всадником. Но он будет владельцем самого богатого флота в Вестеросе. А всадников — хватит у Джекейриса и Бейлы, уж в этом я уверен. На миг повисла пауза. Корлис вздохнул. Но всё же выпил. Как признание. Как обещание. Как уступка. Люцерис знал — дед не из тех, кто сдаётся. Но и он сам — больше не мальчик. Корлис подошёл к нему, глаза — серьёзные, как буря. Он вынул из складки плаща кинжал. Сталь — тёмная, с волнами отражённого света, как море в шторм. Рукоять — в виде морского конька. — Валирийская сталь для будущего Лорда Высоких Приливов, — сказал он. Люцерис взял кинжал и покрутил его в ладонях. Он был необычайно лёгким — почти невесомым, как того и стоило ожидать от валирийской стали, но чувствовалась скрытая сила в тонком лезвии. Серебристо-черное полотно блестело в лучах заходящего солнца, а на рукояти чётко проступал морской конёк — герб Веларионов, словно выплывающий из пены прибоя. Холод металла отзывался у него в пальцах, как будто шептал что-то древнее, далёкое, из времени ещё до Гибели Валирии. — Спасибо, дедушка, — глухо сказал Люк. В горле стоял ком. Он и не знал, что ответить на такой дар. Валирийскую сталь не просто найти — за неё убивают, за неё ведут войны. — Обещаю, я буду пользоваться им до конца своих дней. Корлис лишь кивнул и слабо улыбнулся, лицо его было умиротворённым. Он смотрел на внука не как на мальчишку, а как на продолжение рода. Наследник ещё молод, ещё многое впереди, но в нём уже было то, что нужно. — Главное, не забывай про старика, — сказал он с лёгкой усмешкой. — И насчёт имени для вашего с Рейной ребёнка… Пригнись! Резкий окрик пронёсся, как удар грома. В следующее мгновение в небо взвились десятки стрел. Шёпот моря сменился криком боли и грохотом. Стрелы со свистом вонзались в палубу, в паруса, в людей. Одна из них прошла в двух пальцах от головы Люцериса, другая зацепила паруса, вспоров ткань, как кожу. До этого наполненный смехом и запахом жареной рыбы корабль в одно мгновение превратился в поле битвы. Матросы кричали, кто-то упал за борт, кто-то, прижавшись к мачтам, пытался натянуть луки в ответ. Корлис застонал, схватившись за руку — стрела пробила мясо чуть выше локтя. Кровь медленно стекала по пальцам, капая на палубу. — Разворачивайся! — прохрипел он, всё ещё стоя, но явно теряя силы. Глаза его горели, но тело сдавало. Рядом с ним кто-то упал лицом вниз, не издав ни звука, — Дедушка! — Люцерис подхватил его под левый бок, чувствуя, как тяжело тому дышать. Сердце Люка колотилось в груди — не от страха за себя, а за него, за команду, за Рейну, о которой он подумал сразу, как только послышались крики, - Тушите корабль! Он быстро повёл Корлиса в сторону капитанской каюты, стараясь не поддаваться панике. Ветер гнал крики по палубе, трепал волосы, мешал идти, а под ногами скользили стрелы, обломки и кровь. Нападение началось внезапно, как шквал во время шторма. Вдали, на фоне вечернего горизонта, едва заметные силуэты сначала показались частью берега или тенями облаков. Но когда раздался первый залп стрел, стало ясно — это не стихия. Это засада. — Это пираты... или хуже, наёмники из Триархии, — прошипел один из матросов, прячась за бочкой. — Узнали, что на борту Веларион и его внук — решили, что смогут обогатиться и отомстить. Флот Триархии — союз мирийцев, лисенийцев и тирашийцев, давно уже точил зуб на Корлиса. Он срывал их контрабанду, топил суда, перекрывал торговые пути. И хотя Корлис давно ушёл с морской арены, его имя по-прежнему вызывало страх и ненависть у врагов. Возможно, они узнали от шпионов, что он направляется в Пентос с Люцерисом — наследником не только Дрифтмарка, но и старой морской силы. Корабль, на котором шли Веларионы, был окружён тремя меньшими судами. Один из них нес чёрный парус с серебристым драконом — символ наёмников из Волантийского побережья, нанятых кем-то... Корлис держался, сжав зубы, но кровь продолжала сочиться из раны. Люцерис почти затащил его в каюту, уложил на скамью и огляделся. Впервые в жизни ему пришлось принимать решения, от которых зависели не учебные поединки, а жизни настоящих людей. — Все в трюмы и к баллистам! — скомандовал он, выскочив обратно на палубу. Его голос дрожал, но был громким. — Встретить их огнём! Корму развернуть в сторону заката — ветер у нас за спиной! Матросы сначала колебались, видя юного лорда, но затем, услышав, как он повторяет приказ твёрже, один за другим кивали. Моряки, уважавшие Корлиса, знали: внук морского змея — это не просто ребёнок. Стрела пролетела в нескольких дюймах от его головы. Люцерис не дрогнул. Он выхватил кинжал — тот самый, подаренный минутами ранее, — и, повернувшись к ближайшему лучнику, крикнул: — Защитите левый борт! Приближается абордажная шлюпка! Началась борьба. На палубу хлынули чужаки — бородатые, в кожаных доспехах, с кривыми мечами. Люцерис вступил в бой, защищая корму, рядом с ним рубился один из старых друзей Корлиса — капитан Марко. Люк чувствовал, как кровь стучит в висках, но ни разу не отступил. Он понял, каково это — быть капитаном. Быть ответственным. Командовать не только кораблём, но и судьбой. Спустя приличное время боя враги отступили. Один из их кораблей затонул, другой ещё держался, но на него у Люка были планы. Третий — ушёл, оставив дымящийся след. Люцерис стоял на палубе, весь в брызгах крови и дыма, в руках — окровавленный валирийский кинжал. Внизу всё ещё гремел бой, но враги начали отступать, когда увидели, что экипаж корабля не сломлен. Однако второй из пиратских кораблей не был уничтожен. Он приближался сбоку, медленно, но неумолимо, готовясь к абордажу. На носу стоял высокий мужчина в тёмных доспехах, с зубчатым мечом в руке. Его лицо было скрыто за маской — будто смерть сама направляла судно. Люк сжал челюсть. Он чувствовал в груди ярость — не детскую обиду, а огонь, выжигающий всё внутри. Огонь, которого не знал до этой ночи. Он бросил взгляд в небо — и вскрикнул: — Арракс! Ко мне! Через мгновение небо разорвал протяжный, пронзительный рёв. Облачный покров разошёлся, будто под ударами крыльев, и Арракс снизился, сверкая бледным серебром. Его глаза горели, отражая пламя сражения внизу. Люцерис, не колеблясь, взбежал по канатам на верхнюю палубу, оттолкнулся и взлетел в седло, но прочувствовалась резкая боль в ноге. Арракс взмыл вверх, прочертив в небе резкий круг, будто вырезая себе траекторию мести. — Дракари́с! — голос Люка сорвался, но его друг понял бы все без этого. Пламя, яростное и чистое, как сама скорбь, обрушилось на вражеский корабль. Сначала загорелся парус, потом взорвался бак с маслом, и вскоре весь корпус вспыхнул, как сухая щепка. Люцерис не отводил взгляда. Он чувствовал, как ветер гудит в ушах, как жар поднимается снизу, но не отпускал команду, пока не увидел, как фигура в чёрной маске упала за борт, а судно раскололось надвое и ушло в пучину, сжигаемое до самых костей. Когда Арракс вернулся к кораблю Веларионов, всё было кончено. Враг отступил. Победа была за ним. Но радости не было. Он снова вошёл в каюту. Корлис был без сознания. Сердце ещё билось, но с каждым вдохом он уходил дальше. — Лекарей на корабле нет… — шептал себе под нос Люцерис, опускаясь на колени рядом с телом Корлиса. Его ладони, в крови и соли, дрожали, когда он прижимал их к виску деда, где всё ещё тлела горячая рана. — Лорд без сознания… Он закрыл глаза на мгновение, чтобы собраться. Вокруг гремело море — волны плескались о борта, словно повторяя его отчаяние. Корабль покачивался, едва держа курс после атаки, словно сам был ранен, как и его владелец. — Разворачивайте корабль. К Дрифтмарку. Немедленно! — голос Люка прорезал тишину, хриплый, но решительный. Матросы, ещё недавно полные паники, замерли. Кто-то всё ещё перевязывал раны, кто-то сидел на палубе, смотря на дымящееся море, где горел обломок вражеского судна. В глазах многих — растерянность. Ведь они пришли сюда под началом великого Морского Змея, а теперь перед ними стоял мальчик. Принц, но слишком молодой, чтобы вести за собой. Или… нет? Сверху донёсся яростный, пронзительный рёв — Арракс пролетел над кораблём, очерчивая защитный круг. Его крылья разрезали вечерний туман, искры от пепла сражения всё ещё вились в небе, словно кометы, предвещающие беду — или новую эру. Кто-то перекрестился. Кто-то вскинул голову с надеждой. Ящерица в небе означала, что пока этот юный Таргариен с ними, у них ещё есть шанс. — Курс на Дрифтмарк! — повторил Люк, громче. Корабль начал разворачиваться, тяжело и медленно, словно неохотно расставаясь с полем боя. Команда поднималась, по одному, по трое — уставшие, измученные, но готовые слушать. Люцерис стоял на корме, не отрывая взгляда от горизонта, где в пламени умирал враг. Позади, в каюте, угасал Морской Змей. А впереди — Дрифтмарк, родной берег. Но возвращение домой никогда не было таким тяжёлым. И всё же он знал: сейчас это его корабль. Его люди. Его война. И он не позволит утонуть ни им, ни себе.

***

Висенья Таргариен Висенья сидела за пяльцами в высокой комнате с арочными окнами, куда лениво лились тёплые солнечные лучи. Шёлковая ткань, натянутая между деревянными кольцами, мягко поблёскивала в свете, и каждый её стежок был точным, словно продиктованным заботой. Рядом, у мраморного стола, Хелис склонилась над бумагами, хмуро шевеля губами — она переписывала какие-то важные письма, шурша пергаментом. Идея сшить сорочку с уплотнённой грудью для кормящих матерей пришла к Висенье совсем недавно. Она родилась из боли, услышанной между строк писем от Бейлы. Та жаловалась, что Рейнира запрещает ей участвовать в заседаниях совета из-за беременности, а молоко, появившееся слишком рано, вынуждает её отсиживаться без дела. Висенья хотела, чтобы сестра чувствовала себя нужной, сильной — не только матерью, но и советницей, женщиной с голосом. Однако ткань никак не поддавалась: то слишком грубая, то прозрачная, а то сильно выделялась среди обычных сорочек. Она тихо чертыхнулась про себя и, погружённая в мысли, не заметила, как уколола палец. Алый рубин крови выступил на бледной коже. — Принцесса! — воскликнула Хелис и уже была рядом, прижимая к пальцу белоснежный платок. — Думаю, на сегодня вам стоит закончить. Висенья тяжело вздохнула. Она опустила руки и неохотно поднялась, чувствуя, как ломит плечи от долгого сидения. В воздухе пахло лавандой и слегка — пергаментной пылью. За окном щебетали птицы. Немного вина не помешает, — решила она и направилась в соседнюю комнату, где под цветным стеклом стоял кувшин с ягодным вином. Она не любила пить, особенно с тех пор, как дядя сравнил её поведение под вином с Эйгоном. Сравнение с этим человеком до сих пор отзывалось в груди злостью. Она до сих пор помнила случай с беременной служанкой… и ту неясную дрожь, с которой думала: а если бы тогда Мира проговорилась королеве… если бы меня увезли в столицу... как Эймму... Нет. Она не сирота. У неё есть мать — львица в обличье женщины, и отец, которого не остановит ни стена, ни буря. И братья, что встали бы перед любым драконом. Её голос дрогнул внутри, но она заставила себя улыбнуться и вернулась, держа в одной руке кубок, в другой — второй для Хелис. — Вы сегодня подарите ваш подарок принцу? — тихо спросила служанка, откладывая сорочку. — Я закончила стяжки. Думаю, уже можно. Подарок был... особенным. Маска из вываренной кожи с подкладкой из мягкой ткани — аккуратная, почти изящная. В прошлый раз, когда Висенья попыталась дотронуться до старой повязки Эймонда, она ощутила, насколько она жёсткая. Как он это носит каждый день? Как дышит? Как терпит? Его шрам её не пугал. Он даже казался по-своему трогательным. Но его реакция — холодная, словно лезвие клинка — дала понять: трогать это прошлое нельзя. И всё же... с тех пор многое изменилось. Он разрешил обновить седло Вхагар — старая дракониха теперь казалась даже моложе. Он подаёт руку, смеётся с её шуток (пусть чуть усмешкой, но смеётся), выслушивает её идеи, покупает ей мелочи — пусть и скрываясь под маской хмурости. Разве не об этом мечтают леди? — пронеслось в голове. — Принцесса, вот повязка, — Хелис осторожно подала ей свёрнутую ткань. Повязка была белая, как кость, с тонкой оторочкой в цвет ночного неба. — Может, не стоит дарить… — Висенья замялась, сжав пальцы. — Вдруг он… посмеётся? Или выбросит её, как пустяк. А вдруг ему вообще не нужно… напоминание... Хелис присела рядом и тихо положила ладонь ей на колено. — Кто, если не вы, может дарить ему такое? — тихо проговорила она. — Вы — его будущая жена. И сестра тех, кто сделал ему эту рану. Это... даже красиво. В этом символ. — Думаешь…? — прошептала Висенья, но глаза всё равно оставались полны сомнений. — Даже если и не примет, вы узнаете правду. А если примет... значит, вы — не чужая. Висенья резко выдохнула и сжала в пальцах ткань. — Не важно! — сказала она, почти с вызовом. — Я столько сил и времени вложила. Хочет он или нет — он должен принять. И, может быть, тогда она узнает, стоит ли доверять своему сердцу.

***

Богато отделанная карета, покрытая чёрным лаком и украшенная гербом дома Таргариенов, затормозила у особняка, что был выделен Эймонду для уединённых встреч. Конь заржал, когда кучер натянул поводья, и пыль осела на бледно-серых камнях у порога. Когда дверь открылась, из кареты сошла сереброволосая девушка в одеянии цвета вечернего неба. Синяя ткань тяжело струилась по её фигуре, на плечах поблёскивали броши в виде соколиных когтей — подарок Арренов. Висенья поправила кольца на пальцах и выдохнула. Внутри под грудью сдавливало. Она ожидала увидеть сира Оскара или, в лучшем случае, Эймонда, как это бывало прежде. Но вместо знакомых лиц появился мужчина в белом плаще дорнийского покроя. Его кожа была цвета смуглого песка, а глаза смотрели с такой горечью, будто Висенья по ошибке пришла на похороны его семьи. Он молча поклонился, но жест вышел таким неохотным, почти презрительным, что она почувствовала, как под платьем напряглись лопатки. Никогда прежде ей не кланялись с таким откровенным пренебрежением. Он не произнёс ни слова, только жестом указал на вход и сопроводил её по длинному коридору с гобеленами в стиле Вестероса и залитыми светом окнами. В воздухе пахло свежей пылью и вином. Тишина в доме была напряжённой, почти оскорбительной. Висенья чувствовала каждый свой шаг, как будто туфли гремели по мрамору. Ведя её в гостиную, белый плащ не предложил ей ни воды, ни комплимента, не предупредил о задержке хозяина дома. Он просто исчез — и тишина снова накрыла всё, как похоронный саван. Висенья неуверенно присела на длинный диван, обтянутый бархатом вишнёвого оттенка. Сложив руки на коленях, она выпрямилась, как учили. Но сердце с каждой минутой стучало громче. А может, это и был намёк уйти? — мелькнуло в голове. Она опустила взгляд на завёрнутую ткань с повязкой. Её пальцы дрожали. Минуты тянулись, как капли воска со свечи. Комната была красивой, но холодной. Серебряные подсвечники, полки с книгами, доспех у стены, чей пустой глаз шлема смотрел прямо на неё. Висенья чувствовала себя чужой в этом доме, где каждый предмет будто напоминал: ты — гостья, ты — посторонняя. Она почти уже решила встать и уйти — голова опустилась, спина напряглась, рука уже потянулась к шёлковой упаковке. Дверь в гостиную с тихим скрипом отворилась. Висенья чуть вздрогнула, когда на пороге появился Эймонд. На нём был тёмный дорожный камзол, немного помятый, будто он не переодевался с утра. Волосы спутались на виске, а единственный глаз под тяжёлым веком выглядел уставшим, потускневшим. Морщины у здорового глаза стали глубже, и Висенья вдруг поняла — он постоянно щурится, чтобы лучше разглядеть, и, возможно, именно поэтому у него болит голова. Он молча вошёл, прошёл через комнату, бросив мимолётный взгляд на белого плаща, что стоял поодаль с видом ворона, наблюдающего за полем брани. Одним движением головы Эймонд отослал его прочь, и тот беззвучно исчез за дверью, словно и не существовал вовсе. Принц опустился в кресло напротив, не глядя на неё, и облокотился на подлокотники с усталым жестом. Висенья чувствовала, как напряжение пульсирует в воздухе между ними. — Что-то случилось? — спросила она осторожно, наблюдая, как он глубоко, с усилием выдыхает, словно тащит на себе груз, который невозможно сбросить. Он не ответил. Лишь отвёл взгляд и посмотрел куда-то в сторону, будто между ней и ним лежала пропасть. В такие моменты он всегда был замкнут — так бывает, когда приходят дурные вести или переговоры с магистрами заходят в тупик. Или когда она сама оказывается слишком яркой, слишком заметной — как говорили сплетни на рынке. Висенья встала, шагнула вперёд — лёгко, почти бесшумно, как ветерок, скользящий по гладкому полу. Подойдя к нему сзади, она осторожно коснулась его плеч, чувствуя, как под тонкой тканью пульсирует напряжение. Пальцы начали неспешно двигаться вдоль предплечий, разминая затвердевшие мышцы. Она вспоминала, как учила Хелис — как надавить чуть сильнее у локтя, как сместиться ближе к шее. Потом её ладони коснулись висков. Кожа там была горячей и чуть влажной от усталости. Висенья ощущала, как его тело будто плавится под её прикосновениями, тяжёлое дыхание стало ровнее. Он не говорил ни слова, но в этой тишине читалось больше, чем в самых красивых речах. И вдруг — его пальцы. Холодные, длинные, сильные. Он мягко, но без колебаний схватил её руки, прижал к своим губам, затем резко притянул её к себе и усадил на колени. Висенья чуть ахнула, но тут же с радостью, почти инстинктивно, устроилась поудобнее. Её колени оказались по обе стороны от его бёдер, подол синего платья рассыпался по полу, как вода. Она обвила его плечи руками, чувствуя тепло его тела сквозь ткань. Он не улыбался широко, но уголки губ дрогнули — и этого было достаточно. Его ухмылка была сдержанной, хищной, но в ней не было опасности. Для неё это был зелёный свет. — Я... приготовила тебе подарок, — проговорила она, стараясь сдержать волнение. — Не знаю, понравится ли... Но ты обещай, что примешь. Хотя бы просто примешь. Она прищурилась, будто всматриваясь в его лицо, и, словно вспоминая утренний разговор с Хелис, добавила твёрдо: — Клянитесь. Мне нужны гарантии. Эймонд удивлённо вскинул бровь. Он не ожидал от неё такого тона. Несколько секунд он смотрел на неё, будто размышляя — проверка ли это, игра или каприз? Но потом — тихий, чуть усталый вздох. — Клянусь тебе, моя племянница... и невеста, — произнёс он негромко, — что буду бережен с твоим подарком. Улыбнувшись на все тридцать два зуба, Висенья коротко фыркнула от волнения и, пошарив в складке платья, достала свёрнутую ткань. — Я сделала её сама. Если хотите, могу выйти… и вы можете пере... — начала она, но не успела договорить. Эймонд не стал ждать. Молча, почти вызывающе, он поднял руку и сорвал с себя повязку, обнажая вставленный в глазницу тусклый, но всё ещё завораживающий сапфир. Камень был хорошего качества — достаточно, чтобы Висенья, по наитию и знаниям из женских травников, поняла: такие сапфиры порой облегчали головные боли и хронические недомогания. Однако сейчас её мысли были далеко от медицины. Без осознания, будто движимая чем-то глубже воли, она шагнула ближе и осторожно подняла ладонь к его лицу. Пальцы коснулись кожи рядом со шрамом — грубой, горячей, чуть пульсирующей. В голове всплыли образы из похабных книжонок, которые она тайком читала в спальне. Там герой — обожжённый, искалеченный, с изломанным прошлым — находил утешение в поцелуях своей возлюбленной, что покрывала его шрамы, как святыню. Соблазн был слишком велик. Не думая, не анализируя, Висенья поддалась. Её тёплые пухлые губы осторожно прикоснулись к началу шрама на щеке, затем — чуть выше, ещё ближе к глазу. Каждый поцелуй был будто благословением, попыткой снять боль, отпечатанную в этих шрамах. Она чувствовала, как под её ладонью напряглась кожа, а его руки, как будто медленно, но неотвратимо, опустились к её талии, крепко сжав. Когда его пальцы коснулись её подбородка и слегка приподняли лицо, их взгляды встретились. В этот момент всё стихло — шум каминов в покоях, далекие шаги за дверью, даже собственное волнение. Остались только он и она. Висенья никогда прежде не испытывала такого влечения. Это было не просто желание — это была тоска по близости, по пониманию. И когда её пальцы начали неуверенно расстёгивать крючки на его дублете, она не думала, не сомневалась. Один за другим, они с лёгким звоном падали, открывая всё больше обнажённой кожи — теплой, живой, напряжённой. Эймонд не мешал. Он наблюдал за ней с выражением, в котором читалась смесь удивления, притяжения и едва сдерживаемого желания. Его руки изучали изгибы её тела, нежно, но уверенно. Разговор с Кристоном, тяжёлый и обременённый, казался теперь далёким и неважным. Если его племянница, его будущая жена, сама ищет близости — он вправе ответить на её зов. — Нравится, что узрела? — его голос был хриплым, будто он долго молчал или слишком много чувств держал внутри. Висенья не сразу поняла, что села, обхватив его талию ногами, платье приподнялось, и он без стеснения смотрел на неё. От волнения дыхание у неё участилось, губы приоткрылись, а грудь, подчёркнутая тонкой тканью платья, предательски вздымалась. — Я жду ответа, птичка, — прошептал он ей прямо в ухо, а затем губами скользнул по её шее, оставляя тёплые, мягкие поцелуи, от которых у неё бегали мурашки. Она вздрогнула — не от страха, а от ощущений, от непривычной, захватывающей чувственности. — Я... То есть, мне... понравилось, — с трудом выговорила она, чувствуя, как в животе разливается тяжесть, не похожая на голод, но куда более требовательная. Висенья сама уже не знала, чего именно ждёт от этой близости. Всё происходило слишком быстро, слишком ярко, и, казалось, само тело говорило за неё — шептало горячо, требовательно. Но одно она чувствовала ясно: он знает. Он знает, что делать. Знает, как держать, куда смотреть, как заставить её забыть обо всём, кроме его рук и взгляда. Когда Эймонд резко подхватил её за бёдра, девушка едва не вскрикнула от неожиданности — не от страха, а от силы желания, в котором она утопала с головой. В этот момент он был не человеком — нет, скорее зверем, что терпел слишком долго. Его глаза, обжигающие и тёмные, скользили по её телу с голодной жадностью, а руки ловко — нет, почти нетерпеливо — стягивали лиф её платья, срывали ткань, оставляя её беззащитной, открытой. Когда последний слой упал на пол, воздух словно стал плотнее. Она стояла обнажённой среди мягких теней комнаты — тёплая, раскрасневшаяся, будто сама стала частью пламени. Сквозь приоткрытое окно струился запах ночного сада: жасмин, влага на камнях, аромат недавно полившихся клумб. Слышно было, как где-то на улице звякнула сбруя проезжавших мимо лошадей, но здесь, в этой комнате, мир сузился до них двоих. Эймонд не двигался. Он просто смотрел, как будто боялся, что если моргнёт — она исчезнет. Висенья увидела на его лице то, чего раньше не замечала — восхищение. Неспешное, глубокое, как будто каждый изгиб её тела он запоминал навечно. Он был всё ещё одет — кроме расстёгнутого воротника, который успела ослабить она сама в порыве смелости. Этот дисбаланс вдруг начал раздражать. Почему он одет, а она — полностью открыта? В голове что-то щёлкнуло — будто проснулась та часть её, что привыкла танцевать перед богатыми купцами, улыбаться, играть. Она подняла с кресла маску — ту самую, которую подарила ему. С чёткой уверенностью надела её на его левый глаз — словно короновала, прикосновением утверждая право быть рядом с ним. Потом выпрямилась, в полоборота, обнажённая, гордая, будто её нагота была её оружием. — Я стою перед вами такой, какой меня создали боги, — её голос звучал низко, но в нём слышалась насмешливая нежность, — а вы всё ещё в полном вооружении. Так не пойдёт… Kepus. Последнее слово она прошептала у самого уха, почувствовав, как его дыхание дрогнуло, как мурашки пробежались по его коже. Он не выдержал — обхватил её за талию, притянул к себе, и её обнажённая грудь прижалась к расстёгнутой ткани его рубашки. Она чувствовала — жар от его тела, ускоренное биение сердца, напряжение, что копилось в нём с первых минут их встречи. Но она не отступила. Напротив — отстранилась чуть-чуть, ровно настолько, чтобы взять в руки края камзола и начать снимать то, что мешало ей чувствовать его полностью. Её движения были неловкими — пальцы дрожали, пуговицы не слушались, ткань цеплялась. Но в этих движениях была искренность, настойчивость, почти детская сосредоточенность, от которой Эймонд не мог отвести взгляд. Эймонд не проронил ни слова, лишь наблюдал — будто высекал в памяти каждое движение. Неловкие, дрожащие пальцы Висеньи боролись с застёжками камзола, касаясь ткани с почти священной осторожностью. Когда последний ремешок поддался, и тёмная ткань соскользнула с его плеч, в полумраке покоев осталась лишь она — почти обнажённая, с его драконьей маской на лице. И в этом странном контрасте — наготы и сокрытия — было что-то невыразимо завораживающее. Её бело-золотые волосы струились по спине, прикрывая её хрупкую наготу, как шелковый занавес. Свет от жаровни трепетал на стенах, окрашивая кожу в янтарные оттенки, делая каждый изгиб — от плеча до линии талии — ещё более зыбким, почти иллюзорным. Она всё ещё стояла перед ним, будто замерла в нерешительности, взгляд её — виноватый, испуганный, но одновременно полный какой-то безмолвной решимости — встретился с его глазами. Эймонд чуть склонил голову, и губы его изогнулись в тени насмешки: — Что? — голос его был низким, с бархатистой насмешкой, пропитанной жаром. — Ты ведь сама хотела помочь... Он знал, что делает. Знал силу своего голоса, силу своей уверенности. И знал, что юная девушка перед ним — не просто чья-то дочь, не просто Таргариен, но его невеста. Его. И это меняло всё. На мгновение Висенья заколебалась, но самодовольная улыбка на его лице, уверенность, с которой он смотрел на неё — словно ждал от неё слабости — заставила её стиснуть зубы. Самодовольная полуулыбка застыла на губах Эймонда, словно вызов. Он наблюдал за ней свысока — как за маленькой огненной искрой, решившей коснуться пламени. Висенья дрожала, но не от страха — от напряжения. Желание и стыд в ней сплелись в тугой клубок, сдавив дыхание. Она вновь опустилась на колени — тихо, почти благоговейно. Пальцы, всё ещё не привыкшие к мужской одежде, с трудом справлялись с ремнём. Но всё же справились. Штаны опустились медленно, тяжело, как завеса, отделявшая прежнее «до» от того, что начиналось сейчас. Когда ткань соскользнула, и напряжённое, твёрдое мужское достоинство предстало перед её лицом, она непроизвольно затаила дыхание. Возбуждение — то, что она прежде знала только в теории, из запретных строк книг или шепота служанок — вспыхнуло в ней с пугающей остротой. Щёки разгорелись, между бёдер стало тепло и тягуче. Эймонд чувствовал это. Видел это. Бледная кожа её лица, блестящие, широко распахнутые глаза, сжатые губы. Его дыхание участилось, грудная клетка поднималась всё быстрее — не только от желания, но и от дикого, почти болезненного восторга: сидящая пред ним на коленях девочка, дочь порочной сестры, его будущая жена, его кровь… казалась ему воплощением сладостного безумия. Он мог бы поклясться Семерым — прекраснее зрелища он в жизни не видел. Когда она медленно, с заметной нерешительностью, протянула руку — ладонь дрожала, но пальцы всё же сомкнулись, пусть неуверенно — он чуть вздрогнул. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, как если бы лепесток коснулся огня. Он резко остановил её. — Не так, — прошептал он хрипло, почти угрожающе низко. Он схватил её за запястье, тёплую и хрупкую, и потянул вверх. Висенья вскрикнула, не столько от страха, сколько от неожиданности и жара, вспыхнувшего внутри. Она едва успела вдохнуть, как его рот сомкнулся на её губах — жарко, голодно, властно. Поцелуй был глубоким и нескромным, с оттенком звериной жажды, которую он больше не собирался прятать. Он поднял её на руки и опустил на постель — будто не желал больше терять ни секунды. Над ней, в полутьме, нависло тело мужчины. Тело, что было вылеплено из битв и бессонных ночей, покрытое шрамами, но гибкое, как у пантеры. Грудь вздымалась, живот был натянут, будто тетива. Он тяжело дышал, глядя на неё сверху вниз, маска больше не скрывала лицо — она наконец видела его по-настоящему. Глаза — безумно тёмные, сосредоточенные, полные не желания даже — одержимости. — Ну что ж, милая племянница, — произнёс он почти с благоговейной насмешкой, опускаясь ближе к её уху, так что каждое слово тёплым паром касалось чувствительной кожи, — расскажи мне... чему тебя научили все те похабные книжонки, что ты так жадно прятала под подушкой? Он говорил медленно, почти ласково, но с той хищной уверенностью, с какой дикий зверь обнюхивает добычу. — Что тебе больше всего понравилось? — прошептал он, чуть задевая губами край её уха. Висенья резко вдохнула. Грудь её вздымалась, дыхание уже давно сбилось в хаос, и каждый вдох сливался с дрожью в животе. Разум плыл в горячем мареве, в котором существовал только он — огромный, весомый, близкий. Его голос, прикосновения, взгляд — всё захватывало её, тянуло в пучину, где было страшно, но сладко. Он смотрел на неё, как смотрят на долгожданный трофей — с удовольствием, жадностью и неторопливой решимостью. Её лицо пылало, губы чуть подрагивали, и когда слова наконец дошли до сознания, она судорожно выдохнула: — Я... я не читала, — пробормотала она, отводя глаза и слабо толкая его в грудь, — я же говорила... это не для меня... Она врала. Это чувствовалось по всему её виду: по вспыхнувшему взгляду, по тому, как дрожали ресницы, как слишком резко рванулось дыхание. Маленькая птичка — пойманная, но всё ещё пытающаяся спрятаться за хрупким щитом лжи. Эймонд усмехнулся, но мягко. Эта ложь — такая прозрачная и упрямая — лишь разжигала его. Он знал: всему своё время. Он научит её говорить правду. Позже. Когда её тело будет знать его так же, как и глаза. — Пусть будет так, — тихо сказал он, скользя губами по её шее. С каждым поцелуем он чуть прикусывал кожу, оставляя на ней невидимые клейма. — Но я всё равно узнаю... что именно тебе хотелось повторить. Одной рукой он снял с её лица свою маску — медленно, почти торжественно. Маска упала на подушки, и в ту же секунду она осталась перед ним полностью — настоящая, живая. С румянцем на щеках, с приоткрытыми губами, с глазами цвета лунного сапфира, в которых трепет и огонь смешались в непостижимый коктейль. Он смотрел на неё — долго. И то, что видел, устраивало его более чем. Он не нуждался в словах — у него был другой способ узнать. Глядя прямо в её глаза, светлые, почти гипнотические, Эймонд медленно, с чуть заметной улыбкой, коснулся её губ двумя пальцами. Его движения были ленивыми, смакующими, словно он пробовал вино, в котором хотел раствориться. — Обхвати, — произнёс он негромко, но повелительно. Голос был тихим, низким, как рык, срывающийся с края терпения. — Ртом. Она повиновалась — быстро, даже слишком. Раздвинула губы, чуть неуверенно, но без колебаний, и впустила его пальцы внутрь. Её дыхание сбилось, пальцы на его руке дрожали, но язык обвёл подушечки с удивительным старанием. Как будто хотела не просто угодить — а понять, запомнить, быть идеальной. Эймонд выдохнул сквозь зубы — низко, напряжённо. Он с трудом сдерживал импульс взять больше, потребовать до конца. Но заставить её ублажать его сейчас — было бы предательством по отношению к ней. Она не была игрушкой. Не была купленной девкой или услужливой служанкой. Она — его невеста, его кровь, его драконица. Она заслуживала большего. Он вытащил пальцы, осторожно, но решительно. — Я... я сделала что-то не так? — спросила она. Голос её дрогнул, не от страха, а от уязвимости. Смотрела на него снизу вверх, растерянно, с тем же выражением, как у зверька, не понявшего, почему его не погладили за послушание. От этого взгляда его едва не передёрнуло. Он закрыл глаза, сжав зубы, и чуть не зашипел, обращаясь к Деве мысленно с одной мольбой: дай мне выдержку. Потому что всё в ней — и смущение, и румянец, и этот глупый тон — доводило его до грани, где мужчина уступает зверю. — Всё отлично, — сдержанно ответил он, взгляд стал мягче, — слишком даже... Он склонился, касаясь губами её подбородка, ключиц, и ниже — каждой линии, каждой неровности кожи. Поцеловал тёплый изгиб под грудью, и задержался там, чувствуя, как дрожит её тело, как пальцы сжимаются в простынях, а ноги судорожно пытаются сомкнуться, будто прячут тот самый центр, что ноет от ожидания. Он видел это. И медлил — намеренно. Потому что знал: для неё это не просто ночь. Это огонь, в который она вошла босиком. А он был этим огнём Но каждый раз он останавливался. Он позволял ей стонать, извиваться, дрожать от удовольствия — но не входил в неё. Не позволял себе пойти дальше. Потому что если это случится… он не остановится. Не сможет. Он не допустит, чтобы от их связи родился бастард. От него, от последнего достойного сына Таргариенов, от неё — чистокровной валирийской крови, последнего цветка дома Дракона. Их дети будут зачаты как положено: после венчания, под знаменем звёзд, с мечом у изголовья. Не иначе. Когда он опустил пальцы к её сокровенному месту, его удивление было искренним: там уже царила влажность, такая, что не требовала даже прелюдии, если бы он не знал, насколько это возбуждает её. Висенья зажмурилась, когда почувствовала его длинные, ловкие пальцы меж своих ног. Когда она шла к нему сегодня, то и подумать не могла, что всё обернётся так. А теперь, когда каждый её вздох превращался в стон, всё происходящее казалось запретным до дрожи. Как далеко он собирается зайти? А если она понесёт, если он не остановится?.. Но поток мыслей прервался, как только он провёл пальцами между её влажных складок, и тело само изогнулось в ответ. Невинных девушек в постели Эймонда по понятным причинам не бывало, и потому он не был уверен, как стоит действовать. Он хотел нырнуть глубже, но, глядя на неё — изнывающую от одного лишь прикосновения, — понял: сначала — ласка. Только нежная стимуляция чувствительной плоти доведёт её до края. У неё округлые бёдра и красивые ноги — про такое телосложение пишут стихи. Но это сокровище принадлежит лишь ему. И никто, кроме него, не увидит её такой. Её дыхание стало хриплым — короткие, срывающиеся вдохи, будто она захлёбывалась в собственных ощущениях. Его пальцы двигались чуть быстрее, но не теряя точности. Он знал, где она дрожит. Где едва сдерживается. Он изучал её, как изучают оружие: холодное на первый взгляд, пока не коснёшься и не поймёшь, как оно ранит. Сейчас она готова была отдать всё, лишь бы он не останавливался. Когда он почувствовал, что она близка, он замедлился, внимательно вглядываясь в её лицо. Тело инстинктивно подстраивалось под его ритм. — Я повторю ещё раз свой вопрос, птичка, — спросил он, нарочно сбавив темп, — До чего додумалась твоя маленькая головка, пока читала то, что я тебе купил? Противоречивые чувства не давали Висенье выдохнуть. Внизу живота всё горело и требовало невозможного, а мужчина, возвышавшийся над ней, казался единственным спасением от этой жажды. Гордость и стыд боролись с любопытством и нахальством Эймонда, но от ощущений хотелось выть волком. — Пожалуйста... — с придыханием прошептала она, — Kepus... Эймонд ловил каждую её эмоцию с внимательностью охотника, готового поймать редкую добычу. — Неплохо, — прошептал он, прикусывая её шею, — но я жду других слов. Иногда он возвращался к её лицу, наблюдая, как она борется с собой. Сейчас, под ним, она выглядела идеальной. Спрятанная от всего мира, укрытая его телом, пытающаяся унять внутреннюю дрожь. Усмехнувшись, он коленом развёл её ноги шире, отнимая у неё последний шанс на побег от вопроса. Её стройное тело не могло сопротивляться его силе. По её нежной коже было видно — эти руки не знали грубой работы. Она не держала в руках ничего тяжелее любимой книги или пяльцев с вышивкой. И в будущем не станет. Эти мысли пробудили в нём жар, требующий выхода. Плоть жаждала разрядки, а он ещё даже не начал по-настоящему. В ответ на её упрямство его пальцы вновь нашли центр её чувствительности и осторожно проникли внутрь. Висенья отреагировала мгновенно — громкий стон вырвался из её груди, и она выгнулась дугой, жалобно глядя на него своими глазами, полными мольбы. — Я... я хотела вашу шею, — прошептала она сдавленно, — Оставить следы... — Честность — это хорошо, — прошептал он, поцеловав её за ухо. — Послушные девочки получают награду. Его пальцы продолжили дразнить чувствительную плоть, и Висенья не успевала подстроиться под заданный темп. Её тело дрожало, подчиняясь его ритму. Глаза закатились, ноги затряслись. Такого она не знала — и не ожидала, что будет так. Сознание рассыпалось, мысли не держались, а Эймонд уже лёг на спину, глядя в потолок, зная, что она ещё не окончила свою часть. Он ждал её 7 лет и подождёт ещё немного.