Глава XI. Мудры в своих глазах

Горе тем, которые мудры в своих глазах и разумны пред самими собою!

(Ис. 5:21)

Воздух полнился ароматами свежеприготовленного завтрака. Горячая, дымящаяся овсянка, пахнущая молоком и разваренными зернами, нарезанный хлеб, чай в чашках, сок в стаканах… — Благослови нас, Господи, и эти дары, что мы принимаем от Твоей щедрости. Через Христа, Господа нашего. Аминь. — Аминь, — отозвались матушка и дети на традиционную отцовскую молитву перед едой. Расцепив сложенные замком пальцы, взялись за столовые приборы. Мальчики, кашу недолюбливавшие, тут же принялись намазывать джем на хлеб. София только успела подобрать пальцами ложку, отстраненно наблюдая, как тает кусочек масла в густой шелковистой массе, когда её взгляд вздернул обратно к нему участливый голос отца: — Как твои занятия? Занятия… — По философии. Ты всё чаще задерживаешься допоздна. — Преподаватели ведут преимущественно вечерние лекции, — ответила она, опуская снова глаза на овсянку и плавно её помешивая. — Это ведь открытый курс. Первая половина учебного дня занята теми, кто там действительно официально учится. Отец кивнул, наливая себе в чай молока из фарфорового молочника. Сказать, не сказать… ещё немного поколебавшись — сказала: — Хотя, думаю, теперь буду реже пропадать. Раздел, который меня больше всего интересовал, закончился, я бы лучше вернулась к работе. — Это замечательно. Ты же знаешь, мы с твоей матерью очень за тебя переживаем. И посмотрел на матушку, которая сдержанным кивком темно-рыжей, уложенной в плетеный пучок головы подтвердила его слова. Ещё и дополнила: — Но, надеюсь, тебе хотя бы понравились лекции? — Конечно. На периферии зрения Эдди зевнул, то ли правда не выспавшись, то ли деликатно изображая своё к теме обсуждения отношение. И правда. — Узнала много нового, — поделилась она, и отец с вежливым интересом приподнял брови. — О многогранности добродетели. Кто бы знал, что и выдранные у живого существа глаза могут быть во благо. Воспоминания об этом даже не сказывались на аппетите: София спокойно принялась за кашу, оставляя фразу висеть в воздухе. Если вечером мутило так, что она думала — ни куска в горло не полезет по меньшей мере ближайшую неделю, то проснулась София уже с лёгким сердцем и изрядным голодом, ведь рухнула в постель вчера с пустым желудком. Ночь как будто забрала с собой все ужасы. Мартина Кроуфорда больше не существует, и места в её памяти он тоже не заслуживает, тем более её напрасных терзаний. Её не терзал собственный поступок даже ни на йоту. Отнимать жизнь она не имела бы права. Он всё ещё был «маглом», человеком, его судьбой распоряжаться не ей. Самосуд над убийцей — грех не меньший, а может и больший, чем любое убийство само по себе. Человек ведь в таком случае не верит справедливому божьему суду, пытается украсть у Бога его власть над жизнью и смертью. Это неправильно. Не мстите, но дайте место гневу Божию. Нужно доверять Ему. Мне отмщение, Я воздам. И воздал. Руками Дьявола. А глаза… глаза всё равно умирающему уже были не нужны. София не уверена, что решилась бы на это, не будь его горло и так перерезано. Стоило же дождаться, когда колдун сам проткнет ему шею ножом, и вот тяжесть её решения — тяжесть греха — моментально потеряла в весе. Это не значит, что София легко перенесла вид захлебывающегося кровью человека, затем вырезанные глазные яблоки, которые пришлось нести в платке, и труп. Но, как и при нападении на дом Тернеров, её спасала способность абстрагироваться. Отрешиться от происходящего, насколько возможно, а затем аккуратно сложить воспоминание, как листок, и опустить в растущую стопку уже пережитого. Конечно, это было бы сильно труднее, замарай она сама руки. Спасибо колдуну, что всё-таки её не заставил. — Ты не подружилась там с кем-нибудь? — полюбопытствовала матушка. Как будто её дочери не за двадцать, а лет четырнадцать. Четырнадцать — и её очень нужно научить социализации, пока не поздно. Ещё не отчаялась? Не спеша отвечать, София только подняла вопрошающие глаза. — Я подумала, было бы чудно, если бы ты познакомилась с теми, кто тоже приходит послушать, — объяснилась матушка. — Мне кажется, уж на лекции по философии ходят люди очень порядочные. И читает лекции человек «очень порядочный». Читал. Потянувшись к своему стакану, София невзначай, естественным и невозмутимым образом, напомнила: — Лисса тоже училась на философии. Странно, сок кисловатый, терпкий, а мелькнула какая-то сладость на языке, стоило увидеть, как матушка изменилась в лице. Это было не сказать что имя-табу. Оно не упоминалось всего лишь потому, что незачем. При жизни Лиссы было очевидно, что та матери не нравится, а София никогда не была достаточно мелочной, чтобы нарочно играть на материнских нервах и омрачать всем атмосферу. Сейчас просто почему-то… очень захотелось. Ещё больше распрямив идеально ровные плечи, мать посмотрела отца, как будто ища в нём поддержку, чтобы вставил слово. Но тот ответил ей мягким — смягчающим — взглядом, стало быть, не счел, что София вбросила что-то предосудительное. Не должна же она, вопреки надежде матери, выкинуть из памяти подругу сразу с её смертью и никогда больше ни вспоминать самой, ни припоминать вслух. Похоронить и никогда не возвращаться к её могиле. София и правда её не навещала. Буквально со времен похорон и ни разу до прошлого вечера. Оттого едва нашла в себе силы эту могилу вчера покинуть — сомневалась, что снова когда-нибудь ещё придет. Если родители и собирались обсудить извечную тему, то не за столом. Не стали портить мирную обстановку трапезы, что позволило всем просто молча вернуться к еде. Оставшаяся половина завтрака прошла в тишине. *** О том, что постарается вернуться к работе, София не соврала. К обычной жизни, если точнее. Колдун больше не появлялся. Так и не сказал, что ему от неё нужно, просто исчез без упоминания, когда в следующий раз явится. Несколько дней София провела в состоянии сжатой пружины, ожидая, что тот может снова ворваться в её будни кровавой стихией, в любой момент, и только когда этого так и не случилось к концу недели, напряжение начало слегка отпускать. Вариант, что он не вернётся вовсе, её тоже не то чтобы устраивал. Сектанты — всего лишь звено. Ими управлял некто другой, ещё один колдун, а значит, пока София его не найдет, нельзя сказать, что она искупила вину, отыскав виновника смерти Ходжей. Только посредника, но кто первопричина? Поэтому мысль, что «Август» хочет как-то ещё её использовать в поисках, не удручала. Удручала перспектива, что сразу после этого он от неё избавится, так и не дав приблизиться к тому, кого ищет сам. Бирюзовый, лазурный, оливковый… размышляя о колдуне, София раскладывала мотки пряжи для вязания по оттенкам. Магазин пустовал, покупатели редко захаживают в этот час, и она занимала время и руки сортировкой недавних поставок. Увлеченная и мыслями, и мягкостью нитей, не сразу заметила стоящую между стеллажей миссис Шарп. — Смотрю на тебя, и глаз радуется, — приторный тон и такой же вздох. — Тебя здесь очень не хватало. София поджала губы, неуверенная, как реагировать на комплимент. И комплимент ли это вовсе. Только бы всё не свелось к очередной чашечке чая у Шарпов, обусловленной сказкой про «Маттиас не перестает про тебя спрашивать». — Надеюсь, и собака ваша теперь потише будет, — к слову добавила миссис Шарп, поправляя ладонью своё вылощенное русое каре. — Без тебя совсем разгорланилась, если честно. Как будто София сутками пропадала, а не уезжала в свои путешествия по графствам утром и возвращалась вечером. — Не думаю, что дело в этом. Фокля сама по себе разговорчивая. — Да-да, помню, конечно, мне ли не знать. Но просто… к слову, раз уж мы заговорили. — «Мы»? — Я тут недавно обсуждала эту тему со знакомой, и она рассказала, что есть одна, ну, процедура. Что-то Софии совсем это всё не нравилось. Может быть, это читалось в её взгляде, который она отняла от клубков, потому что миссис Шарп тут же поспешила успокоить: — Ничего критичного, правда. Ничего очень уж страшного. Очень распространенная, оказывается, практика. Питомцам совсем немного подрезают связки, это даже небольно. Всё под наркозом. Зато лай становится тише, намного тише, София, и знакомая сказала, что это идеальное решение проблемы… — Вы сейчас серьезно? — А почему нет? Я же не предлагаю усыпить или что-нибудь вроде… — И это правда, по вашему мнению, компенсирует негуманность? Густо выкрашенные помадой губы искривились — треснул фасад преувеличенного радушия. — Мне казалось, «гуманность» — от слова «человек»? А в итоге из-за гуманности к животному страдают люди… — Вы пробовали беруши? — Не помогают. — Мне жаль. Портить отношения с работодателем… и соседкой. Знавшей её с самого детства. Шарпы и Хоторны ладили годами, а в итоге из-за какого-то пустяка, к которому давно можно было привыкнуть… — Искренне жаль, миссис Шарп, — сгладила София тон, — но ничем не могу вам помочь. — Конечно, тебе жаль. Ты девушка жалостливая, добрая, ты ведь знаешь, я очень хорошо к тебе отношусь. И всегда, София, всегда иду тебе на уступки. Но почему-то, когда я прошу о единственной услуге, тебя вдруг перестают заботить окружающие. — Миссис Шарп, со всем уважением… — Ну всё-всё, я тебя услышала, — с небрежным взмахом наманикюренной руки, таким снисхождением, будто София закатывала истерику. Не слишком тактично от неё отвернулась, уходя и бросая уже спиной: — Поговорю ещё с твоим отцом. Сколько угодно. Но Фокля — в первую очередь её питомец, и решение остается за ней. Должно, во всяком случае. Отец должен понять. Это же немыслимо, Господи. Животные — невинные существа, совершенно невинные, в отличие от людей. Люди грешны, и порой заслуживают боль, как наказание самому себе или порой даже как профилактическую меру во избежание искушений. Но это должен быть осознанный выбор. Собственное, чистейшее раскаяние. О каком выборе и раскаянии за шум может идти речь у собаки, чей врожденный инстинкт — оберегать дом? Наказать её отсутствием связок ради удобства человека? Настолько это всё лишено смысла, и она собиралась донести это до отца, отправившись в церковь сразу после работы. Улучила момент, когда тот был свободен. Не в нефе, чтобы не перед прихожанами, — в сакристии, где он сидел над богослужебными книгами. Вечерня уже прошла, поэтому он остался за письменным столом в обычной черной сутане с белым воротником. Извинившись за беспокойство, она начала издалека — с того, что к нему, вероятно, в ближайшее время зайдет миссис Шарп… — Уже заходила. Вот как. София немного растерялась, но, значит, хотя бы не нужно объяснять саму проблему. Несколько секунд немой заминки, попытки собрать мысли в кучку, пока переплетала и заламывала пальцы до легкой боли в суставах, и наконец-то: — И ты… с ней согласен? Отец закрыл книгу, сложил на обложке ладони, сцепленные одна с другой. Взирал на дочь через стекла очков. — Что ты сама на этот счёт думаешь? — Я думаю, это варварство. Гнусность, отвратительный жестокий абсурд, наглый, беспредельный цинизм, духовная скупость и просто немыслимая толстокожесть, чтобы не понять, насколько это… Отец наверняка видел весь этот набор в её глазах — одной сплошной бегущей строчкой. Вздохнул, поправляя очки, тонкие дужки которых ещё больше приглаживали пряди светлых волос на висках. — Это даже несколько огорчает, что ты допустила, будто я могу быть иного мнения. Так значит?.. Плечи Софии заметно расслабились, когда лёгкие отпустили запертый в них воздух. — Бог дал ей голос не для того, чтобы мы его отнимали, — добавил он, поднимаясь из-за стола. — Миссис Шарп придется с этим примириться. Книгу он, пройдя мимо, поставил к прочим на тщательно протертую от пыли полку — София не оборачивалась, но слышала этот звук скольжения по дереву. Не знала, стоит ли на этом уходить. Или предложить помощь в наведении порядка. Или поговорить ещё о Фокле. Не успела решить — беседа продолжилась, но не о том. — Что ты подразумевала, когда говорила, что узнала больше о добродетели? Всё ещё стоящая спиной, она так и заморозила взгляд на стенке. И сама окаменела тоже. Не ожидала. Уж точно не «подразумевала», чтобы отец придал этой фразе хоть сколько-нибудь значения и тем более вернулся к этому спустя несколько дней. София и сама уже едва не забыла. А он помнил? Чтобы вплести сейчас? — Я просто… — Всё-таки повернулась боком. — Немало об этом размышляю последнее время. И не лгала. Ощипывала эту тему уже невесть сколько, то у себя в голове, то при разговорах с Богом — преимущественно в комнате перед крестом, в церковь ходила всё реже. Как будто не была уверена, что имела право. Дух зла мог прицепиться к ней от колдуна, повязнуть на плечах и тянуться за ней шлейфом. Однако раз уж она и так здесь… пусть не в нефе и не перед алтарем, всё равно близко к обители Святого Духа. Захотелось немного облегчить душу. — Добродетель ведь определяется усилием воли? — на отца она не смотрела, сместив взгляд чуть вбок. Все равно заметила, как он наклонил голову, утвердительным кивком, чтобы говорила дальше. — Можно ли её тогда таковой считать, когда благие поступки совершаются неосознанно, потому что так научен? — Взглянуть в глаза так и не решалась, как будто не перед отцом открывалась, а перед Господом. — И не будет ли тогда добродетелью, наоборот, когда человек переступает через себя, через то, к чему привык, потому что посчитал, что так было бы правильнее? — Но где ты возьмешь эту уверенность? Тон не стремился её подкосить — словно бы и правда искренний интерес. Ненавязчивое уточнение. И ещё одно: — Как поймешь, что «правильно»? Человек не бывает беспристрастен. Это она понимала, всегда понимала, честно, за это и хваталась всей сущностью в суждениях о вопросе мести. Поэтому возразить не могла, а отец продолжал: — Если я верно уловил суть в твоих словах, ты считаешь, что второе — более благодетельно, чем первое, потому что требуется больше силы духа. — Мягкая пауза, чтобы обдумать. — Разве это так? Что проще — поступать, как вздумается, или продолжать следовать тому, во что веришь всю жизнь, несмотря на все искушения? Что ж, если оборачивать всё так, то, конечно… Отец подступил к ней немного ближе и всё ещё смотрел прямо на неё, а она едва сдерживалась, чтобы не потупить глаза, не уткнуться в пол, скомкаться провинившимся дитем, хотя ни в чем… Вроде бы. Пока не провинилась — во всяком случае, не перед отцом. Если не считать целую груду лжи, уже переваливающуюся через край. — Я не говорю, что человек должен слепо, бездумно следовать наученному и считать это добродетелью. Твоя вера — не механика, София, и не набор действий. Сомневаться, размышлять, искать истину нужно. Ты поступаешь правильно, задаваясь вопросами, особенно после того, что ты пережила. Справедливо, что у тебя накопились вопросы к Всевышнему. Но в раздумьях о подобных, о глубочайших вещах всегда очень легко потеряться. Писания для того и нужны, чтобы этого не произошло. — Да, я понимаю, но писания ведь — ориентир, а не… Сама же осеклась, потому что даже не знала, в какое слово упаковать свои мысли, чтобы они не прозвучали вопиюще, уж тем более прямо в церкви. Окруженная этими же священными текстами, о которых вела речь. Беспокоясь, как бы отец не уточнил «а не что?», она только поджала губы. Отец выждал немного, давая ей время сформировать продолжение, чего так и не произошло. В голубых глазах — не осуждение, а понимание, на грани снисхождения, и это было хуже, чем если бы он совершил невозможное и открыто разозлился. Тошно. — И в чем же тогда их смысл? В чем смысл веры, если обращаться к ней только когда это удобно? Брать только выгодные постулаты, а в других случаях отбрасывать, потому что считаешь, что твое собственное мнение ближе к правде. — «Выгодные»? — выцепила наиболее поцарапавшее слух слово. Когда это вера вовсе бывала выгодной… Его это уточнение не подбило, он спокойно направил рассуждение в это новое ответвление, отвечая: — Я посоветовал миссис Шарп перечитать, что говорится в Евангелии от Матфея о значимости малых созданий в глазах Господа. И ты вполне можешь тоже апеллировать к его десятой или двадцать пятой главе. Или к двенадцатой притче Соломона, или к десятому стиху сто сорок восьмого псалма — что угодно, если миссис Шарп снова поднимет этот вопрос и попытается надавить на твою совесть. Но тебя саму не будет гложить, если после этого, попользовавшись божьим словом, в остальных вопросах ты пойдешь и будешь поступать, как хочется тебе? Вырывать людям глаза, например. И нести их на могилы сатанисток, покончивших с собой. И вот вдруг нечто уже совершенное, казавшееся правильным, слегка утратило свою непреклонную твердость. Не крошилось и не осыпалось, но стало опасно шатким. Боже упаси, чтобы обрушилось с концами. А отец словно бы того и добивался, не желая на этом заканчивать: — Или пойдем от обратного. На секунду предположим, что я был бы иного мнения насчет Фокли. Поставил бы покой Шарпов выше её здравия. И это, несомненно, было бы тяжелым для меня решением, в том числе потому что противоречило бы моим прежним убеждениям. Но я бы считал, что так правильнее. А по твоему заключению, раз это решение потребовало бы у меня большего усилия воли, чем следование вере, его можно было бы назвать добродетелью. Не так ли? Ей стоило привыкнуть. За весь двадцать один год жизни привыкнуть к тому, как отец умел обращаться со словами. У него никогда не было пророческого огня в глазах, пыла фанатизма, исторгающегося на прихожан с кафедры святой лавой. Иногда послушаешь некоторых проповедников и выходишь из церкви выжженным, как будто уже заставили расплатиться за все грехи, за само только своё по умолчанию грешное существование. Отец всего на двадцать пять лет её старше, а ощущение, словно прожил несколько жизней и действительно говорил устами Господа. Терпеливого и справедливого, в меру хладнокровного. Не требовал мгновенного покаяния. Не ломал словом и взглядом. Утешал, но не давал иллюзию решения всех проблем взамен за праведность. Не торговал чудесами. Деликатно вел к ясности, чтобы человек сам узрел. Только вот сейчас — не ясность, а какая-то тина, из которой София, на этот раз, не выбиралась благодаря его речам, а лишь путалась больше. Всё сводилось к тому, чтобы внимать библейскому канону. А библейский канон не давал ответы на всю ту безобразность, что творилась у неё на душе. Уже давно, по правде, а теперь только крепла и планомерно сводила её с ума. Отец заметил её отрешённость. Ступил ещё ближе, ласково положил обе ладони на её плечи. — Я не пытаюсь сказать, что ты не права. Это сложный вопрос, противоречивый, и отрадно слышать, что ты стараешься познать все тонкости нравственности. Но это русло мыслей — очень скользкая дорога, София. Зло всегда ищет себе путь через прорехи неуверенности. И всегда имеет много лиц — включая лик мнимой добродетели. Я всего-навсего не хочу, чтобы ты позволила ему себя обмануть. Что-то он разглядел через свои очки в её глазах, так и не переменившихся, смотрящих на него понуро. Вздохнул, немного склонил к ней голову и отечески коснулся губами её лба сквозь челку. И даже в этом отеческом жесте София не почувствовала отеческого участия. Он был преподобным, святым отцом, настоятелем, пастором, но не… папой. Даже звучало странно. Очень, очень странно. Язык бы не повернулся его так назвать, как будто это было бы неуважением, если не сказать оскорблением. Конечно, он не стал бы целовать в лоб никого из прихожан, но отнесся бы ровно с той же обходительностью, с теми же терпением и тактом. Заботился о всех своих божьих детях одинаково, разве что к родным был строже, потому что на нём — бремя их воспитания. В остальном его безграничная любовь к людям была равномерной. А любить всех — значит… — Ты же знаешь, что всегда можешь прийти ко мне, если тебя что-то терзает? — уточнил он, уже отстранившись и снова заглянув ей в глаза сверху вниз. Прийти к нему. Как пришла, когда пыталась открыть ему правду о колдовстве? Ей и в мыслях-то не стоило этого припоминать, потому что держать обиды на близких тщедушно и бессмысленно. Уж вслух тем более. Поэтому в ответ — только её робкий кивок. Отец отпустил её. Сам задержался в сакристии, потому что нужно было продолжать готовиться к утренней службе. Изначально София, когда только шла сюда, планировала после разговора с ним остаться и помочь с чем-нибудь, но почему-то вместо этого ноги молча потащили к дверям. Чтобы выйти из церкви — впервые — без облегчения, зато с ещё большей тяжестью. *** Ей казалось, что как только колдун перестанет вторгаться так часто в её будни, она вернётся к заветному покою. Но стоило ему правда пропасть, как неприятности повалились одной за другой. Разногласия с миссис Шарп в итоге сложно назвать проблемой — как возникла, так и исчезла, вопрос обговорен с отцом, а значит решен. Просто неприятно, что подпортились отношения, от такого же всегда осадок. Зато другой гость, терпеливо ждавший своей очереди и вскоре постучавший в её жизнь, решил скрасить ей дни куда значительнее. Нужно было предвидеть, что это случится. Снова на работе — София обслуживала одну из покупательниц, когда колыхнулся колокольчик над дверьми, оповещая о приходе ещё одного. Или, вернее, двух, как она заметила уже позднее. Пока не замечала. Упаковывала покупаемый старушкой набор для вышивки крестиком. Оборачивала его в крафтовую бумагу, уже выверенными движениями загибая края и закрепляя полосками скотча. Только отдав готовый подарок с пожеланием хорошего дня, скользнула беглым взглядом по очередным посетителям, блуждающим между стеллажами. Двое мужчин. Один повыше, другой пониже. Тот, что выше — полноватый, лысый, зато с бородой. У второго прическа ежиком и мелкие черты лица. Ничего сильно необычного, казалось бы. Мужчины в рукодельном магазинчике — не такая уж редкость, как могло бы показаться. Случалось, что грозного вида грузчик консультировался насчет типов бисера или угрюмый финансист неловко просил показать, как сделать французский узелок на изделии. Не говоря уж о мужьях, отцах, сыновьях, которые покупали что-нибудь не для себя. Но обычно София их знала. Лично или хотя бы видела в городе, могла смутно нашарить в памяти лицо. А эти двое… вряд ли же они ехали в какую-то даль ради именно этого магазина? Учитывая, что в округе полно городов с ассортиментом куда менее скромным. Стеллажи теснились замысловатым, плотным образом, и чтобы высмотреть, что за ними происходит, в нескольких углах висели зеркала — обычное дело. Охватывали слепые зоны, чтобы предотвращать воровство. В Даллхеме такого практически не случалось, да и кому, в частности, нужно красть нитки с иголкой, поэтому зеркальные поверхности здесь чаще использовались лишь для понимания, остался ли ещё кто в магазине. Сейчас они выручали тем, что, обслуживая уже следующего покупателя — куда более медленными и куда менее складными движениями, — София посматривала на незнакомцев. Они ведь явно… ошивались, а не искали что-то целенаправленно. Прямо как школьники, зашедшие погреться и порассматривать товары, не собираясь ничего покупать. Потрогали ткани. Помяли в ладони, как игрушку, плотные клубки пряжи. В шутку — наверное, в шутку — один на другого замахнулся спицей и остановил только у шеи, чем снискал от того на себя короткую брань. Школьников София бы попросила не баловаться. Тут — молча, настороженно наблюдала. И только когда в короткой очереди на кассу оказалась прореха, нырнула под высокую стойку. Под ней, под столом, ютился рюкзак, из которого София тихо вытащила револьвер. Засунула за пояс, прикрывая свитером, и уже через мгновение — снова за стойкой как ни в чем не бывало. Да, было бы неблагоразумно устроить пальбу среди дня, на рабочем месте, ещё и из незарегистрированного оружия. Да, у неё паранойя. Но такова уж жизнь теперь. Никогда не знаешь, не окажется ли какой незнакомец колдуном, сектантом или Бог весть кем ещё, поэтому от хотя бы иллюзии контроля над ситуацией было намного спокойнее. А количество посетителей редело. Их без того было немного, так они ещё и стремительно утекали, либо же Софии казалось, что время побежало быстрее. Когда она обслуживала последнего — последнего перед тем, как останется она одна с теми двумя, — нарочно оттягивала этот момент, бессовестно задерживала покупателя чрезмерными уточнениями, крала у него лишние минуты времени, лишь бы. Лишь бы зашел за это время кто-нибудь ещё, лишь бы они сами всего-навсего ушли. Лишь бы свалилось на голову любое чудо. Но приковать покупателя к стойке не выйдет, и всё, что ей оставалось, это хвататься взглядом за удаляющуюся спину, выходящую за дверь. Убедить, что ли, миссис Шарп нанять всё-таки кого-нибудь охранником. Чтобы ей тут не одной… Но прежде ни разу подобная мера не требовалась, а любые просьбы Софии теперь будут перебраны миссис Шарп с особым скептицизмом. Прошелестела трель колокольчика, и эта невинная мелодия стала как будто бы сигналом. Чтобы тот, низкий, глянув на дверь и убедившись в услышанном, вдруг резко поменял прежний маршрут от полок до полок — к стойке. Без товаров, очевидно. Не покупать. Взгляд — исключительно на неё. Всё внимание на неё, и она не могла отделаться от ощущения… — София Энн Хоторн? — с каким-то довольством растягивая слоги. Желудок вдруг прилип к позвоночнику. О, Господи. Есть ли смысл врать… София еле-еле вернула контроль над мышцами вмиг застывшего лица, чтобы заставить себя вежливо улыбнуться. — Чем-то могу помочь? Вряд ли выбором ленточек и блесток для скрапбукинга. Кто бы вовсе мог обратиться к ней полным именем? Ни с того ни с сего? Когда уже эта нескончаемая череда знакомств с сомнительными личностями прервется? Подобная официальность на секунду навеяла глупую мысль о полиции, потому что эта перспектива тоже её преследовала, эта нависшая туча соучастия в преступлении. Мучила тревога, что вот-вот её уличат в убийстве, в любой момент. Нацепят наручники и за решетку, молить в грязных стенах камеры Бога о милосердии. Но эти двое не выглядели стражами порядка. И возникла в голове иная версия. И, кажется, верная. — Мы тут заскочили передать привет, — криво улыбнулся он, раскинув локти на стойке и подперев кулаком подбородок. Заполняя паузу, скрипнула ткань его куртки. — От мистера Стивенса. Револьвер под боком мгновенно отяжелел. Или это, может, задубели у неё собственные кости от напряжения, наравне с тем, как полыхнула воспоминанием рука, от отпечатка прикосновений к которой она чудом избавилась. Далеко же их занесло, чтобы всего-навсего заскочить… Тот намек на её улыбку уже, конечно, исчез, и непонятно чем её заменять. Как реагировать. Что спросить и как понять, что им — ему — от неё нужно. Мужчина любезно посвятил её в суть дела без наводящих фраз: — И поинтересоваться заодно, когда донесешь наконец-таки те семьдесят фунтов. То ли поднять брови, то ли нахмурить. Так и не выбрала, поэтому лицо всё ещё оставалось неподвижным, только шевельнулись губы в негромком вопросе: — Ту… скидку? — Какую скидку? Абсурд какой-то. Не сумасшедшая же она. Низкий посмотрел на своего напарника, разглядывающего в этот момент упаковку вышивки с котятами. — Не припоминаю, чтобы мистер Стивенс славился скидками. А ты? Тот повернул голову, отрицательно поджал вниз уголки рта. Нет, это просто смешно. — Должно быть, мистер Стивенс сделал исключение, — держалась София невозмутимо. — И за что же? «За красивые глазки», но так им не ответишь. А домыслы из-за её неответа были ещё противнее — мужчина ещё раз неприятно ухмыльнулся, кажется, представляя во всех деталях, почему и за что могли бы сделать ей скидку. — Ну, может, есть хотя бы какой-нибудь до-го-вор? — прочитал он по слогам, рисуя в воздухе пальцами обеих рук прямоугольник, словно бы объяснял слабоумной, какой и мог её считать вполне. Юная девица, так ещё и блондинка. Чересчур прочная связка стереотипов. — Знаешь, такая бумажка, где это было бы прописано? В подполье оружейной торговли вообще составляются договоры? Или он просто её высмеивает? Ещё более непонятным было другое. Непонятным и наиболее пугающим, потому что от этого могли зависеть совершенно разные вариации исхода для неё. Стивенс им о «скидке» не сказал или правда забыл? Или это всё — его же махинации? Только в чем суть… Для него это должно быть мелочью, для людей его достатка — вероятно, как один поход в хорошее заведение, и то, не по торжественному поводу, а чтобы перекусить между делами. Отправлять ради этого двух своих подопечных, чтобы?.. Чтобы что? — То есть мне нужно просто завезти в бар семьдесят фунтов стерлингов? — уточнила она, настороженно ища подводные камни. Это ведь не проблема. София их не потратила, отложила, не желая даже прикасаться и вспоминать. Так и знала, что не нужно было брать вовсе. Но так хотелось в тот день уже поскорее выбраться… — Ой, ну, скажешь тоже. Семьдесят фунтов было в тот день, когда ты должна была заплатить… сколько? Пятьсот, кажется? А сколько уже прошло? Вот и камень. Нашелся. У Софии вырвался смешок, и взгляд устремился к потолку — она осознавала теперь, в чем дело. Усмехаясь, кивнула, то ли своим мыслям, то ли ему, ещё секунду помедлила и наконец смиренно выдала: — Сколько? — Так-с… ну, прошло дней десять, если не ошибаюсь. По пять процентов сверху за каждый просроченный день. — Пять процентов от «скидки»? Он фыркнул. — Обижаешь. Ты за детсадовца мистера Стивенса держишь? От всей суммы, конечно. То есть… кроме этих злосчастных семидесяти фунтов… она сверху должна заплатить ещё двести пятьдесят? Триста двадцать — если в сумме со «скидкой»? — Занятная, выходит, математика, — сухо отозвалась она. — И не говори. Какая же тошнотворная улыбочка. Ему-то подобная формула была в радость. Не исключено, что зарплата ему шла именно что из этой казны, собранной на таких вот дурачках. А если бы согласилась тогда всё же на мерзкое, немыслимое согрешение, которое Стивенс предлагал, распуская руки, заплатила бы всего триста тридцать, получается. «Две трети от цены», как он тогда сказал. В этом всё дело? Месть за то, что ему отказала, — все-таки протрезвел и решил реабилитироваться? Подпортить ей жизнь? Иначе она не видела причин в такой мелочности. Даже эта сумма для Стивенса не могла быть значимой. Уже не семьдесят фунтов, да, но всё-таки и не какие-нибудь тысячи или миллионы, чтобы вцепляться клещом. А по-другому и не назвать, если учесть: — В общем, мистер Стивенс ждет, так что ты не задерживайся. Счетчик-то не стоит. Каждый день — ещё пять процентов, ты же поняла? О, она поняла. Даст себе хотя бы три дня на то, чтобы найти деньги, и нести надо будет уже почти четыре сотни в совокупности. Что, если не принесет вообще? Явно же не обратятся в полицию за неуплату, как и не обратится она тоже, потому что это то же самое, если бы человек позвонил и сказал, что у него украли наркотики. Справедливости не найдешь, всё сплошь в вырытых самолично ямах. Судя по всему, именно там София и окажется. Где-нибудь в канаве близ Бирмингема, расчлененная на кусочки. Или на дне того самого прелестного водоема, где покоился кейс. Провожая взглядом уже сердечно распрощавшихся с ней мужчин, София всё поверить не могла. Несуразица. Такая несуразица. Она могла бы купить револьвер у кого угодно ещё. У кого угодно. А попала к кому-то, кого — Господи, прости — задело её целомудрие. Или он так со всеми? Нет, со всеми не мог, иначе оружие у него попросту перестали бы покупать, никто не шагнул бы дважды в один и тот же капкан. С уважаемыми личностями он ведет дела, вероятно, совсем по-другому. Но София… Просто София. Легкий, наивный источник дохода. Подцепить на крючок и вытягивать деньги, ничего для этого не делая. Отсиживаться в баре, глотать таблетки и щупать беспомощных девочек. За пару дней можно постараться найти всю сумму, не настолько она неподъёмная, чтобы это было чем-то фантастическим. Это по-прежнему лишь часть зарплаты кого угодно, кто не отсиживается за кассой крошечного магазина. Занять у кого-нибудь… или попросить у миссис Шарп выплатить ей авансом, а она поработает какой-то период бесплатно. Но после недавнего? Снова София напарывалась на выстроенную ею же стену. Занять у других, едва ей знакомых людей? Влезть в долги. Чего она не хотела, но тут у неё нет даже недели, которая была, когда она бегала с антиквариатом. Нужно просто остановить поскорее счетчик, отмучиться и разбираться дальше без спешки. Но правда ли получится? Вот так просто? Или Стивенс выдумает что угодно ещё, во что её можно ткнуть, чтобы не отпускать так быстро? Скажет, что пока она везла, «процент» вырос. И нужно будет привезти ещё. А за это время вырастет ещё больше. И так до бесконечности. Играться с ней, глупой, ничего не смыслящей в аферах дурочкой, просто потому что может. Возможно, даже если бы она и не брала эту злосчастную сдачу, он бы все равно нашёлся, как выбить из неё больше оговоренного. Сказать, что она сама изначально заявляла о семистах фунтах, не о пятистах. О тысяче. Что бы она сделала? Никаких договоров, никаких доказательств, всё условно, Боже, она просто идиотка. Несмотря на беснование мыслей, внешне София никак их не проявила. Ничего не ударила, не сломала, даже не хотела. Только разместила локти на стойке и устало положила на них подбородок, словно бы всего-навсего вымоталась на смене. Потому что, как ни взглянуть, заслужила. Не только своим простодушием, но и прочими грехами — ей уж явно должно было прилететь что-нибудь за содеянное с Кроуфордом. Чаша весов всегда пребывала в балансе. Удалось найти убийцу Кристофера — значит, вот ей и новое испытание, взамен на растраченный до дна запас удачи. Вот и Божья кара. *** Уже столько часов прошло, она всё ещё об этом думала. Трудно не думать. Плодотворнее было бы уже искать деньги и попутно же искать выход, но давила на горло какая-то удавка беспомощности. Связана по рукам и ногам — что ни делай… без толку. А альтернатива? Пойти и сказать, что не собирается подстраиваться под его уловки? Тогда из бара она уже точно так легко не выберется. «Красивые глазки» не спасут. София всё не могла заснуть, лежала в темноте и смотрела в потолок, продолжая снова и снова прокручивать в голове эту бессмыслицу, в которую её так нелепо угораздило. На ровном месте… Захотела чувствовать себя защищенной. Револьвер ещё ни разу и не ранил никого, а она всё продолжала за него расплачиваться. Пригодился лишь единожды и даже при этом не выстрелил. Вернуть его, может? Вернуть и забыть? Можно считать, арендовала его на неделю за полтысячи фунтов. Временный муляж для запугивания. Но он ведь ей нужен. Неизвестно, в какой момент этот тревожный период неопределенности — очередной — оборвется внезапным — очередным — появлением колдуна. Он тела людей растворяет в пыль за секунду, что ей делать, если у неё даже пистолета не будет? Легко же ему живется. Взмахнул палкой — и нет проблемы. Ещё взмахнул — и нет даже трупа. Не говоря уж о простой способности заставлять людей забывать. Если бы она могла только стереть себя из памяти Стивенса и его посыльных… или и это — грех? Вмешательство в разум человека? Противное Богу действо. Что бы она ни сделала, нарушит его порядки. Со вздохом она натянула одеяло на голову, прячась от мира, ставшего вдруг слишком тяжелым. В какой момент всё пошло под откос? Когда решила сыграть в детектива, вместо того чтобы как угодно избавиться от колдуна, или ещё раньше — когда выжила? Единственная, и пока Тернеры — вероятно — блаженствовали в раю, ей жить и волочить эту телегу проблем, которым не видно конца. Она любила Господа, но он иногда настолько жесток к своим детям, что хочется взвыть. Иисус страдал, и ей страдать. И не жаловаться, потому что жалость к себе непродуктивна и элементарно утомительна. Когда эти мысли, зыбучие, мягко и медленно обволакивающие, стали уже затягивать её в сон, её выдернул стук. По двери? Нет, не по двери. По стеклу, если ей не показалось. София нахмурилась и неохотно стянула одеяло, чтобы вслушаться без дополнительного слоя преграды. Стук не прекращался. Дробью — стук-стук-стук, — чересчур быстрой, чтобы это стучал человек. Словно бы дятел. Или еще кто… имеющий клюв. Знак от высших сил, чтобы завязывала с неподобающими размышлениями? София повернула на подушке голову к окну и увидела там, по другую сторону, овальное пятно, практически сливающееся с темнотой на фоне. Огромное. В половину её окна, хотя оно, справедливости ради, само по себе небольшое. Несколько секунд она предпочла считать, что ей это мерещится. Лежала и ждала, когда морок, навеянный переутомленным мозгом, рассеется. Не рассеивался. Стучал и стучал, настырно, и такими темпами скоро услышат даже родители через стенку. Ей пришлось всё-таки сесть, выпутаться из одеяла и босой пройти к очередной загадке её странных будней. Свет не горел и стекло не отражало внутреннее убранство комнаты, поэтому овальный гость проступал отчетливо со всеми его черно-серыми перьями и двумя горизонтальными пучками на голове, напоминающими хмурые брови. Сверлил её темно-оранжевыми глазами как будто… недовольно. Хоть уже и привлёк её внимание, но стукнул клювом по окну ещё раз. Что ему надо? София видела несколько раз за жизнь сов в лесу, но это были самые обычные небольшие белые сипухи, а не эта угрюмая, зловещая громадина. И с чего бы ему рваться в дом? Знамения и суеверия — это что-то языческое, и лучше бы не надумывать себе ничего, но всё равно… не по себе. Совы по Второзаконию — нечистые птицы. По Исайе и Иову — символ запустения, одиночества и разрушения. Ей не хотелось впускать в дом запустение, одиночество и разрушение. И София проигнорировала бы. Ушла бы обратно в постель, накрыв голову подушкой, чтобы не слышать навязчивый, стучащий по нервам звук. Но уже практически развернувшись, уже сделав крошечный шаг спиной назад, — заметила мельком белый штрих на когтистой серой лапе. Кусок… бумаги? Не зацепившийся случайно. Нарочно привязанный. Возможно, София окажется в психиатрической лечебнице куда раньше, чем предполагала. Какого уже только рода дикости она не видела за эти месяцы, и если бы не они, точно уверилась бы сейчас в своем полоумии, но вместо этого она спокойно — словно бы ничего необычного — подцепила оконную раму и потянула наверх, открывая. Обдало тут же ночным морозом. Ежась, София только лишь со слегка приподнятыми бровями наблюдала, как филин непринужденно — и нагло, откровенно нагло, в развалочку — перешагивает с внешней части подоконника на внутреннюю. Тянуть к нему руку… страшно. Отцапает этим крепким клювом ей полкисти, и ради чего? Ради утоления любопытства. И игры на предчувствии, разумно подсказывающем, что уж после всего этот внезапный гость с запиской на лапе не мог быть простым совпадением. Пальцы от холода начинали мерзнуть, а закрывать окно и запирать наедине с собой птицу желания не было, поэтому София всё-таки пересилила себя и аккуратно потянулась к завязкам. Поглядывала на яркие глаза, следила за реакцией. Никакой — он стоял смирно, позволяя ей беспрепятственно отвязать послание. София оттого настолько осмелела, что, не представляя, чем руководствуется, даже провела нерешительно пальцами по мягким перьям, приласкать и задобрить. Всё-таки живое существо. Не оценившее жест участия. Ужалило короткой болью, и рука метнулась рефлекторно ко рту, прижать к губам палец, где надорвалась острым клювом фаланга и пускала теперь маленькой ранкой кровь. Филин же, явно довольный своей мелкой подлостью, важно отвернулся от неё и вылетел обратно в ночь. Несколько секунд растерянности София всё так и провожала взглядом уменьшающуюся точку в небе. Наконец, задвинула окно обратно вниз. Взглянула ещё раз на саднящий укус, качнула головой и развернула сложенный в три сгиба кусок бумаги. Слова внутри — не из-под ручки или карандаша. Кажется, выведенные пером: Я помню, что ты у нас отъявленная тусовщица, но ничего не планируй на эту пятницу. Загляну ближе к ночи. И подыщи себе из одежды что-нибудь потемнее. Ни обращения, ни подписи. Три предложения незнакомым почерком, и всё равно прозрачнее некуда, кто адресант. Не захотевший, стало быть, лишний раз усердствовать и заявляться лично, просто чтобы оповестить о завтрашней встрече. Удивительно, что вообще оповестил. А почему не голубем? Не вороном, не адским псом? В совах какой-то сакральный смысл или просто «потому что»? И вовсе… «загляну»? Сюда? Не к фургону — к ней домой? Ночью, Господи-Боже? Ещё это «подыщи себе из одежды» — он, значит, снова заберет её куда-нибудь, но куда на этот раз, если со списком покончено… Целый вихрь мыслей. Включая тревогу напополам с недоумением, как он собирается заявиться, пока дома её семья? Или всё, игры закончились — убьет? И родителей, и братьев, и её, а одежда потемнее означала бы заведомый траур, но к чему тогда было соглашаться с тем, что она всё ещё ему нужна… Или уже сам всё разрешил?.. Нет, он бы не стал тогда предупреждать её о том, что собирается устроить резню. Если только это не для пущего эффекта, потомить жертву в ожидании. Сутки? Томить всего лишь сутки? Мелковато для его садистских забав… И где-то в этом клубящемся мотке вопросов — нечто совсем мелкое. Едва уловимое, ускользающее и неприятное для осознания, но всё-таки отдаленно похожее на… облегчение. Искаженное его подобие. Ослабление удавки на шее, хотя должно же быть совсем наоборот. Во всяком случае, в отличие от всех прочих её проблем, колдуна хотя бы всегда можно просто застрелить без зазрения совести.