Часть 1. Глава 2. То, что обязуется быть забавным.

Мои запястья, проливающие кровь —

***

Сегодня был настолько чудесный день, и он настолько улучшил настроение Ливви с первыми лучами искристого, мандаринового солнца — особенно после совсем недавних событий, что она сама взялась за помощь Олесе. Насмотреться на её кривляющееся личико вдоволь было её томлящейся целью. На работе её подруги коллеги и сотрудники привыкли к её присутствию. В здании издательства также была библиотека — не с аэропорт, но внушительных размеров, в ней хранились книги культурного наследия. Библиотека светлая — внутри три этажа с высокими потолками, соединённые пространством, «балкончиками», выходящими со второго этажа. Можно было разглядеть людей внизу. Совсем маленькие, они шныряли туда-сюда, иногда громко восклицая о чём-то. Ливви всегда это завораживало. Смотреть на людей, словно на муравьев, их неспешные шаги, пальцы, перелистывающие страницы, было оголением собственной души — тем самым чувством чего-то запретного. Около рядов книг есть глянцевые журнальные столики и кожаные низкие диваны, немного жёсткие, но спинки у них мягкие и податливые. Иногда Ливви опрыскивала водой растения в кабинете Олеси, чтобы они не завяли. Эстетическое удовольствие у художников, невзирая на чувства, всегда на первом месте, даже если это чувство никак не идет поперёк собственного блаженства, общество будет отрицать это и поощрять светлый эгоизм. Работая в маркетинговом отделе, Олеся постоянно тёрлась со статистикой, отчётами, мозолящими глаза, совершенно ненужными и такими подавляющими её душу, словно сильной хваткой держащие за волосы. Иногда она проявляла инициативу и помогала в библиотеке с рассортировкой новых книг, так же занимаясь своими, такими прилипчивыми, обязанностями. Олеся с раннего детства знакома с запахом обновленной, чистой бумаги и невысохших печатных чернил, сравнивая этот запах с запахом мятного, плавленного пластика. И Олеся гордится тем, что работает в этом издательстве. В издательстве, что помогает сохранять историю и капельку прошлого перед неизвестным ураганом пыли будущего. Она всегда хмыкает на тех, кто не понимает её безумства. Боже, это чувство волнения, тревоги и восхищения в груди так мотивируют её, а глаза сияют так ярко, что складывается ощущение, будто они тот час же вытекут из глазниц, оставляя мерзкие мокрые дорожки... Будто сейчас это счастье закончиться. Что-то спирает дыхание, забирает часть воздуха, а когда ноздри раздуваются, ощущается слизистый ком в горле. Но он вовсе не от ненавистных мыслей или слёз в уголках глаз. Однажды Ливви спросила: — Олеся, почему ты так любишь это издательство? Ну, знаешь, ты так ухаживаешь здесь за книгами... — Ну, — Олеся, расставляющая книги на полке, замялась, но ответила, — моя мама здесь работала. Отца не было – он умер рано, и, так как дом был пустой, если я не была в садике или в школе, оставалась здесь, с мамой. Часто помогала ей, пока она была жива. Паккернат, положив на место последнюю книгу, развернулась к Ливви, всё это время стоящей поодаль. — Всегда задумывалась раньше, почему книги культурного наследия разных стран здесь хранятся, а не в этих странах. Вирск ведь даже не государство – он никому и не принадлежит... — А ведь точно... Вирск ведь просто регион из-за ригуры, да? — Типо того, а ещё здесь организации международных лабораторий есть, IRAS называется, ты знала? — Олеся тепло улыбнулась. — Никогда не интересовалась. Ливви задумалась, но потом отбросила одну навязчивую мысль. Спустя столько времени Олеся продолжает находить себе оправу и цель своей минутной жизни. Каждый раз, когда Ливви замечает её выражение лица за прочтением романа или иностранного комикса, когда светлые прядки спускаются на тёмное лицо и она с точной периодичностью поправляет их, Ливви не может не выдохнуть облегчённо и с твердой походкой идти дальше вместе с ней — читать новую главу своей жизни. Ведь Олеся тоже человек. Ведь Олесю бросали. И когда она, волоча за собой белую тележку, специально изготовленную для переноса книг из одного места в другое (чем-то напоминает белый шкаф на колёсиках с ручкой с одной стороны, не имеющий стенку спереди и сзади, с чёрными вставками-полосками посередине разреза полочек), врезается в какого-то наглого мальчишку, выпрыгнувшего из-за стеллажа с книгами настолько резко, опшарпанно вскрикивает. Будто в замедленной съёмке колышутся её белые передние пряди, пока на неё смотрят в изумлении два серых глаза. Голос звучит чуть тише звука, с которым все эти тяжелые книги падают и тащат за собой тележку вниз, растекаясь по полу и застывая живописными изваяниями. Ливви вздоргнула от испуга, не зная, за что хвататься - за книги или паренька. Этот хлопок звука заставил колени сжаться. Они сжались ещё и от того, как юноша упал, обволакивая свое разгорячённое и вспотевшее после бега тело омерзительной прохладой общественного пола. Мальчик в чёрной толстовке и с пепельными волосами, отдающими свинцом и кучеряющимися, похоже, ударился косточкой носа об углы тяжелой тумбы. Он надрывисто шипел на тёплые ссадины, когда Ливви решилась поучить его. — Ты чего тут разбегался? Библиотека же. Мало ли какие тележки катают. Она постаралась говорить так, чтобы её услышали, и так, чтобы мальчик извинился, почувствовал вину перед ней, чтобы её голос не звучал столь приглушённо. Но он всего-то недовольно взглянул на неё, натянуто фыркнул носом и помял его из стороны в сторону, опустив брови и звонко цокнув, пробурчал что-то очень недовольно шёпотом и, с кряхтением встав, побежал дальше. Обернувшись через плечо, он бросил довольно громкое для тиши библиотеки слово «Простите!», раскрывая широко губы. Ливви посмотрела на него следом и невольно вздохнула. Тогда она стала неспешно подбирать каждую книгу сидя на корточках, осматривала её и надеялась не найти повреждения, ласково отряхивая каждую. "Хоть бы помог" — думала Ливви. Взору её внезапно предстала обложка с названием "Чаепитие у западного домика". Ливви никогда не устраивала вечеринки - по крайней мере она не помнит. "Куда делись все мои друзья?" — раздумалось печально ей. Она задержала свои глаза на этой книге, пожирая каждую букву, каждый слог. Она замышляет что-то нехорошее, что-то эдакое, что потом ей аукнеться. Её руки подрагивают в нетерпении. Но разве можно назвать её отчаянную попытку настолько плохой? Хотя почему-то Ливви не была уверена в этом. Рука сама собой потянулась за последней книгой, завёрнутой в какую-то цветастую зелёную обложку. По правде говоря, Ливви не обращала взор на то, что она сейчас делала, лишь мельком замечала что-то выведенное старыми буквами. Её разум был мутным, заковыристым, с мятной сладкой подложкой. Вдруг книжку перехватили чужие ловкие руки. — Почему каждый раз я нахожу тебя на пороге неприятностей? — в её темноту стучится задорный и сладкий голос, и Ливви будто впервые распахивает глаза, улыбается немного слепо и отвечает с ноткой недовольства, сомкнув брови на переносице: — Потому что ты магнит для них, Олеся. — Ой, да ладно тебе. Олеся немного закатывает глаза и помогает подруге встать с корточек. От стали в икрах хочется падать, но подруга хватает за локоть. Ливви резко отстраняется от этого прикосновения, как от огня — так всегда было. — Ты знаешь того ребенка? Мне кажется, он потерялся. — Ливви повернула голову в сторону убежавшего мальчишки не так давно, чтобы Олеся не успела заметить. — Может быть и да. Я потом поспрашиваю у кого-нибудь. Тебе помочь с книгами? Куда везёшь их? Ливви покрепче хватается за ручку «шкафчика» и оглядывает лицо Олеси совершенно невозмутимым лицом. — Нет, иди отдыхай. — «Нет», в смысле, что не будешь говорить, куда везёшь? Но тогда я не смогу помочь тебе… — она так старается мастерски сделать из своих глаз щенячьи, что у нее почти получается охмурить Ливви. Однако она не сдаётся. Упирает руки в боки и хмуриться. Когда Ливви смотрит на неё более настойчиво, Олеся поражённо подчинается строгим импульсам ауры Гроуз. — Поняла-поняла… пойду просижу остаток жизни в кресле с чашкой ароматного чая в компании «Кукольной эстрады». В одиночестве! И умереть так можно... — бормочет Паккернат под нос. Олеся прошла куда-то в сторону, а Ливви, поджав нос и уши, немного прикрикнула: — Эй, не смей умирать, пока я не приду! — создается ощущение, что голос Ливви на мгновение стал таким же звонким и бодрым, какой обычно бывает у Олеси. И на её устах в тени стеллажа появилась ухмылка, немного растянув кожу на щеках и расслабив щурившиеся веки и брови. Олесе такое не нравилось, но нравилось, что Ливви идёт ей навстречу. Ливви устало продолжила свою работу в умиротворении и тишине, присущей и её характеру, и этому месту — такому родному и странному.

***

— Вы набираете людей? — Набираем. — У всех есть привязки? — У всех. — Отлично. — Позвольте спросить, у вас тоже есть привязка?.. — Есть… А что? — Да, извините, молодой господин! Я уже ухожу!

***

— Уф. Ну вот и… всё! — до слёз потянулась Олеся и довольно промычала с улыбкой на губах, когда уставшая Ливви присела к её столику, сложив руки перед собой и посмотрев на нее прищуренным, недовольным взглядом. На столе лежала новенькая манга, уже немного потрёпанная и потёртая в уголках обложки, с маленькими царапинками на ней, оставленных длинными ногтями Олеси. Девушки сидели за небольшим столиком в углу, пока оранжевые дорожки играли на их лицах. Кружка выпитого чая тревожно стояла неподалёку, а под ней разводами собирался остыший кипяток. — Ты все это время читала? — Ливви отвернулась от неё и положила перед собой подбородок на сложенные руки. — Ну конечно! К слову, ты так и не дослушала мой рассказ про тюремщика. — Ой, ну нет. Только не это. — Ну и ладно… Больно надо было. Ты все равно не отвертишься. — обиженная Олеся выпячила нижнюю губу, прикрыв глаза. Когда повисла неловкая тишина, на телефон Ливви пришло новое уведомление. Тётя Анна пишет, спрашивает, когда она уже освободится и вернётся домой попрощаться. Неделя и не прошла, а она уже скоро уезжает — хочет повидаться с другими своими родственниками. На секунду обратив свой взор в окно, в осеннюю, но все ещё тёплую погоду на улице, Ливви вдруг немного замялась, и лицо её погрустнело, глаза невольно защипали. Тишина заглатывала с головой. Свет на лицах куда-то спрятался, исчез за спиной серого брата и заснул. — Эй… всё хорошо? Ты какая-то более нервная в последние дни. — смущенно повернувшись в пол оборота к Ливви, Олеся улыбнулась очень сдержанно. Гроуз сидела на потрёпанном стуле. Лениво обернувшись на девушку, словно Ливви исподтишка снимали в замедленной съемке, сказала обрывистым, монотонным голосом: — Всё хорошо… просто свет в глаза попал. — Ай, кстати… тебе Фэн ничего не писала? Ну там, вдруг, может звала погулять куда-нибудь? А то зная тебя, ты как всегда тактично проигнорируешь человека. — Нет… Кхм. Олеся покачала головой, сдула губы бантиком и пожала плечами. — Значит, ты что-то задумала. — сказала Паккернат хитрым, вопиющим шепотом. Иногда её проницательность сводила Ливви с ума. Однако, когда Ливви немного успокоилась и отвернулась обратно к окну, снова смотря на серые тучи, Олеся стала что-то подозревать, что-то совсем неладное, покоящееся лишь в глубинах сердца, но в итоге в игривом и раслабленном жесте прищурила свои смуглые тонкие веки и сложила руки на груди. Качнулась боком в её сторону, трепя свои пришпиленные крабиком осветлённые волосы, и посмотрела на её лицо совсем из под насупленных, нахмуренных бровей. Она опять будто издевалась над ней, смущая и заставляя выложить всю подноготную, сверкала ехидством в глазах. Ливви посмотрела на неё и медленно сделала глубокий вздох. Она сомневалась. Терзалась. Будто две личности, таящиеся в ней, пережёвывают друг друга, перекатывают её в своих руках из стороны в сторону, а Ливви может лишь устало покачать головой. — Я думаю пригласить тебя и Фэн погулять. Это плохая идея? — Так чего же мы ждём! Всплеснув руками вверх и напугав своими воскликами всех присутствующих в библиотеке, Олеся откуда-то издали получила недовольное бурчание. — Конечно нет, Ливви! Фэн будет приятно, переставай быть подростком, в конце концов. — Олеся подмигнула ей. — Ну всё, хватит… Ливви лишь потёрла переносицу и гулко зажмурила свои глаза. Не хотела она привлекать шума. Усевшись нормально на свой стул, Паккернат начала все неугомоннее подначивать Ливви, пытаясь вытолкнуть из головы её сомнения. [] Фэн Эй-Линь, 16:17 [Ну если вы настаиваете, девочки… Давайте ближе к пяти, хорошо?] Ливви не сторонница опаздывать — она достаточно ответственная. Она всегда делала всю свою работу заранее, а начинала её обычно за две недели до сдачи — так ей советовала Анна. И она слушалась её. Но сейчас она металась огоньком между желанием придти как можно раньше и показать свою пунктуальность и желанием не появляться в обществе. Её конечности и суставы побаливали, а силы, прибережённые на обратную дорогу, опустошались все сильней. И Олеся самолично поспособствовала одному из этих желаний. — Ну давай! Не стесняйся, будет вполне весело! — плечи Ливви придерживали крепкие руки и вели прямиком к выходу. Хоть она и шла добровольно, но Олеся все равно не собиралась довериться ей полностью. Ну не пойдет же она одна! Ливви в переписке кратко разъяснила Фэн, кто такая её подруга и та по итогу вполне себе согласилась на её компанию. Пока вокруг них брели туда-сюда работники, а за окном проскальзывал между зданиями гудящий ветер, они парой извилистых путей все шли и шли, шагали и шагали, и место встречи всё приближалось и приближалось, а сердце Ливви покрывалось холодными, морозящими мурашками всё чаще и чаще, посылая волны негодования. Кажется, оно билось сильнее, быстрее, настойчиво трезвоня остановиться и развернуться. В конце-концов, ей ещё ту девушку с метро искать... Она помнила тот мимолетный испуг и всё же не могла понять, от чего же она так встрепенулась? Ливви жила в укороченной семье под прицельным надзором тёти Анны и всегда желала увидеть весь свет. И у неё это вышло — она познакомилась со столькими людьми, пусть и с помощью тёти Анны и Олеси. А сейчас она просто боится… Неимоверно. Она не хотела знать ответ на свой давно саднящий глотку вопрос, однако он всё ещё щекотал её разум. Гроуз Ливви с детства поставили диагноз — социофобия. — Почему ты так уверена? — задала Ливви свой каверзный вопрос. — Я по жизни оптимист, и ты до сих пор не запомнила? Удар ниже пояса! — Олеся тактично размахивала своей правой рукой и дразнилась, пока взор прикрытых глаз резко не заметил ненаглядную знакомую, сидящую на строгом чёрном диване. Рядом с большим кустарником в квадратном белом горшочке она выглядела одинокой и отстранённой. Выглядела маленькой девочкой на огромной луне. Всё пялилась и пялилась в свой телефон. Взгляд Олеси вновь метнулся на Ливви и расплылся в нежной улыбке. — Ну вот мы и пришли. Привет! — подойдя поближе, она забрала себе всё внимание, задорно улыбаясь и говоря нелепое приветствие. — Началось… — вздохнула Ливви. Олеся всегда старалась проявить как можно больше дружелюбия вокруг себя, пытаясь излучать свет и добро. И немного ехидства. У неё было много товарищей и подруг, она никогда на жизнь не жаловалась, всегда говорила с восклицанием. — О, вы уже здесь? Простите, я пришла немного раньше. — девушка немного покопошилась руками в своём беленьком рюкзачке, встала и отдёрнула бисквитного цвета свитер на тёмные джинсы, поправила волосы и разгладила небольшие, только появившиеся складки. — У вас есть предложения, куда можно пойти? — Давайте в торговый центр! Все же любят обновки? — предложила Олеся. — Может просто посидим где-то… — пробурчал гундосом голос Ливви. — Ну… в кафе можно? До него идти правда далеко, но после всей этой работы я жутко голодная. — сказала Линь, пальчиками теребя пушистые волосы. Ливви оглянулась на выход — широкие двери летом почти всегда были открыты. Сейчас оттуда потихоньку поддувал осений ветер, трепля почти прозрачные волосинки. — Давайте через парк в кафе? Я тоже проголодалась… — А как же… Ладно, идёмте. Олеся хотела возразить этому, но почему-то недолго продлился пыл её. Она лишь на секунду прикрыла свои веки, закусила губу, а затем вместе со всеми пошла к выходу. В самом начале пути между товарищами-компаньонами протянулась скверная тишина, что даже Олеся не хотела нарушать её. В груди поселилось кроткое молчание, жавшее сердце. Все девушки нервно тёрли свои руки. Когда же они вышли из здания, послышался несмелый голосок: — Это… Олеся, ты же в маркетинге работаешь? На какой должности? — Я обычный менеджер, — Олеся сдавленно посмеялась, — я управляю продажами книг и слежу за процессами работ. На этом так-то всё. А ты? Ты в первый день говорила про научного редактора, нравится работать? — Когда как. Мне просто интересно читать что-то, связанное с наукой. Пока Линь и Олеся, смущаясь, неторопливо обсуждали своё на тему работы, Ливви не смогла вставить и слова, стоя поодаль и думая о чём-то отдалённом. Звук шагов, словно песок, медленно сыпящийся сквозь пальцы, раздается со странным ритмом. Ветер всё сильнее и сильнее раскачивал ветки обычных мелких кустарников и небольших древесных, однако редкие деревья ригуры, более высокие и плотные по сути своей, стояли чуть твёрже, надменнее, только иногда совсем чуточку кланяясь то в одну, то в другую сторону, теряя красные листья. Шум многочисленные автомобили почти не издавали, но откуда-то издали слышался гомон пестрых неуклюжих ребят помоложе них. По ногам ходил холод, ворошил их одежду и забирался под рёбра. — О, и кстати, Ливви! Помнишь того мальчишку с серыми волосами, который врезался в тебя? Я тут поспрашивала, наша старая библиотекарь таки дотянулась до него. — совершенно внезапно оживившаяся в разговоре Олеся резко сменила тему. — Что? Какого мальчика? Дотянулась? Как? — Фэн опешила от такого. — А, ну… Да… Фэн, сегодня в библиотеке пронёсся пацан в чёрной толстовке и злобно смотрел на всех. Вот так выпячивая глаза! — Олеся приставила к раскрытым глазам руки в виде колец. Ответом послужили лишь тяжелый усталый вздох и потирание двумя пальчиками переносицы. Линь немного понурила голову, а руки беспокойно сложила под грудью. — Фэн, ты его случайно не знаешь? — издалека поинтересовалась Олеся, когда все затихли. Про себя она уже обо всём додумалась. Паккернат заломила брови домиком. — Знаю… Да, знаю, это мой брат. Точнее —племянник. Троица уже шла по обширному парку, кое-где обставленному орнаментом из больших скользких камней и валунов вокруг прудов, переплетающихся с россыпью листвы на горизонте. Ярко красной, немного бордовой, а вот желто-зеленой почти не было. Ригура возвышалась над ними всё заметнее, её становилось всё больше, но всё ещё не так много, как в столице. Собой она едва покрывала небесную синеву. Ребята ступили на небольшой мостик, сделанный из белых и чёрных пластин, остро реагирующих друг с другом в стиле, подражающем стилю города Ригуры. И вновь подул длинный холодный ветер. В парке почти не было людей. — Его зовут Сэнни. Я правда стараюсь заботиться о нём, но тогда он обиделся на меня и… — Фэн немного запнулась, отвернулась от них, будто не хотела говорить об этом. Посмотрела на сгущяющееся небо и продолжила, — убежал… — Ты переехала сюда вместе с племянником? Зачем? — Ливви решилась задать свой вопрос, мельком поглядывая на рябившуюся гладь озера, отлитую металлическим сиянием. На её щёку что-то нежно упало, коснувшись кожи. "А ведь точно, Фэн приехала сюда откуда-то" — крутился в голове Гроуз тот день, когда она первый раз о ней услышала. Зрачки Линь волнительно забегали. Олеся заметила легкое подрагивание её губ. — Изначально я и планировала приехать одна — к слову, я так и сделала, но сегодня этот… Этот мальчишка приехал сюда за мной. Ну вот ему что, на месте не сидится, что ли?! Боковым зрением Ливви приметила странное движение сверху вниз, но не придала этому значения, лишь машинально пытаясь заправить свои передние пряди волос за ухо, но, к сожалению, эти прядки как выскальзывали, так и выскальзывают из её пальцев. Она шепнула: — Надеюсь, вы помиритесь. — Девочк-и, я тоже есть хочу, пошлите быстрее! Я уже вижу это здание! Эй-Линь посмотрела под ноги и ответила: — Тогда нам нужно поспешить! Перед носком её коричневого каблука упала маленькая капля. За ней об плитку разбились ещё несколько. Дождь забарабанил по ближайшим поверхностям, смакуя всё на своём пути. Ветер поднялся пуще прежнего, завывая в своих владениях и потрясывая листья, зарокотали волны грома грохотом и деревья закачались во все стороны, шурша и шумя, неподдельно честно злились редкие кошки. Так природа искренне даровала упоение. Предупреждён — вооружен, а отклонение от этого правила часто бывает чревато неутешительными последствиями. Кажется, кто-то не читает утренние новости... Всё сильнее капли дождя громили улицы, вызывая сильный страх маленьких, неудавшихся травинок. Они теребили и ласкали ветви кустов, убаюкивали в своём шёпоте крыши домов. А вдалеке сквозь кручёные серые тучи простреливали белые зияющие и сверлящие молнии, громыхая и треща в округе. Капли дождя попадали на одежду, постепенно она пропитывалась и намокала, а убегающим горожанам оставалось только мелко продрагивать от холода и покрываться дыбом стоящими волосками. — Уходим, быстрее! Стройные ножки заторопились, отбивая об плитку шаги в ритм с дождём. Они уже пробежали небольшую конечную арку, и на земле начали скапливаться лужи пресной воды. Постепенно потекли небольшие ручейки, скатываясь по дороге вниз, к переулку главной дороги. Фэн резко засмеялась. — Чего смеёшься? — крикнула Олеся. Задыхаясь, Фэн воскликнула с счастливой улыбкой: — Так я никогда под дождём не бегала! Олеся удивлённо захлопала глазами... Двери небольшого здания спешно отворились и в помещение ввалилось круглое чудо, всё насквозь промокшее дождём. Три девушки неудержимо тряслись, зубы у них стучали друг о друга. Официантки, увидев их, доброжелательно подали им чистые полотенца из подсобки и сопроводили к столику подальше от холодного окна. Девушки переглянулись и распластались на деревянных стульях. — Какие добрые люди... Давайте уже побыстрее закажем какой-нибудь чай горячий, — расслабленно предложила Олеся, махнувшая на предложенный официантом журнал блюд. Фэн, взявшаяся упорно зачитывать названия десертов, цокнула губами и сказала: — Чур мне пироженку с маком! Этот вечер на периферии сознания отдавался осязаемо тёплыми ощущениями, нашёптывая что-то Ливви на ухо. Может она была и молчаливой, но молчание было то потдверждением равновесия. Ливви была задумчива столько утёкшего времени, сколько раз пыталась посчитать, когда ощущала чувство незыблемого умиротворения. Вдруг телефон в сумке Олеси зазвенел, заставляя остановить назойливое щебетание в голове. Раздался громкий джазз. — Я отойду? — поднимаясь, Олеся пристально смотрела в глаза Ливви. — Ничего страшного. — с противоположной стороны беглянку одарила нежная улыбка Фэн. — Иди уже. И Олеся оставила их, завернув за дальний угол. После её ухода тем для разговора стало немного меньше и они, оставшись наедине, просто молчали. Уставший, немного сипой голос Эй-Линь прозвучал тихо, но совсем рядом. Он откликнулся в сердце Ливви чем-то печальным и далёким, щемящим грудь, чувством неопределённости. — Ливви, как вы познакомились с Олесей? — Ну… как бы сказать. Когда я только переехала сюда, Олеся подрабатывала в общепите на первом этаже моего дома. Тогда я столкнулась с ней и она чуть не выронила поднос с заказом. Олеся решила познакомиться со мной и... Не хочу говорить — Ты сейчас так много говоришь, или мне чудится? Ты показалась мне замкнутой, извини... — Фэн с удивлением взглянула на неё, нервно потирая углы салфетки между своих пальцев. — По правде, так оно и есть. Не стоит извиняться. Ливви начала попивать сладкий и все ещё тёплый чай. Ливень таранил панорамные окна, откоывающие обзор на пешеходный переход, ведущий к парку. Темнело. Сотрудники мотались от стола к столу, записывая что-то в маленькие блокнотики карандашиками. В голове начало сильно гудеть, а уставшие мыщцы припомнили усердную работу днём. Захотелось поспать, и веки потихоньку начали слипаться. Ливви неустойчиво подпёрла голову рукой и закрыла глаза. Вся эта атмосфера баюкала и нежила в своих обьятиях, будто мама. Эй-Линь спросила одними губами: — Тебе грустно? Ответа не было.

***

— Ну просыпайся ты уже! Мы приехали! — чей-то ворчливый голос мутно проникся в голову, заставляя медленно оттянуть сознание от приятной, тягучей темноты. Появилось даже ощущение, что всё произошедшее ранее являлось лишь сладким сном. Явственный и громкий шепот донёсся до ушей, и Ливви почти сразу догадалась, чей он. Немного пожмурившись, она увидела перед своим лицом недовольную Олесю, которая уже третий раз бьёт часы в попытках её разбудить. — О, проснулась! — её голос немного раззадорился, а интонация перешла с сердитого на игривый. Заступорившись, Ливви неодобрительно нахмурилась. — Без вопросов! Расскажу кратко, — опередила она, — мы были в кафе и ты ненароком заснула. Нам с Фэн пришлось будить и тащить тебя на такси до дома, но тут ты снова уснула! Она, кстати, уже ушла к себе, не серчай. У Ливви закружилась голова. — Тебе бы тоже пора, давай, тебя уже тётя Анна обыскалась. — Она меня искала? — Ливви начала шарить руками по своим карманам и, найдя телефон в одном из них — правом, поспешно глянула в его экран. — О, Боже... Шестьдесят девять звонков, я, пожалуй, пойду… Пока! — быстро выскочив, Ливви попрощалась махнувшей ей Олесе и поспешила в квартиру. Как же так? Она заснула прямиком в кафе, потеряв всю бдительность! "Как же я могла, как же так вышло?!" — спрашивала Ливви у пустоты. Она подумала, что обязательно спросит об этом позже ещё раз, но сейчас, забегая в лифт, чуть не подвернув ногу, и поспешно нажимая нужные кнопки, она думала лишь о том, как успокоить тётю Анну. Когда Ливви только очнулась, она заметила, как за окном смеркает тёмная нитка щепетильно высокого неба, усыпанного песчинками звёзд. Её пальцы почти что роняют ключ, судорожно пытаясь вставить его в замок. Осторожно засовывая в образовавшийся проход только светлую макушку, виновато озирается. — Ливви, боже, где тебя носит?! Я же волновалась! — Анна быстрым шагом доскакала до двери и силой раскрыла её нараспашку. Она смотрела на неё взволнованно и сердце девушки от этого сжималось всё сильнее. Тётя Анна грубо сжимала руку дерзкой задорницы, а она со страхом прислонялась к стене. — Тётя Анна, всё хорошо. Мне двадцать три года уже! — увидев её вживую, её опухшее от волнения лицо, в голове у Ливви промелькнуло море вины за свою пренебрежительность. Сиэстр тешилась за неё. Она стала нежно перебирать её тонкие маленькие руки, пока Ливви пыталась успокоить стучащее сердце. — Я всё понимаю, но даже так не могу не волноваться… Просто не могу, ты же знаешь! Просто, просто… после всего того… — её лицо всё это время было беспокойно и не унималось, покрываясь морщинками между бровями и веками глаз — верхней и нижней. Её рыжие волосы были заплетены в короткую тонкую косичку сзади. — Тётя Анна… Она порывисто заключила Ливви в свои обьятия, поглаживая руками лопатки и щекоча лоб носом. — Ты же знаешь, что я и так кое-как отпустила тебя несколько лет назад… Ты же знаешь! — Тётя Анна, давайте не будем об этом, хорошо? — ласково попросила Ливви шёпотом, постукивая ладонью по спине. — Ты права… пойдем, я лучше покажу, что купила сегодня, да? Так ведь будет лучше? — Сиэстр всё не унималась, она смотрела то на её лицо, то на свои руки и жалобно выдыхала клубки пара. В квартире было холодно. Она будто что-то скрывала, что-то таила глубоко в своём сердце, не давала секрету выйти наружу. Сдерживала свои неугомонные, грязные руки. — Я с радостью посмотрю, тётя Анна. Прошла минута, а они всё стояли средь коридора и не шевелились. Не шелохнулись ни разу, не собирались продолжать этот тяжёлый разговор. Ливви иногда чесала мыском обуви пол и неуютно пожимала плечами. — И ещё, — женщина успокоилась, говорила неторопливо, но всё ещё постукивала подбородком от эмоций, — я же говорила, что останусь на две недели?.. Так вот, планы немного поменялись. Послезавтра я уже уезжаю и примерно потом, через день после этого, соберу родню и отпраздную. Ты поедешь со мной или тебе будет удобнее позже? Они медленно, будтт согласовавшись заранее, пошли в сторону кухни. — Так… — Ливви немного застопорилась. Увидев неподдельное раскаяние в глазах тёти Анны, она сжалилась над ней. — У меня сейчас выходной, завтра работаю немного… Думаю, могу отпроситься на дня два-три. Почему же так сложилось? — Ах, да мне отпуск заслуженный, гады, укорачивают. Понадобилась я им, видите ли… — наигранно сердито произнесла Анна и тут же неловко рассмеялась. — Да и гостям так будет удобнее. Ты, если что, сильно не утруждайся по поводу работы! — она поспешно оговорилась, завертя руками влево-вправо в протестующем жесте. От этого на духу Ливви становилось так нежно и любвеобильно, как будто в душе, где-то в груди, распускались цветочки светлой сирени. Она испытывает счастье, видя, как её тётя пытается сгладить острые углы так нелюбимой ей тишины. — Ничего страшного, всё хорошо. Правда. — Я ещё там такую сумочку присмотрела! И пошито отлично, и модно! Ну же, пойдем, посмотришь… — в приглашающем жесте руки Анна просила следовать за ней, чему Ливви бессловно и молча подчинилась. В тиши квартиры вечером раздавался лишь шепот. Было так приятно, когда о тебе беспокоятся дорогие люди, волнуются за тебя, проливают горькие слезы и сдерживают боль тягот в груди, однако, наблюдая это со стороны, ты начинаешь сам беспокоиться за этих самых дорогих тебе людей, плакать за их благополучие. Это беспрекословно высшее проявление чувств.

— Крис

***

— уже никогда не станут чистыми.