Chapter XIV. Forever yours, or whatever they write in such letters

      В то утро Гермиона в результате проснулась второй, и, увы, первым, что она почувствовала, была затекшая спина. Кое-как сумев развернуться, она поняла, что сидит на полу, положив голову на плечо напарнику — он же сейчас наблюдал за ней таким же сонным и недоумевающим взглядом. Если опустить всю общую неловкость момента, стало ясно, что они присели чисто на мгновение и вырубились буквально в момент — что, в общем-то, логично, учитывая их времяпровождение последние сутки.       Кое-как собрав нужное с собой, они переместились в министерство, стараясь не обращать внимание на уж больно удивленно-недоверчивые взгляды Тео и Дафны — мало того, что оба весьма помятые, так еще и явились вместе с опозданием в полтора часа.       Но стоило им кинуть карты на стол, объяснив находку, как шутки были забыты — Гринграсс и наконец выпущенный из больницы Нотт взялись за дальнейшую расшифровку, а они оба были отправлены спать под весьма логичным предлогом, что толку с них сейчас никакого, да и вечером нужно быть свежими: Гарри и Драко что-то таки наконец нарыли, и там была запланировала вылазка в тыл врага, так сказать.       Нельзя сказать, что дальше хоть что-то пошло по плану — да, они несколько отдохнули и вновь явились на рабочее место вечером. Поттер и Малфой притянули с собой какого-то несчастного, который клялся всеми божественными пантеонами, что ему просто заплатили за нападение на журналистку, коей была Браун, — и даже после работы Снейпа, достаточно бесцеремонно влезшего в его голову, ища доказательства, показания остались прежними. Мужчине действительно просто заплатили, и единственное, что он знал — это место, где он, собственно, и получал оплату.       Гермиона, до этого момента еще сомневавшаяся, что нападение на Лаванду напрямую связано с делом, вынуждена была признать свою неправоту — очередной заброшенный дом был почти братом-близнецом предыдущего. В этот раз все вроде шло спокойно изначально: никто на них не нападал, и, учитывая опыт прошлого раза, сразу были вызваны опергруппы. Только все было напрасно: стоило им переступить порог здания, как оно резко воспламенилось, даже задев несколько авроров — и ни одно заклинание потушить огонь не сумело. В конечном счете меньше чем за пятнадцать минут у них было еще одно пепелище и абсолютное понимание, что они просто ненавидят уже это дело.       Затем рабочая неделя превратилась почти в комедию: день бумажной работы, потом вдруг кто-то что-то находит, все дружно собираются и едут это что-то вынюхивать — и то оказывается ложным следом или глухим углом. Потом опять тихий мирный день в компании бумаг — и по новой.       Сказать, что такое положение дел знатно раздражало, — ничего не сказать. Сил не оставалось уже ни на хоть какое-то взаимодействие с людьми, и в первые июльские выходные Гермиона даже не явилась в Нору на их общие посиделки, желая просто выспаться. Не менее сильно утомляло и хождение по минному полю, как теперь окрестила общение с напарником девушка. С одной стороны, он вдруг делает какие-то абсолютно ему несвойственные вещи, будто ему не все равно, с другой, совершенно не проявлял внимания как мужчина, которому понравилась девушка. Конечно, скорее всего, его нельзя было равнять с ее прошлыми ухажерами, но все же… Только, увы, к этому невозможному человеку инструкция по эксплуатации в комплекте не прилагалась, поэтому приходилось контролировать почти каждую фразу. Не покидал он ее мыслей и ночью — правда, там все было в основном куда менее целомудренно, и, умываясь посреди ночи ледяной водой, умножая в уме трехзначные числа, Гермиона уже готова была пойти и банально затащить его в постель. Да, ей самой бы потом было хуже — но и черт с ним, она, как совершенно обделенная мозгами героями бульварной беллетристики, была готова творить черт-те что в слепой надежде и абсолютном отрицании реальности. Вот тебе и умнейшая ведьма столетия — стоило одному конкретному волшебнику… А ничего особенного не сделать, в общем-то, и ей ощутимо снесло крышу.       В конечном счете после очередной волокиты с отчетами в понедельник она была готова опять спрятаться дома с книгами, но ее вдруг остановил на выходе Снейп.       — Что-то случилось? — тут же спросила Гермиона удивленно.       — Хочу сдержать слово. Насчет Уизли. Ты же еще не передумала?       — Нет, конечно, нет, — замотала головой девушка.       — Тогда веди.       Очевидно было, что проще всего опять сесть у нее в квартире — и учитывая, что ее начал разбирать страх, она даже не чувствовала по этому поводу неловкости. Одно дело, когда ты просто решила-таки докопаться до сути где-то в необозримом будущем и совершенно другое — когда делать это надо сейчас.       — А что мы, позволь узнать, делаем у тебя дома? — скептически поинтересовался Снейп, когда они аппарировали, и он узнал уже неплохо знакомую квартиру.       — У меня есть омут памяти, так будет удобнее, думаю.       — Ты однозначно умеешь удивлять, — уставившись на этот самый омут, спрятанный в спальне, прокомментировал мужчина. — Ты знаешь, что единственные на моей памяти, кто имели под рукой подобное, — это Альбус и Темный Лорд?       Гермиона отрицательно помотала головой и коснулась палочкой виска, вытягивая нужные воспоминания — тщательно следя, чтобы туда не попали их диалоги с Джорджем о самом Снейпе. Опустив серебристую нить, она обернулась к напарнику.       — Готова? — делая шаг ближе, спросил он.       — Нет, но я и не буду, — пожала плечами она. — Так что какая разница.       Улыбнувшись честному ответу, мужчина наклонился, и они оба нырнули в омут.       Их перенесло в достаточно давние события — судя по руинам Хогвартса на фоне, то было первое лето после войны. Снейп внимательно разглядывал нехитрые взаимодействия: что Гермиона, что Джордж выглядели как живые мертвецы и, помогая в реставрации, предпочитали компанию друг друга. Это было очень удобно — по непонятной Снейпу причине они оба прекрасно друг друга понимали и могли не разговаривать целый день, а если кто-то срывался в истерику, то молча садились рядом, обнимая за плечи. В похожем ритме все и шло — где-то к середине осени, когда Гермиона устроилась на подработку, или, точнее сказать, вместе с Джорджем стала вести дела в магазине, их общение стало более многословным. В декабре они оба вместе выпили на Рождество, пребывая в скверном расположении духа, — и именно тогда и зародилась их идея с исследованиями. Правда, для начала ее реализации должны были пройти почти полтора года — и разговоры наконец перешли в дело.       Снейп видел, что у напарницы, стоящей рядом, в глазах блестели слезы — но на губах играла ностальгическая теплая улыбка. Гермиона из воспоминаний же во всю расписывала на доске сложные расчеты, пока Джордж, играя с галлеоном, комментировал какие-то моменты. Вскоре они пришли к сразу двум направлениям, по которым и стали работать. Уизли вплотную занялся идеей двойственности тела для души анимага. Гермиона же, наоборот, — сознательным выбором или изменением звериной формы. И успехи, стоит сказать, были внушительны — Снейп словил себя на мысли, что с искренним интересом и восхищением слушает их разговоры, вчитывается в расчеты и анализирует ошибки.       В какой-то момент ему даже начало казаться, что столь стремительный взлет закончится прорывом в науке — ведь даже сейчас уже были очевидны результаты, но, увы, он знал настоящий финал. И да, с небес падать вниз было очень больно — Снейп заметил по реакции напарницы, что вот именно сейчас будет последняя сцена.       Грейнджер из прошлого поднялась по ступенькам, достаточно весело улыбаясь и что-то записывая. Джордж попросил сходить за книгой — явно в этом ничего необычного тоже не было, а затем, стоило Гермионе дойти до его комнаты, прогремел взрыв.       На этом воспоминания закончились — и их обоих выбросило назад, в ее квартиру. Сам не осознавая, что делает, зельевар притянул к себе уже не сдерживающую слезы напарницу, обнимая. Что-то благодарно прошептав, она сжала в пальцах его рубашку, давая волю раздирающей ее боли — даже сам Снейп, всего лишь посмотрев далеко не полную версию воспоминаний, чувствовал горечь потери. И все выглядело как абсолютно несчастный случай, но что-то все-таки царапнуло проницательного профессора. Дождавшись, пока Гермиона немного успокоится, он спросил:       — У тебя ведь были твои записи, отдельно от его, так?       — Д-да, были, — он почувствовал, как она кивнула.       — Мне кажется, что нам стоит просмотреть и его записи, о которых он тебе говорил. Они сохранились?       — Наверное, я не разбирала вещи Джорджа, — задумалась Гермиона. — Но зачем? Уверяю тебя, я прекрасно знаю весь этот эксперимент наизусть, как и все предыдущие.       — Дело не в этом, — тихо ответил ей зельевар. — Мне кажется странным такой внезапный акцент на этом, как и само поведение Уизли в последний момент. А еще он отослал тебя подальше — успей ты зайти в его комнату, скорее всего, отделалась бы еще легче.       — Он не мог планировать взрыв! Или самоубийство! — тут же вскинулась девушка.       — Пускай. Но он вполне очевидно хотел совершить что-то, что не соответствовало вашей задумке, поверь моему опыту наблюдения за людьми, — так мягко, как только мог, ответил ей Снейп.       Он понимал, что ходит по грани и что стоит делать все очень осторожно — он искренне ценил Грейнджер за ее незаурядный ум, но все же конкретно сейчас она слишком цеплялась за непогрешимый образ Уизли и несколько идеализировала его в силу эмоциональной привязанности.       — Я не хочу его оклеветать. Но он точно что-то планировал, — продолжил он так же мягко, все еще держа девушку в объятиях. — Скорее всего, это несчастный случай, и я всего лишь хочу найти причину. Узнать правду.       И наконец, спустя длинную, тяжелую минуту молчания, Гермиона тихо ответила:       — Тогда пошли.       Она аппарировала их куда-то, даже не пытаясь выбраться из объятий. Глаза тут же заслепило закатным солнцем, а вокруг стояли высокие деревья и какая-то хозяйственная пристройка. Тяжело выдохнув, девушка явно нехотя отстранилась и, резко стерев ладонью с лица слезы, так же молча пошла вперед. Стоило им выйти из-за угла, как Снейп узнал Нору; он бывал тут раньше, хоть и единожды.       Гермиона уверенным шагом дошла до входа и открыла дверь, нырнув внутрь. Явно прекрасно ориентируясь, она завернула на кухню, и Молли, складывавшая там какие-то вещи, удивленно улыбнулась.       — Ох, Гермиона, как неожиданно! Вчера ты была занята, а… — тут она заметила второго визитера и побледнела. — Снейп? Ты?       — Добрый вечер, Молли, — поздоровался мужчина.       — Простите, миссис Уизли, мы на минутку, — жизнерадостно защебетала девушка, легко надев на лицо маску. — Мне понадобились мои записи трехлетней давности, по делу в министерстве, а я никак их найти не могу, представляете? Вот и подумала, может опять в вещах Джорджа, мы же вечно путали записные книжки.       — Да-да, конечно, девочка, — все еще ошарашенно кивнула ей женщина. — Но Снейп, ты… Что тебе-то надо?       — А что, никто не упоминал?.. — крайне натурально удивилась Гермиона. — Ох, я, похоже, тоже запамятовала сказать. Северус мой напарник, пока Рон на реабилитации.       Зельевар внутренне отметил, что не знай он о том, как на самом деле себя сейчас чувствует напарница, — скорее всего бы купился. Она выглядела абсолютно как обычно — полностью погруженная в дело, забывшая уточнить такую, по ее мнению, мелочь. Хотя звучание его имени из ее уст было неожиданно приятным.       — Напарник?.. — бездумно повторила Молли, медленно отставляя в сторону то, что держала в руках. — Но я слышала… Джинни с Гарри, они говорили между собой, что ты влюблена в напарника…       — Миссис Уизли, так я же встречалась с Забини, естественно, я была в него влюблена! — тут же объяснила ей Гермиона, ни на миг не сбившись с ноты. — Но, к счастью, это прошло, просто мы с Блейзом часто цапались на работе, вот и ходят слухи, что мы все еще не пережили это.       Она подошла к хозяйке, легко накидывая на нее плед и помогая сесть на кресло — все же годы ее были уже не те.       — А Рон…       — Рон с Лавандой, там ничего не менялось, — тут же ответила Гермиона, не дав ей продолжить мысль.       — Но ты… Я думала, ты мертв. Я надеялась, ты мертв, — обратила Молли свой взор на все еще стоящего возле дверного косяка Снейпа.       Вообще подобное было странно: Артур по-прежнему работал в министерстве и не мог не знать о напарнике Гермионы, с которым даже встречался в коридорах. Но похоже, разговор у них дома об этом не заходил.       — Многие так думали, а еще больше людей на это надеялись, я уверен. Но, как видишь… — он пожал плечами.       — Миссис Уизли! — удивленно уставилась на нее Гермиона. — Что вы такое говорите?       — Девочка, ты не представляешь, чем он занимался многие месяцы, — прошептала Молли. — И тем более, что делал в тот проклятый год.       — Я более чем представляю, что Северус делал в военный год, — отозвалась Гермиона. — Мы все время общались.       Теперь была очередь Снейпа держать лицо — таких деталей он и сам не знал. И это вызывало еще больше вопросов к девушке и ему самому — что вообще за черт? Как они могли общаться, если она все время шаталась черт-те где, а он охранял школу? Зачем? По какому поводу?       — Миссис Уизли, давайте мы все же быстро поищем? Как-никак сейчас рабочее время, а мы с вами как-нибудь позже поговорим?       — Рабочее? Почти восемь часов вечера же и, Гермиона, милая, но…       — Да вы же знаете этот ненормированный график, мы сегодня вот с обеда и до ночи, дело сложное, думаю, Гарри упоминал, — незаметно толкнув напарника в сторону ступенек, начала забивать эфир Гермиона. — И счет ведь идет на дни, как-никак убийства — это не мелкое хулиганство, их надо раскрывать побыстрее!       Девушка и сама дошла до лестницы и, догнав напарника на первом пролете, пошла вперед, показывая дорогу. Они остановились перед дверьми с выцветшим плакатом и множеством царапин — будто обитатели комнаты не раз эту самую дверь громили. Тяжело выдохнув, Грейнджер толкнула ее и зашла внутрь.       Все было оформлено в красных тонах: две кровати по углам, большой заваленный вещами стол, десятки плакатов квиддичных команд на стенах, шкаф с огромным листом пергамента — там двумя почерками были сделаны разные надписи с датами. Присмотревшись, Снейп заметил последнюю, датированную 30 апреля 1998 года: «Мы с Джорджем таки уговорили Ли на тему батончиков, Р. и 2Г явились в Х., туда собирают Орден. Лунатик говорит, будет бой. Ма согласилась сделать двухъярусный черничный пирог, а то мы же потом вернемся жутко голодные, а Тонкс ест как дракон».       От неожиданности сглотнув, Снейп отвел взгляд — даже спустя столько времени подобное читать было тяжело. Что уж говорить о Гермионе — ее и вовсе здесь держала, казалось, только сила воли. Почти невесомо коснувшись определенной коробки под столом, она села на пол, пододвигая ту к себе. С невероятной осторожностью она стала перебирать лежащие там вещи, уже даже не обращая внимания на текущие по ее щекам слезы. Снейп едва сдерживал дурацкий порыв ее обнять, стоя за ее спиной мрачной тенью и с тяжелым сердцем изучая комнату близнецов Уизли. Она казалась каким-то ужасным напоминанием о болезненных потерях и горстью разбитого стекла стояла в глотке.       — Держи, — тихо шепнула Гермиона, протягивая ему огромных размеров блокнот. — Это его дневник и записи с ходом экспериментов.       Взяв его, Снейп протянул вторую руку, помогая подняться Гермионе. Кажется, подобная галантность ее удивила, но она ничего не сказала.       — Мы можем аппарировать из дома? — не отпуская ее ладони, спросил Снейп.       — Да, защита меня выпустит. Но надо ведь попрощаться, — неуверенно ответила девушка.       — Уверена, что готова еще пятнадцать минут расшаркиваться в дежурных объяснениях?       — Нет…       — Тогда пошли.       Кивнув и зажмурившись, Гермиона перенесла их обратно к себе домой, на кухню — и тут же отступила на несколько шагов, падая на мягкое кресло.       — Ты в порядке?       — Нет.       — Ожидаемо. Хочешь чего-нибудь?       — Повернуть время вспять считается?       — Увы.       — Тогда чаю. Я сейчас…       — Сиди, я уверен, что справлюсь с такой непосильной задачей.       — Спасибо…       Было что-то странное в том, чтобы сквозь пелену в глаза смотреть, как Снейп заваривает чай на ее кухне, ловко и быстро находя нужное ему. Наверное, если бы не блокнот, тяжелым грузом лежащий на столе, девушка бы даже начала смущаться. Но сейчас горло сдавливало от сдерживаемых слез, а в груди ныла тягучая, болезненная рана, которую сегодня разбередили и щедро сыпнули соли.       — Ты прочтешь, или мне? — ставя перед ней чашку, спросил зельевар.       — Я… даже не знаю.       — Возможно, стоит… — мужчина открыл блокнот на заложенной закладкой странице, и оттуда вылетел сложенный лист, очевидно откуда-то вырванный. Подняв его, он пробежал глазами по первой строчке и тут же протянул его девушке. — А может, и нет. Это тебе.       — Мне?..       Взяв лист, она не сдержала болезненный выдох, мигом узнав почерк друга. «Привет, Лиса, Ну что, как ты? Надеюсь, ты не пострадала. К слову, это уже третье письмо подобного пошиба, потому что я уже третий раз достаточно сильно рискую, пытаясь добиться результата. Ты бы меня, наверное, убила собственными руками, если бы узнала, что я сейчас проверяю вариацию, у которой шанс провалиться — 97%. Вообще это даже весело — каждый раз писать прощальное письмо, поверь, мое первое было будто с какой-то слюнявой книжки, что ма читает. Я его сжег сразу же, как понял, что ничего не случилось, только немного обжегся. Помнишь, когда ты еще сказала, что у меня ума как у ракушки. Второе было получше, теперь вот это — вообще искренне надеюсь, что письму так к шестому это уже будет очень красивый и печальный текст, но пока так. Так вот, собственно, о чем я. Ага. Лиса, дело в том, что я не был до конца честен с тобой последние месяцы — в мою голову пришла очень дикая мысль. Помнишь, мы шутили на дне рождения Джеймса, что было бы круто, если бы анимаг сохранял привязку не только к человеческому телу, но и к телу животного? Я стал копать дальше и самоуверенно, ну или самонадеянно, тут уже как хочешь, решил, что вдруг с помощью такой связи я смогу вернуть Фреда. Да-да, давай, закати глаза и скажи, что я идиот…       — Ты идиот, Джордж… …Но я слишком сильно хочу вернуть его, и поверь, даже если риск для тебя кажется неоправданным — я полностью осознаю, что делаю. Возможно, я эгоист и плохой друг, скрывая подобное от тебя, но ты ведь никогда бы не позволила мне таким заниматься. Скорее всего, если ты читаешь это письмо, то что-то таки пошло не так, и меня с вами уже нет. Тогда это все выглядит очень круто — ты там точно сидишь и рыдаешь, думая, какой я был хороший, а я смотрю на тебя… Не знаю, допустим, что сверху, и мы вместе с Фредом думаем, как бы послать весточку. Верь, если способ есть — обещаю, что так и сделаю. Я много раз думал, что бы сказал тебе и всем вам, если бы знал, что вот сейчас мы прощаемся, но так и не придумал ничего очень крутого. Поэтому, видимо, придется скатиться в банальности, но обещаю, еще пару таких писем, и я придумаю что-то эпичное. Вообще, кстати, после моей смерти ты точно послушаешься меня — если угодно, даже считай это предсмертным желанием. Во-первых, не говори никому, кроме, наверное, самых-самых близких тебе людей, что случилось. И в особенности — маме…       — Но разве они не заслуживают знать причину?.. …Ты сейчас точно скажешь, что я эгоист и они заслуживают знать причины, — но нет, поверь, они уверены, что я погиб, потому что так случилось, думаю, это записали как несчастный случай. Я не хочу, чтобы они стали думать, что я был глубоко несчастен, стали винить себя, еще какая-то подобная фигня — не надо. Пожалуйста. Во-вторых, скажи Джинни, что ее идея назвать дочь Каллой — отстой, и я даже с того света ее дразнить буду. Так что пускай не портит мелкой жизнь. Кстати, вариант от ма — Гертруда — звучит еще хуже. Уж лучше Мелоди, как Рон предлагал, хотя я надеюсь, они выберут вариант Гарри, он самый красивый…       — Они и выбрали вариант Гарри, все как ты хотел… …В-третьих — на моей могиле посадите манго, это будет очень красиво…       — У тебя же аллергия… …Мне будет уже все равно, что у меня аллергия, так что не возмущайся. И кстати, да, я тут вспомнил, в прощальном письме еще же надо всегда просить какую-то жутко неудобную всем фигню, которую потом все во имя умершего будет делать. Так что скажи-ка ты Рону, чтобы ребенка в мою честь назвал. Представляю, как его перекосит, он всегда говорил, что мое имя самое дурацкое. Но если станет очень сильно сопротивляться, ты уж не настаивай, все-таки мелкий-то не виноват, что у него семья с придурью. И в-четвертых — Лиса, возьми наконец яйца в кулак, можно даже чьи-то для такого благого дела одолжить, и начинай наконец разбираться с нашим многоуважаемым гадом, о котором мы только сегодня говорили за чаем. Я знаю, что ты врешь всем и себе, убеждая в том, что все прошло, — но мы ведь оба знаем, что это не так. А врать ты умеешь хорошо, когда хочешь, но ведь нельзя врать всю жизнь. Вот и все, надеюсь, я сожгу это письмо побыстрее, и следующее будет получше, а то я опять в сентиментальщину скатился, аж самому не нравится. Но, Лиса, знай, я очень вас всех люблю и ценю, а ты и вовсе стала тем человеком, что дал мне возможность жить дальше и не самоубиться в первое же лето после войны. Ты моя лучшая подруга, Гермиона, хоть я и говорил это крайне редко. Пожалуйста, будь счастлива. Навсегда твой, или что там пишут в таких письмах, Джордж. P.S. Если я скажу, что это я воровал твое мороженое из холодильника, ты меня проклянешь? P.S.2 Надеюсь, нос у твоего ребенка будет твой»       Гермиона опустила лист на стол, видя, что нижние строчки уже и так поплыли от ее слез. Отложив письмо, она попыталась что-то сказать молча сидящему напротив напарнику, но горло сдавили рыдания. К счастью, тот понял ее порыв правильно и, бесшумно поднявшись, подошел к ней, обнимая ее дрожащую фигуру. Он просто держал ее в объятиях, слыша, как она плачет, как срывает голос от накрывшей истерики, и молча гладил по спине. Ему нечего было говорить — он чувствовал, что письмо дало ответы на все вопросы, что девушка себе задавала, и все, что он сейчас мог, — просто быть рядом.