Глава 24

Как быстро и безжалостно движется время. Оно идет своим чередом, не замечая ничего: ни чьей-либо боли, ни горечи, ни страданий. Ему всё равно. День сменяет ночь, страницы жизни переворачиваются, словно старые, пожелтевшие листы книги, которых уже никто не читает. Время не замрёт, не остановится даже на мгновение — не ради меня, не ради кого-либо другого. Оно равнодушно. Сколько таких, как я, прямо сейчас, в эту самую секунду? Сотни? Тысячи? Миллионы? И наступает новое утро. За ним ещё одно. И ещё. Монотонность заполняет пространство, но не вытесняет то, что живёт внутри. Каждый день превращается в испытание на прочность. Особенно для памяти. Особенно для воспоминаний. Они приходят внезапно, накатывают волной. Но я не борюсь с ними. Я не отталкиваю их, не прячу, не стараюсь забыть. Я погружаюсь в них добровольно. Открываю перед ними двери, позволяю проникнуть внутрь, поселиться во мне. Принимаю их как неизбежность, как неизменный факт, как то, что уже вплетено в мою суть. Я не держу их на расстоянии, не ставлю между нами стены. Я подпускаю их близко. Очень близко. Почти сливаюсь с ними. Теодор появляется в моей спальне так внезапно, что я даже не успеваю сообразить, откуда он взялся. В следующий момент он уже хватает меня, поднимает с кровати, легко, как будто я ничего не вешу. Я вскрикиваю, протестую, визжу, но это не останавливает его. Он уверенно шагает к гардеробной и, не особо заботясь о моей борьбе, заталкивает меня внутрь. — Собирай свой чемодан, — спокойно, но твёрдо говорит он, сложив руки на груди. — Нет, — отрезаю я, вскидывая подбородок. Я делаю шаг вперёд, пытаясь протиснуться между ним и дверным проёмом, но он даже не шевелится. — Тео, отойди. Он не двигается. Наоборот, ставит обе руки на раму двери, перекрывая мне путь. Его взгляд становится жёстче. — Собирай грёбаный чемодан, Гермиона, — повторяет он, на этот раз уже с холодной угрозой в голосе. — Иди к чёрту. Тео сжимает зубы, словно пытаясь сдержаться. На секунду он молчит, затем его глаза вспыхивают. — Гермиона, мать твою, не заставляй меня применять силу, — рычит он, зло сверкая глазами. И вот, почти насильственным путём, началось наше путешествие. Первая остановка — Африка. Танзания. Я не влюбилась в неё сразу. Возможно, дикие звери, бескрайние саванны, барханы золотистого песка и закаты, разливающиеся по небу огненными красками, могли бы пробудить во мне восторг. Но тогда мое сердце оставалось холодным. Я была слишком потеряна, слишком замкнута, чтобы позволить себе восхищение. Потом была Индия — шумная, яркая, пахнущая специями и дождём. Следом были Вьетнам, Мальта, Тайланд. Но настоящим открытием стала Бразилия. Мы оказались в Рио-де-Жанейро как раз в разгар карнавала. Город бурлил, сиял, дрожал в такт музыке, которая доносилась отовсюду. Люди смеялись, танцевали, сияли в огнях. Атмосфера казалась почти нереальной — словно всё это было какой-то яркой, безумной фантазией. И Тео, конечно, не мог остаться в стороне. Он влился в праздник с присущей ему лёгкостью. В какой-то момент он исчез, а когда появился снова — на нём был костюм попугая. Я не шучу. Огромные голубые перья торчали у него на голове, в тон им были шорты и какая-то странная повязка на груди. Он выглядел, мягко говоря, комично, но его это, кажется, совершенно не смущало. Он широко улыбался, подмигивал прохожим, а потом потянул меня за руку в гущу танцующей толпы. На шестой месяц наших странствий, следуя советам местных жителей, мы оказались в Чили — в стране бескрайних виноградников и тонких ароматов выдержанных вин. Вечер выдался тёплым, воздух пах пряностями и свежестью океана. Мы сидели в небольшом, скрытом от посторонних глаз магическом баре. Уютное место, где старинные лампы отбрасывали мягкий свет на тёмное дерево столов. — Это вино довольно неплохое, — заметил Тео, крутя бокал в руках. Я кивнула, чувствуя, как терпкий вкус мягко растекается по языку. В тот момент мне казалось, что ничего не может нарушить эту хрупкую тишину. Но потом мой взгляд случайно упал на рюкзак у соседнего столика. Вернее, на газету, небрежно торчащую из его кармана. Я не знала, что именно меня привлекло — предчувствие, случайность, а может, глупое желание убить время. Но я увидела его. На движущемся изображении Драко стоял, нежно обнимая за талию Асторию. И тут же разрыв, похожий на молнию, рассекающий картинку на две части. Чёрно-белыми буквами заголовок кричал: СВАДЬБА ВЕКА СОРВАЛАСЬ! ЕДИНСТВЕННЫЙ НАСЛЕДНИК РОДА ВНОВЬ ХОЛОСТ! Я не могла отвернуться. Не могла даже моргнуть. Мои глаза скользили по фотографии, по его лицу, по её рукам, по разлому между ними, пока я не почувствовала солёный привкус на губах. Исландия не понравилась Теодору. Он постоянно кутался в тёплый шарф, жаловался, что ветер буквально пронизывает до костей, и твердил, что не создан для таких температур. Но стоило нам увидеть Северное сияние, как он на мгновение замолчал. Мы решили, что когда-нибудь обязательно вернёмся сюда. Просто ради этого мгновения. Но самой изнурительной поездкой оказался Китай. Мы недооценили его масштабы. Мысли о том, что это будет лёгкая прогулка, исчезли, когда мы часами шли пешком, передвигаясь от вершин Тибета до каменных ступеней Великой Китайской стены. — Кто, чёрт возьми, придумал строить такую длинную стену? — задыхаясь, возмущался Тео, отирая пот со лба. — И, главное, зачем? Неужели нельзя было ограничиться забором попроще? Но даже он не мог отрицать, что место было колоритным. Мы бродили по шумным рынкам, пробовали уличную еду, слушали монахов, рассказывающих древние легенды. Чайные церемонии, узкие улочки старого Пекина, величественные храмы с крышами, изогнутыми, словно крылья драконов. Через год неустанных путешествий по разным уголкам мира мы вернулись в Нью-Йорк. Первым делом я продала свои апартаменты в центре. Конечно, можно было просто избавиться от камина или даже решиться на капитальный ремонт, стереть все следы прошлого. Но я выбираю крайние меры. Кардинальные. На вырученные деньги я купила дом в спальном районе. Тихо. Презентабельно. Спокойно. Каждое утро я наблюдаю за соседями: кто-то бегает с собакой, кто-то выезжает на работу, дети спешат в школу. Всё размеренно, будто расписано по нотам. Здесь нет хаоса, нет неожиданных встреч, нет призраков прошлого. Казалось бы, всё осталось позади. Жизнь играет совсем другими красками. Но я обманывала себя. Я поняла это в свой первый вечер в новом доме, в полной тишине. Когда вокруг никого. Когда стены давят. Когда мысли роем проносятся в голове, устраивая перекрёстный допрос, на который нет правильных ответов. Самым страшным оказалось не одиночество само по себе. А оставаться наедине с собой. Были слёзы. Были бессонные ночи, когда я бродила из комнаты в комнату, лишь бы не закрывать глаза. Были истерики. Было желание удержаться, справиться и одновременно послать всё к чёрту. Всё было. Пока я не встретила его. Это случилось в больнице. В отделении неотложной помощи. Его звали Том. Я сидела на белоснежной кушетке, скрюченная от боли, сжимая свою распухшую щиколотку. Упала я некрасиво. И очень больно. Время шло, а я сидела одна за тонкой шторкой, с каждым мгновением теряя терпение. Именно поэтому, в какой-то момент я просто не выдержала. Я отдёрнула штору и увидела мужчину в белом халате. — Может, вы наконец соизволите прийти к пациенту? — раздражённо бросила я, не задумываясь о том, кто передо мной. Он посмотрел на меня с той спокойной уверенностью, которая бывает только у врачей. Взгляд у него был сосредоточенный, но располагающий. Приветливая улыбка, мягкая поступь — всё в нём излучало какое-то естественное обаяние. Он спросил, что случилось. Я только закатила глаза и кивнула в сторону своей ноги. Он без лишних слов присел передо мной, осторожно взял мою щиколотку и начал аккуратно её прощупывать. Его пальцы были тёплыми, уверенными, но каждый новый нажим отдавался острой болью. Я сжимала губы, но в нескольких местах всё-таки зашипела. — Похоже на повреждение голеностопного сустава, — наконец вынес он вердикт. — Перелома и вывиха я не ощущаю, но всё же рекомендую сделать рентген, чтобы убедиться. Я уставилась на него. — Похоже? — повторила я, прищурившись. Он вдруг мягко улыбнулся, отстраняясь. — Боюсь, вы ошиблись. Я кардиохирург, а не травматолог. Я медленно опустила взгляд вниз, и тут же заметила квадратный бейдж на его белоснежном халате. «Том Клиффтон. Кардиохирург. Высшая степень, PhD.» Тем временем он поднимается, и теперь нависает надо мной, глядя сверху вниз. Я спасена одной-единственной секундой — той, когда поднимаю глаза и встречаю его взгляд. Он стоит, засунув руки в карманы халата, и в глубине его глаз вспыхивает что-то новое. Снисходительная ирония. Что-то внутри меня щёлкает. Как спусковой крючок. Как взведённая пружина. Неуловимый жест, короткий взгляд, едва заметная улыбка — не более чем мгновение. Но оно пронзает меня насквозь. На один болезненный миг мне кажется… или я действительно вижу там что-то знакомое? Что-то тёплое. Что-то родное. И сердце, просто останавливается. Захлёбывается от воспоминаний. — Если вы рассчитываете на помощь, одним визитом сюда не обойдётесь, — отвечает он, прежде чем поднять меня на руки и повести куда-то по длинному, стерильному коридору больницы. Через месяц Том приглашает меня на ужин. Я улыбаюсь. Через три — делает предложение. Просто. Спокойно. Почти буднично. Я не удивляюсь. Это кажется логичным, как закономерность. Встретились, влюбились, поженились. У восьмидесяти процентов людей всё происходит именно так. В этом нет ничего неправильного. Ничего особенного. Я сказала «Конечно». Слишком быстро. Слишком безразлично. А потом добавила: — Почему бы и нет? К тому времени я уже хорошо научилась говорить правильные слова. «Спасибо». «Пожалуйста». «Прости». Умело вставлять их в нужные моменты, словно они действительно что-то значат. Я откидываюсь на мягкое кожаное сиденье и закрываю глаза. Вдох. Выдох. Машина трогается с места, и только когда за стеклом остаётся лишь расплывчатый силуэт, я позволяю себе выдохнуть по-настоящему. Длинно. Глубоко. Дело не в свадьбе. Совсем не в ней. Дело не в желании. Или в его отсутствии. Большую часть времени всё хорошо. Чаще всего я просыпаюсь без тяжести в груди. С каждым днём становится легче. Всё проще принимать мир таким, какой он есть. Мир, в котором не нужно ничего менять, ничего спасать, ни за что бороться. С каждым днём становится приятнее возвращаться домой. Я чувствую всё, что должна чувствовать. Полный комплект. В свободное время мы ходим на вечеринки. Благотворительные ужины и званые обеды. К его друзьям. К друзьям его друзей. К тем, с кем, кажется, мы знакомы целую вечность, хотя на деле — всего пару месяцев. Я улыбаюсь. Держу бокал правильного вина в правильной руке. Веду беседы о политике, искусстве, литературе. Я слышу, как они говорят, какая мы красивая пара. Как мне повезло с Томом. Как я ему подхожу. Я радуюсь его успехам. Поддерживаю его во всех начинаниях. Я играю отведённую мне роль безупречно. А ещё я тщательно стараюсь не вспоминать своё прошлое. Я делаю всё, что должна. Полный комплект. И вот только сейчас, в этот тёплый летний вечер, я больше не выдерживаю. Я не могу. Больше нет. Я не хочу обманывать. Не хочу лгать. Не хочу притворяться. Я устала от вежливых слов и идеальных улыбок, от иллюзии жизни, которая так и не стала моей. В этот же вечер, сидя за столиком ресторана напротив него, я наконец говорю об этом. Спокойно, ровным голосом, тщательно подбирая слова. Всё звучит вежливо, как и должно. Как мы оба привыкли. Том молчит. Он слушает, кивает, и в его взгляде нет ни злости, ни удивления. Только какое-то тихое понимание. Наше прощание такое же мягкое, как и наша первая встреча. Только теперь — без слов. Возвращаясь домой, я забываю про уверенную походку, дежурную улыбку, прямую осанку. Ноги гудят от усталости, голова тяжёлая, и единственное, о чём я мечтаю, — горячая ванна, в которой можно раствориться, сбросить с себя весь день. Я расплачиваюсь с водителем, выхожу из машины, иду к воротам, пытаясь вспомнить четырехзначный код. Пальцы сами привычно тянутся к кнопкам, но мысли путаются. Темно. Все вокруг размытое, безликое, затянутое вечерной тишиной. Но что-то заставляет меня остановиться. Обернуться. Глянцево-черная машина стоит чуть поодаль, почти сливаясь с ночью. Большая, хищная, с горящими фарами, прожигающими тьму. Я моргаю, на секунду попадая в ослепительный свет, и, щурясь, прикрываю глаза рукой. И внутри что-то сжимается.